Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава III. Капитан «Консепсьона»

«Поистине удачно назвали его Тихим, ибо за все это время мы не встретили ни одной бури», — писал Антонио Пигафетта, любознательный молодой человек, который поступил на флагманский корабль сверхштатным, без жалованья, лишь бы отправиться в это плавание. Матросы на «Консепсьоне» уже начали жалеть своих товарищей на «Сан-Антонио»: в Испанию-то они, может, и вернутся, но зато не увидят сказочных островов. Ведь вначале все складывалось удивительно удачно: плавание по такому спокойному морю было детской игрой для людей вроде Эль-Кано, привыкших к кантабрийским штормам. Затем потянулись бесконечные однообразные дни, когда последние горстки риса приходилось варить в воде, на треть разбавленной морской, а пресная: вода стала такой, что, «поднося ее ко рту, приходилось закрывать глаза, чтобы не видеть зеленой тины, и затыкать нос — до того она воняла»[72].

В течение трех месяцев океан был действительно мар пасифико[73], но только в том, что касалось погоды. А в остальном никогда не бывало более тяжкого плавания. Моряки изнывали от жажды, болели цингой, ели сухари, смешанные с крысиным пометом, а потом и кожу, срезанную с реев, но, подчиняясь беспощадной решимости своего непреклонного начальника, все плыли и плыли по неведомым водам вперед, к Молуккским островам. Когда, наконец, дозорный (баск из Наварры) крикнул: «Земля!», то, по словам очевидца, «все на палубе словно обезумели, а когда он крикнул, что видит парус, они посулили ему золота на сотню дукатов»[74].

6 марта 1521 года они высадились на острове Гуам в группе Марианских островов[75] и впервые почти за сто дней запаслись провиантом. Было бы нелепо считать, что одни народы переносят голод тяжелее, чем другие, но все же для басков, постоянно занятых заботами о пропитании, воспоминание даже о скромной лихии, всеми презираемой рыбе-собаке, или еще менее удобоваримой рыбе итхукии, должно быть, становилось истинной мукой в те дни, когда крысы и опилки считались лакомством. Болезнь Эль-Кано в последние месяцы плавания явилась следствием недоедания и цинги во время тихоокеанского перехода. Наверное, на всю жизнь запомнил он вкус первого глотка свежей пищи, съеденной на Гуаме.

Зоркие островитяне издалека заметили испанские корабли и с невероятной быстротой понеслись к ним навстречу в маленьких пирогах с косым парусом из пальмовых листьев и бамбуковым балансиром. Они окружили эти первые суда из Старого Света, предлагая в обмен на железо рыбу, кокосовые орехи, бананы и бататы. Встреча с низкорослыми островитянами не могла не произвести впечатления на Хуана-Себастьяна и его товарищей, так как последним человеком, которого они видели (если не считать их спутников), был патагонский «великан».

От Марианских островов три корабля Магеллана направились к Филиппинам, где сперва сделали остановку у острова Хумуну, а потом у Масавы. Два дня спустя, 31 марта 1521 года, в пасхальное воскресенье, исполнился ровно год с того вечера, когда Эль-Кано после торжественного богослужения в бухте Сан-Хулиан получил инструкции от капитанов-мятежников. И теперь, когда он сошел на берег Масавы, чтобы вновь присутствовать на пасхальной службе, его одолевали странные мысли.

Здесь Магеллан, воздвигнув крест и поместив под ним флаг с гербом Кастилии, заключил для Испании первый тихоокеанский союз; отныне Масава официально причислялась к владениям короля Карла. За торжественной церемонией последовали танцы и музыка, причем нам известно, что по приказу капитан-генерала местных жителей развлекали эспада данса — баскским танцем с мечами. Если была выбрана бискайская его форма, то Эль-Кано вряд ли принимал в нем участие; если же остановились на гипускоаиском эспада данса, гораздо более сложном, то весьма вероятно, что «капитаном» в нем был Хуан-Себастьян, как старший чином среди офицеров-басков флотилии. Потом начался пир, и, смакуя дичь, молочных поросят, пальмовое вино и «фиги длиной в фут», как назвал в своем дневнике бананы итальянец Пигафетта, моряки почувствовали, что действительно достигли райских островов. Однако многим из них недолго суждено было наслаждаться подобным блаженством на Масаве и на острове Себу, куда затем направилась флотилия. Мартин де Баррена, единственный баск, назначенный на «Сантьяго», скончался, так и не оправившись после страшного перехода через Тихий океан. Мартин де Баррена был родом из области, соседней с той, где жили предки Эль-Кано, так что скорее всего Хуан-Себастьян хорошо его знал и, возможно, сам завербовал его в плавание. Баррена и плотник-бискаец были погребены посредине базарной площади Себу в земле, освященной для этого случая. Таким образом, первыми европейцами, похороненными на Филиппинах, оказались два баска.

Себу был вторым островом, который вступил в союз с Кастилией, после того как его жители были формально обращены в христианство, и Магеллан назначил его раджу верховным правителем всех остальных островов. Однако остров Матан не пожелал признать главенство Себу, и его царек отказался выплатить сполна наложенную на него дань. Дальнейшие действия Магеллана были продиктованы двумя главнейшими чертами его характера: во-первых, он непоколебимо верил в то, что в любом своем предприятии смело может рассчитывать на помощь свыше, а во-вторых, не умел отступать от раз принятых решений. Магеллан не согласился на предложение царька выплатить часть дани, хотя это позволило бы начать переговоры; вместо этого он единолично решил предпринять карательную экспедицию на Матан и вопреки настояниям своих офицеров возглавил ее сам. Такая непреклонность в соблюдении буквы закона стоила ему жизни — 27 апреля в сражении на Матане Магеллан был убит. Таким образом, он сумел осуществить лишь две из четырех своих главных целей. Он открыл пролив, носящий теперь его имя, он обеспечил Испании вассальную зависимость островов со значительными природными богатствами и распространил христианство в землях, дотоле неизвестных Западу, но ему так и не удалось добраться до Молуккских островов, и он не вернулся к своему государю с кораблями, нагруженными пряностями.

Эль-Кано не участвовал в экспедиции на Матан, так как был в то время болен. В показаниях, которые он давал по возвращении в Испанию, он указал, что недовольство против адмирала было вызвано главным образом заменой испанских капитанов португальскими. И вое же после гибели адмирала участники экспедиции выбрали командующими флотилией двух его соотечественников — капитана Серрана и Дуарте Барбозу. Следует, однако, принять во внимание, что из трех оставшихся кораблей один был флагманом, всегда сохранявшим верность Магеллану, на «Виктории» было относительно много португальцев, а «Консепсьоном» после мятежа командовал португалец, и на этот корабль перешла часть команды с затонувшего «Сантьяго», который неизменно поддерживал адмирала.

Барбоза жестоко обращался с молодым рабом Магеллана Энрике, толмачом экспедиции, и это стало причиной новой трагедии[76]. Энрике отомстил своему мучителю, внушив правителю Себу недоверие к пришельцам. Прежняя благожелательность правителя и его советников теперь сменилась подозрительностью. На пиру, устроенном в честь двух капитанов и их друзей, оба они и еще двадцать пять участников экспедиции были убиты. В этой резне Эль-Кано потерял близкого друга — Андреса де Сан-Мартина, ученого-космографа и одного из лучших кормчих флотилии.

И тут Эль-Кано вновь предстает перед нами как избранник судьбы. Его нелады с законом после североафриканских походов не помешали ему попасть в экспедицию Магеллана, его не казнили в Сан-Хулиане, он не погиб на Матаие, он не был убит во время пира на Себу. Судьба словно берегла его для свершения бессмертного подвига.

Новым капитан-генералом стал португальский кормчий Карвалью, а Эль-Кано на короткий срок оказался капитаном «Консепсьона»[77]. Однако командовал он им не более суток, так как сразу же после резни на Себу, когда флотилия со всей возможной быстротой покинула этот остров, Эль-Кано объявил, что «Консепсьон» не может продолжать плавание. Но чтобы не оставлять обреченный корабль в добычу врагам-островитянам, Хуан-Себастьян рекомендовал уничтожить его. В ночь на 2 мая команда подожгла «Консепсьон».

Какие чувства обуревали Эль-Кано, когда он смотрел, как из трюма его корабля повалил черный дым, а потом взвились яркие языки пламени? Корабль — зачинщик мятежа, на чьей палубе шептались кучки заговорщиков, которые затем по распоряжению самого Эль-Кано спустили шлюпку и под покровом ночи присоединились к другим мятежникам, — этот корабль теперь погибал в огне, словно искупая свое участие в сан-хулианском мятеже. Корабль, которым несколько кратких часов командовал Хуан-Себастьян Эль-Кано, превратился в обугленный остов. Из пяти судов, покинувших Испанию два с половиной года назад, осталось только два: «Тринидад» и «Виктория».

Эль-Кано стал теперь штурманом «Виктории», капитаном которой был Эспиноса. Карвалью оказался очень плохим флотоводцем. Вместо того чтобы идти прямо к Молуккам, он бесцельно кружил среди островов Филиппинского архипелага, а уже наступал сезон дождей, который в этих краях обычно сопровождается внезапными бурями. Во время этих блужданий европейцы часто встречали балангейс — быстрые легкие лодки с глубокой осадкой и большим числом гребцов, ритмично работавших веслами в такт пению особого певца. Над ними на тростниковом настиле стояли воины, управлявшие большим квадратным парусом, натянутым на двух бамбуковых шестах. Эти беспалубные скорлупки не тонули даже если во время бури их захлестывали волны: пока гребцы вычерпывали воду, лодку поддерживали два широких балансира.

Когда корабли покинули Филиппины и уже приближались к Брунею на Борнео, «небеса, — сообщает Пигафетта, — потемнели, а затем на наших мачтах вспыхнули огни святого Эльма», ободряя моряков и внушая им надежду на спасение, как это бывало и во время перехода через Атлантический океан. На следующий день раджа острова прислал к пришельцам прау — малайскую лодку, украшенную золотом; на носу ее вился бело-голубой флаг, древко которого венчал пучок павлиньих перьев. Под звуки дудок и барабанов посланцы местных вождей преподнесли Карвалью, Эспиносе и Эль-Кано чаши с бетелем и арекой[78], весьма ценимыми местными жителями, которые постоянно их жевали. Испанцам, однако, этот подарок вряд ли пришелся особенно по вкусу: толченые орешки арека, смешанные с известью и завернутые в пальмовые листья, сильно опаляли нёбо, слюна становилась кроваво-красной, и первые попытки европейцев перенять этот обычай нередко кончались тяжелыми ожогами рта. Куда больше должны были им понравиться клетки с домашней птицей, связки сахарного тростника и рисовая водка, которой кое-кто из команды не замедлил упиться. Поскольку островитяне оказали им столь дружеский прием, Эль-Кано в сопровождении еще семи человек отправился на берег с подарками для раджи, «состоявшими из платья зеленого бархата, сшитого на турецкий манер, кресла, обитого фиолетовым бархатом, пяти локтей красного сукна»[79] и других предметов; для супруги раджи они взяли «три локтя желтого сукна, пару посеребренных башмаков и серебряный игольник, полный иголок»[80].

Впервые в жизни Эль-Кано довелось сесть на слона, «покрытого шелковой попоной», перед которым шествовало двенадцать человек, несших подарки. Эль-Кано и его спутники направились в дом первого министра раджи и убедились, что на этом «языческом острове», лежащем далеко за пределами привычного им мира, существуют удобства и роскошь, какие нелегко было бы отыскать даже в самой Испании, не говоря уже об условиях жизни на их обветшавших и потрепанных кораблях. В эту ночь они впервые после почти двухлетнего плавания наслаждались сном «на шелковых матрасах, набитых хлопком, и на простынях из камбейского полотна».

На следующий день Хуан-Себастьян и его друзья вновь взобрались на слонов и поехали во дворец раджи; там они вошли в увешанный шелками парадный зал, «в глубине которого было большое окно, закрытое парчовым занавесом, — рассказывает Пигафетта. — Когда занавес отдернули, мы увидели, что раджа сидит у стола и жует бетель, а рядом с ним — его маленький сын». Вручение даров оказалось далеко не таким простым делом, как на Филиппинах. Приблизиться к радже Борнео можно было, только выполнив требования чрезвычайно сложного этикета, и гостей предупредили, что, кланяясь ему, они должны прежде сложить ладони вместе и поднять их высоко над головой. Потом следовало поднять одну ногу, затем другую, поцеловать свои руки и почтительно протянуть их в сторону властелина. Церемония же передачи слов приветствия радже через целую цепочку придворных, последний из которых сообщал их своему господину через переговорную трубку, вделанную в стену возле трона, по сообщению современного летописца[81], чуть было не рассмешила даже сдержанных испанцев.

Однако им вряд ли хотелось смеяться при мысли о том, какими ничтожными должны показаться их дары по сравнению с золотом, серебром, драгоценными камнями, парчой и шелками, украшавшими этот дворец. Даже в доме министра угощение им подавали на золоте и прекраснейшем фарфоре, а теперь они собирались преподнести самому радже почти точно такие же подарки, какими обходились, имея дело с полудикарями на Филиппинских островах. И действительно, раджа даже не потрудился скрыть свое безразличие к подаркам и, когда их ему подавали, только чуть наклонял голову в знак благодарности. Впрочем, испанцы все же осуществили свою главную цель: Эль-Кано и его товарищи от имени Кастилии заключили дружественный договор с Брунеем и добились торговых привилегий. Затем им подали «легкую закуску с гвоздикой и корицей, после чего занавес был задернут и окно закрылось». Аудиенция окончилась.

Гости были раздосадованы, что им не показали гордость сказочной сокровищницы раджи — «две жемчужины величиной с куриное яйцо и такой совершенной округлой формы, что поставить их на столе так, чтобы они не покатились, никак не удается». Однако Эль-Кано и его спутники утешились, когда вернулись в дом первого министра: там их ждало угощение, воздать должное которому способны только моряки, измученные долгой голодовкой и цингой. «Нам подавали, — рассказывает Пигафетта, — всевозможные мясные кушанья — телятину, каплунов, кур, павлинов — и всякие другие, а кроме того, рыбу разных сортов, так что одних этих блюд было тридцать, а то и тридцать два. Мы ужинали, сидя на земле на пальмовой циновке; каждый глоток пищи мы запивали рисовой водкой из маленьких фарфоровых чашечек величиной не больше яйца. Ложки были похожи на наши, но сделаны они были из золота».

После этих райских трапез Эль-Кано пришлось взяться за неприятную работу — нужно было проконопатить корабль. «Виктория» дала течь, еще не добравшись до Борнео, и теперь ее штурману предстояло заняться ремонтом. Замена сгнивших шпангоутов оказалась нелегкой задачей, так как почти все его люди были босы, а землю в лесу усеивали колючки и шипы. Ремонт длился три недели, и все это время испанские корабли стояли у берегов Борнео, так как их отношения с правителем острова оставались дружественными. Однако к концу июля капитан-генерал Карвалью заподозрил недоброе, заметив, что в гавани вдруг появилось множество джонок. Раджа, который действительно подумывал захватить испанские суда, убедился, что застать чужеземцев врасплох ему не удастся, и попробовал прибегнуть к хитрости. Он решил заманить на берег и похитить маленького сына Карвалью, которого тот взял с собой из Бразилии (ребенка этого родила во время одного из предыдущих плаваний капитан-генерала его любовница-индианка). Раджа надеялся таким способом заманить в Бруней большой отряд испанцев, который, по его расчетам, должен был отправиться на выручку мальчика. И вот он послал сказать Карвалью, что его маленький сын очень хочет познакомиться с сыном капитан-генерала — так не пришлет ли он ребенка к нему во дворец?

Испанцам для ремонта кораблей необходим был воск, и поэтому Карвалью согласился на просьбу раджи, но из предосторожности послал мальчика под охраной Эль-Кано[82], а также альгвасила Гомеса де Эспиносы и еще двух человек. Однако мальчик и двое из сопровождавших его людей были схвачены; освободить их Эль-Кано и Эспиносе не удалось, но сами они все же сумели вернуться на корабли. Их трехдневное отсутствие очень встревожило остальных испанцев. Ведь после гибели на Себу значительного числа офицеров потеря такого опытного моряка, как Эль-Кано, была делом серьезным, а тем более теперь, когда стало ясно, что Карвалью оказался никуда не годным начальником. Поэтому благополучное возвращение Эль-Кано обрадовало всех (Эспиноса был солдатом, а не моряком, и хотя позже он был выбран командующим, это объяснялось другими соображениями). Так судьба вновь спасла Хуана-Себастьяна от роковой случайности, которая могла бы воспрепятствовать его будущему триумфу.

31 июля 1521 года «Тринидад» и «Виктория» покинули Борнео. Радже не удалось осуществить свой план: ни один человек не сошел на берег, чтобы сделать попытку освободить пленников. Но и Карвалью не сумел добиться выдачи своего сына, хотя он захватил джонку начальника дворцовой стражи, оставив этого последнего у себя на корабле в качестве заложника. Пиратские замашки капитан-генерала, его нежелание соблюдать некоторые правила, установленные Магелланом, возбудили сильное недовольство среди офицеров; поведение же Карвалью после ухода с Борнео настолько их разъярило, что они отстранили его от командования. Благодаря более позднему свидетельству Хуана-Баутиста Пунсороля, штурмана «Тринидада», нам известно, что Карвалью был низложен единогласно и что Эль-Кано принимал в этом деятельное участие, о чем Пунсороль специально упоминает[83]. В докладе, который Хуан-Себастьян позже послал королю, он заявил, что Карвалью «заботился о собственных выгодах, а не о выгодах его величества». Теперь командующим был выбран Гомес де Эспиноса, а Эль-Кано стал капитаном «Виктории».

Ни одно из тогдашних описаний этого плавания нг проливает света на взаимоотношения Эспиносы и Эль-Кано; однако, давая показания королевской комиссии, Эль-Кано заявил, что Магеллан подкупил Эспиносу, чтобы тот во время мятежа в бухте Сан-Хулиан убил первого капитана «Виктории». Подобное утверждение независимо от того, верил в это сам Эль-Кано или нет, позволяет заключить, что Хуан-Себастьян не питал к Эспиносе дружеских чувств. Пиратство, ставшее обычным при Карвалью, продолжалось и при Эспиносе, а корабли, как и прежде, блуждали от острова к острову. Только 6 ноября 1521 года, через шесть с лишком месяцев после смерти Магеллана, два последних корабля флотилии наконец добрались до Молукк. Там, на острове Тидоре, их с видимым удовольствием принял местный раджа, который, хотя и верил в знамения небесных светил, предвещавшие прибытие «людей из дальней страны», был тем не менее весьма практичным правителем и очень заботился о расширении своей торговли. Кроме того, он был не прочь заручиться покровительством Кастилии, которая обещала стать могучей соперницей Португалии в Восточных Индиях, тем более что совсем недавно по его наущению было убито несколько португальцев, в том числе и друг Магеллана Франсишку Серран (в отличие от Магеллана он остался на португальской службе). Опасаясь, что Португалия с ним за это рассчитается, правитель Тидоре искренне обрадовался появлению посланцев Кастилии. Поэтому он сам посетил испанские корабли, поразив своих гостей великолепием наряда — шитой золотом рубашкой и шелковым головным убором, «похожим на митру». И к испанским подаркам он отнесся совсем не так, как правитель Борнео: если тот выразил недвусмысленное презрение, то раджа Тидоре умолял Эль-Кано и Эспиносу ничего ему больше не дарить, ибо у него «нет ничего, что могло бы стать даром, достойным их короля, — разве что он пошлет ему самого себя». Испанским капитанам не пришлось уговаривать раджу, чтобы он признал себя вассалом Кастилии, — он сам дал им письма к императору, в которых не только выражал горячее желание признать Карла V своим сюзереном, но и умолял прислать в его страну кастильцев. Некоторые из его соседей-раджей просили также, чтобы им прислали священников для наставления их в христианской вере. Послов к пришельцам отправили даже правители нескольких малых островов, подчинявшихся Тернате, оплоту Португалии на Молукках.

Этим двум кораблям потребовалось почти два года и два месяца, чтобы достичь островов, к которым стремился Магеллан и поиски которых уже унесли шестьдесят пять человеческих жизней. «Я нашел здесь новые земли, куда богаче и могущественнее тех, где побывал Васко да Гама», — писал с Молуккских островов Франсишку Серран в Лиссабон своему другу Магеллану, с которым близко сошелся в Индии и на Малакке, когда оба они находились на португальской службе. Описание богатств Восточных Индий так поразило Магеллана, что он представил письма своего друга испанскому королю вместе с просьбой послать его в экспедицию к Островам Пряностей. Магеллану не суждено было увидеть эту землю обетованную, однако она не обманула самых смелых ожиданий его преемников и оказалась именно тем райским краем, какой рисовала их фантазия, воспламененная доходившими до Испании красочными рассказами португальцев, которые бывали на Тернате. А Эль-Кано и его землякам-баскам эти тропические острова по контрасту с их родным побережьем казались совсем уж поразительными. Они явились сюда из страны неяркого солнца, сине-зеленых волн, серо-голубых небес, внезапных туманов и зеленых долин, а здесь солнечные лучи пылали золотом среди пальмовых листьев, небо и море соперничали ослепительностью своей лазури, крутые склоны вулканических гор поросли душистыми гвоздичными деревьями, в густых джунглях пронзительно кричали красно-белые попугаи и в знойном мареве радужными молниями мелькали великолепные райские птицы. Это был край, где мужчины и женщины ходили почти нагими и ели зеленый имбирь вместо хлеба, край, изобиловавший медом, кокосовым молоком и плодами, каких не видывал еще ни один испанец.

Только теперь, наконец, была достигнута главная цель экспедиции Магеллана. Раджа Тидоре послал своего сына на остров Бачан за грузом сушеной гвоздики для испанцев, а когда молодой человек вернулся, раджа сам отправился в лодке с гвоздикой к испанским кораблям под торжественный бой барабанов, и благодарные гости ответили пушечным салютом. На Тидоре испанцы узнали, что за полдуката можно получить кинтал (100 фунтов) гвоздики, а за каждый из трех гонгов, которые они привезли с Борнео, им предлагали по 812 фунтов; к концу их стоянки, когда гвоздики стало больше, они уже выменивали за четыре ярда лент 406 фунтов драгоценных пряностей. Эспиноса и Эль-Кано обнаружили, что не смогут отвезти в Испанию всю купленную ими гвоздику: к этому времени стало ясно, что «Тринидад» не выдержит обратного плавания, и было решено оставить его на Тидоре для капитального ремонта, а затем попытаться достичь на нем берегов Панамы (предприняв, таким образом, первую попытку пересечь Тихий океан с запада на восток). Эль-Кано же решил отправиться на «Виктории» в Испанию, взяв курс на запад.

И снова судьба улыбнулась Хуану-Себастьяну. Если бы ремонтировать нужно было не «Тринидад», а «Викторию», он не стал бы первым мореплавателем, совершившим кругосветное путешествие.

Желая воспользоваться сезоном муссонов и узнав от местных лоцманов, что это наиболее благоприятное время года для плавания между островами, Эль-Кано решил выйти в море во второй половине декабря.

И тут мы лишний раз убеждаемся в его благоразумии и предусмотрительности. Когда соседний раджа преподнес ему, как капитану «Виктории», десять бахаров[84] шоадики, он, как ни соблазнителен был подобный подарок, не рискнул перегружать корабль и принял только два бахара. Поступая так, он следовал королевским инструкциям, которые предписывали «не перегружать корабли, дабы не пострадали их мореходные качества». Из предосторожности он даже снял с корабля шестьдесят кинталов пряностей, поручив их заботам тех членов экспедиции, которые оставались на Тидоре. А затем Эль-Кано и его спутники простились с шестьюдесятью своими испытанными товарищами по плаванию к Островам Пряностей.