Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава I. Штурман во флотилии Магеллана

Хотя точная дата рождения Эль-Кано до сих пор окончательно не установлена, есть много оснований полагать, что он родился в 1487 году и, следовательно, когда он умер, ему было около сорока лет. В 1519 году, давая показания перед следственной комиссией в Севилье, Хуан-Себастьян заявил, что ему «около тридцати двух». Если считать его слова доказательством того, что он действительно родился в 1487 году, то, значит, он был на четыре года старше Игнатия Лойолы[25]; Мигель Лопес де Легаспи, завоеватель Филиппин, родился около 1500 года, Франциск Ксавьер[26] — в 1506 году, а Андрес де Урданета, открывший наиболее удобный путь через Тихий океан с запада на восток, — в 1508 году. Таким образом, как указывает историк Артече, эти годы чрезвычайно важны для истории басков. Он справедливо утверждает, что «Хуан-Себастьян, самый старший из них, открывает дороги мира для этого созвездия своих земляков».

Считается, что свою фамилию величайший из всех гипускоанских мореплавателей унаследовал от рода Эль-Кано, некогда проживавшего у границ городских общин Айи, Гетарии и Сарауса. Округ Эль-Кано принадлежит к древнейшим областям этой провинции. Он упоминается в приходских книгах общины Айи в 1025 году[27]. В этой области бытует предание, что предкам Хуана-Себастьяна принадлежала одна из трех тамошних усадеб, носивших название Эль-Кано. В наше время эта фамилия в Гипускоа исчезла, но ее носят жители деревушки Эхуэс в Наварре. Некоторые баскологи считают, что эта фамилия происходит от баскского слова «Elk-ano», означающего «возделанные поля».

Побережье, образующее северную границу маленькой области, прежде называвшейся Эль-Кано, почти всюду прекрасно, если следовать обычным эталонам прекрасного, однако здешний климат отнюдь не располагает к блаженному покою; великолепные бури и высящиеся вдали вулканические хребты напоминают о буйстве стихийных сил. Баски не отличаются особой любовью к живописи и к красотам природы; одного пейзажа, даже самого прекрасного, мало, чтобы привязать их к родной земле. Баска, родившегося на побережье, в отличие от его земляков во внутренних областях нередко влекут чужие края. Как мы убедимся, именно эта страсть была присуща семье, в которой родился Эль-Кано.

Гетария, родной город Эль-Кано, находится на кантабрийском побережье, на полпути между мысом Игер возле франко-испанской границы и мысом Мачичако за Герникой. Часть города расположена на восточном склоне горы и существует предположение, что название «Гетария» происходит от двух баскских слов: «гарате» — горный склон и «ириа» — селение. Приморские кварталы занимают впадину на скалистом мысу, далеко вдающемся в море. Накатываясь с запада, волны в зависимости от погоды или тихо плещутся у берега, или яростно бьются о скалы; на востоке от самых опасных северо-западных ветров город защищает скала Сан-Антон, некогда бывшая островом. Маленькая гавань у подножия Сан-Антона ограждена волноломом и служит удобным приютом для рыбачьих лодок и каботажных судов. Маяк на вершине Сан-Антона — путеводная звезда застигнутых штормом моряков — не раз приходил на память Эль-Кано в зрелые годы, когда небесные «огни бури» вспыхивали на мачтах швыряемого волнами судна, возвещая затишье.

С горбатой вершины Сан-Антона, заросшей бузиной, ежевикой и высоким серебристо-голубым репейником, где армерия и клевер стараются отвоевать себе местечко у победоносного утесника, Эль-Кано и мальчиком, и взрослым мужчиной не раз смотрел вниз на Кантабрийское море, а зимой слушал, как грохочут ледяные волны, дробясь о скалы. Перед ним не было ничего, кроме Атлантического океана, простирающегося до самой Америки. Позади него прямо из моря вставали сложенные из песчаника стены древней крепости, за которыми теснились дома. Вспененные валы разбивались о старую дамбу Гетарии а в сильные штормы заливали узенькую улочку, уходящую в сводчатый проход под церковью Сан-Сальвадор. Эта церковь была построена в виде арки над улицей, чтобы не занимать лишнего места на мысу, который так узок, что на нем уместилось только три улицы, причем все они расположены на разных уровнях.

Так где же в этом тесном портовом городке находился отчий дом Эль-Кано? Одни утверждают, что он стоял возле каменистого поля на западном берегу гавани, в некотором отдалении от городка. Там вам покажут место, где по склону холма лепятся несколько корявых инжирных деревьев и изуродованных ветрами горных сосен, под которыми льнут к камням жалкие виноградные лозы и кусты вереска.

Однако теперь большинство исследователей (в том числе и автор этой книги) разделяет мнение Эустахио Фернандеса Наваррете, который в своей «Истории Хуана-Себастьяна Эль-Кано» воссоздает план Гетарии той эпохи. На нем он пометил место в черте города, где стоял дом семьи Эль-Кано, который, как каса солар[28], приравнивался к домам рыцарей, что давало право его обитателям носить оружие. Это был один из шести самых больших домов Гетарии. Во время страшного пожара в ночь на 6 января 1597 года, в канун праздника поклонения волхвов, этот дом сгорел дотла. В огне погибли все семейные документы и, по мнению одного автора, глобус Хуана-Себастьяна[29]. В эту эпоху дом (принадлежавший Рамону де Лардисабалю, тогдашнему главе рода) служил арсеналом. Незначительное меньшинство по-прежнему не склонно считать подлинным то место, где, по преданию, стоял дом Эль-Кано; гетарийцы же не только из поколения в поколение показывали его приезжим, но даже улицу назвали именем Эль-Кано. На ней некогда стояли родовые дома басков благородного происхождения — до сих пор на фасадах сохранились гербы старинных родов; в одном из этих домов, согласно преданию, и родился Хуан-Себастьян, сын Доминго де Эль-Кано и Каталины дель Пуэрто [30] (обе эти фамилии были исконно гетарийскими).

Родился Эль-Кано, по-видимому, в 1487 году, кроме него в семье было еще семеро Детей, не считая Марии, побочной дочери его отца. Старший брат Хуана-Себастьяна женился, и у него было двое сыновей. Второй его брат, Доминго, стал священником в Гетарии. Хуан-Себастьян был третьим сыном. Четверо его братьев — Мартин-Перес, Антон, Хуан-Мартин и Очоа — стали моряками, как и он сам, и все они отправились с ним во вторую экспедицию к Островам Пряностей. Муж его сестры Себастьяны был из рода Гайнса, и в настоящее время представителями рода Эль-Кано остаются Лардисабали, их потомки. Младшая сестра, Инес, вышла замуж за Сантьяго де Гевару из Мондрагона, кормчего, который отправился с Хуаном-Себастьяном и его братьями в путешествие к Молуккам.

Необходимо заранее сказать, что о личности Эль-Кано известно очень мало. У первого кругосветного путешественника не было биографа-современника и не сохранилось ни одного его подлинного портрета. Более того, прошло почти триста пятьдесят лет, прежде чем появилось первое серьезное исследование о нем. Непосредственно от Эль-Кано до нас дошло только его письмо к императору после возвращения из первого кругосветного плавания, несколько более поздних прошений и, главное, его духовная. Если он вел дневник, то есть еще надежда, что когда-нибудь этот дневник отыщется, как и записи, которые он, как известно, делал на обратном пути. Однако в своих поступках и сохранившемся завещании Хуан-Себастьян настолько раскрывается как человек, что у нас появляется возможность воссоздать необыкновенную натуру, в которой героизм и упорство, беспощадность и честолюбие, благочестие и родительские чувства, коварство и тщеславие, справедливость и честность слагаются в единое и противоречивое целое.

Как он выглядел? Статуя, воздвигнутая на главной площади Гетарии в 1934 году, изображает его бородатым и много старше, чем он представлялся художнику, писавшему тот портрет, который находится в Мадридском военно-морском музее и воспроизведен в начале этой книги[31]. Его правая рука опирается на румпель, в левой — компас, одной ногой он наступил на канат. Образ Эль-Кано, запечатленный в этой прекрасной мраморной статуе[32], проникнут большим достоинством, чего нельзя сказать о некоторых гравюрах, на которых широкоплечий толстяк указывает на себя свитком, отчего надпись «Primus circumdedisti me» приобретает оттенок неприятной хвастливости. Пьедестал статуи украшен барельефом «Виктории». В ратуше, расположенной на той же площади, хранится прекрасная копия картины Сулоаги. Лицо великого мореплавателя на ней великолепно: резкость его черт Удивительно гармонирует с той суровостью, которую вкладывает художник в скалистый пейзаж Гетарии. Однако при первом взгляде картина эта может произвести странное впечатление. Каждый из нас создал свой образ Хуана-Себастьяна, прежде чем ознакомиться с тем, как представляли его себе художники, и многих, особенно тех, кто знает статую, изображающую великого капитана, величественного в своем властном спокойствии, удивит это яростное лицо и безумные глаза, словно видящие кораблекрушения и бури. И все же обе эти концепции необходимы для того, чтобы понять жизнь такого человека — первооткрывателя и завоевателя.

«Asi supongo que debió de ser nuestro gran Sebastian del Cano» — «Таков, по моему мнению, мог быть облик нашего великого Эль-Кано», — написал Сулоага внизу картины. Но каждый из нас волен сохранить свое собственное представление об Эль-Кано. Или же мы можем принять его таким, каким он изображен на оригинале картины Сулоаги: герой, воплощающий стихийные силы, смуглый, с худым лицом, на котором особенно выделяются белки глаз, чем-то похожий на пирата — большая оливково-зеленая шляпа, кожаные куртка и штаны, малиновые чулки и сандалии. Он стоит на каменистом уступе, спиной к острову Сан-Антон и сине-зеленому морю. Сбоку над утесом— церковь Сан-Сальвадор, его церковь в Гетарии.

Хуан-Себастьян любил свою приходскую церковь, как явствует из его духовной, где он упоминает о том, что в ней «погребены мой отец и мои предки», и завещает ей некоторую сумму. Из этого упоминания можно также заключить, что семья Эль-Кано занимала видное положение, ибо он ставит условием, чтобы ежегодные поминальные службы по нем, как и заупокойная месса, которую надлежит отслужить по нему у гробницы его предков, соответствовали тому, что приличествует человеку его положения. Церковь Сан-Сальвадор так тесно связана с юными годами Эль-Кано, что, исследуя окружение величайшего из сынов Гетарии, необходимо подробно о ней рассказать. Эта красивая церковь раннеготического стиля, ныне национальный памятник, построена в XIII веке из песчаника с острова Сан-Антон. Колокольня сгорела в 1760 году во время грозы и была повреждена пушечными ядрами в эпоху карлистских войн, когда город подвергся осаде.

Войдя внутрь церкви Сан-Сальвад. ор, тотчас же вспоминаешь корабль. Пол от дверей поднимается так круто, что алтарь кажется вознесенным волной носом корабля. Маленькие, высоко расположенные окна напоминают иллюминаторы. К алтарю, построенному в 1612 году, с двух сторон ведут две лестницы — особенность, как указывает историк Горосабель, не встречающаяся ни в одной другой церкви Гипускоа. Алтарей два — один расположен над другим; пространство, которое они занимают, очень узко, и кажется, что сводчатая ризница сужается к дальнему своему концу, так что стена за алтарем не воспринимается как прямоугольная. Противоположный конец церкви выглядит усеченным и широким; там по всей ширине нефа тянутся одна над другой две галереи; нижняя галерея расположена под низкой пологой аркой, которая еще усиливает ощущение ширины, а ее массивные дубовые балки, темные, как шпангоуты «Виктории», сразу вызывают в памяти корабельную корму.

Именно в церкви Сан-Сальвадор состоялось в 1397 году заседание первой созванной в Гипускоа хунты (общего совета провинции). На эту хунту собрались представители разных городов, и впервые фуэрос всей провинции были сведены в единое целое. (В настоящее время в главном зале сан-себастьянского дворца Депутации можно видеть прекрасно сохранившееся вышитое знамя одной из таких хунт, собравшейся тоже в Гетарии в 1591 году.)

В отличие от Магеллана, лишь однажды упомянувшего свой родной Опорто, Хуан-Себастьян в своем завещании часто упоминает Гетарию. Начало истории этого рыбачьего порта теряется в седой древности. Право возводить укрепления он получает со времени хартии, дарованной ему 1 сентября 1209 года королем Альфонсом VIII, который, вернувшись из своего похода во Францию, стремился укрепить кантабрийское побережье и увеличить численность населения тамошних городов. В начале XIV века Гетария была одним из важнейших городов провинции Гипускоа, и в 1315 году ее представитель заседал в кортесах в Бургосе. Во время Столетней войны[33] многие гетарийцы с честью служили во французском флоте. Отличались они и в морских битвах, которые из поколения в поколение происходили между рыболовными флотилиями басков и англичан, пока, наконец, в 1351 году Гетария вместе с бискайским портом Бермео и кантабрийским портом Кастро-Урдиалес не отправила посольства в Лондон, где был подписан договор с полномочными представителями английского короля Эдуарда III. Этот договор объявлял перемирие на ближайшие двадцать лет, однако наиболее интересны те его статьи, в которых впервые устанавливается понятие о свободе морей и о гарантиях свободы торговли и рыболовства.

В провинции Гипускоа не было больших городов, и в том веке, в котором родился Эль-Кано, в списках хунт их числилось только двадцать шесть; среди них названа и Гетария. Ее значение возрастало потому, что она была вторым после Сан-Себастьяна портом, через который в Наварру ввозились иностранные товары; эти товары выгружались в Гетарии, а оттуда доставлялись по суше в Толосу, главный торговый центр королевства Наварры. После Великого пожара 1597 года, почти совсем уничтожившего город, Гетария оправилась довольно быстро; однако в 1638 году заново отстроенный город серьезно пострадал от взрыва крюйт-камер на нескольких кораблях адмирала де Осеса, чья эскадра укрылась в его порту от англичан и французов.

Ныне главная площадь Гетарии, мирная и безлюдная, оживляется лишь прибытием автобусов из Сарауса или Сумайи, проездом грузовиков с рыбоконсервных заводов, имеющих столь большое значение для экономики побережья, да изредка игрой в пелоту[34]. Совсем иной была, вероятно, эта площадь в давние времена. В старину, как и в дни Эль-Кано, она служила одним из главных пунктов обороны Гетарии, но, поскольку город расположен у подножия холма, он оказывался беззащитным, если нападение велось с суши и врагу удавалось захватить высоты. Батареи на площади были недостаточно мощными, чтобы оборонять порт, и не спасли мыс Сан-Антон от наполеоновских войск в 1813 году. Поэтому в эпоху карлистских войн[35] там были поставлены дополнительные батареи, обслуживавшиеся артиллеристами из Сан-Себастьяна. Тем не менее в 1836 году напавшие на Гетарию карлисты разрушили большую часть укрепленной стены на перешейке и гарнизон был вынужден отступить на Сан-Антон. Из ста девятнадцати домов внутри городских стен уцелело только шестнадцать[36].

Но сердце Гетарии остается все таким же, и теперешняя Гетария отличается от Гетарии времен Эль-Кано лишь некоторыми изменениями в архитектуре зданий. Над теми же узкими переулками, совсем темными от высоких домов по обе их стороны, по-прежнему колышется полог сушащегося белья, фасады выбелены так же чисто, а возле бакалейной лавки — тот же резкий аромат «голландского» сыра, который в Испании пахнет, по-видимому, сильнее, чем где-либо еще. Те же запахи соленой воды, оливкового масла, рыбы и мокрой пеньки заполняют вымощенные булыжником улицы, как и в те времена, когда Эль-Кано спускался по ним к порту. А главное, на этих улочках можно услышать тот же язык, на котором говорил он сам, хотя и реже, чем в его дни. И это внушает тревогу всем тем, кто убежден, что язык басков, возможно, является последним европейским реликтом того языка, на котором говорило человечество в эпоху верхнего палеолита. Мне было очень приятно, что маленькая девочка, которая вызвалась быть моей проводницей, на языке басков вела длинный разговор со священником, у которого она осведомилась, действительно ли Эль-Кано был крещен в купели, стоящей теперь в церкви Сан-Сальвадор. Купель эта замечательна своими размерами: большая каменная чаша на пьедестале, а над ней вздымается деревянный балдахин, сужающийся кверху и увенчанный крестом.

Хотя мы знаем, где крестили Хуана-Себастьяна, о его детстве и ранней юности не известно практически ничего. Нить жизни Эль-Кано нам удается вновь отыскать только с той поры, когда ему исполняется примерно двадцать лет. Часто утверждалось, будто он в качестве солдата принимал участие в итальянских походах великого капитана Гонсало де Кордовы[37]. Однако если Эль-Кано родился, как принято теперь считать, около 1487 года, то первая из этих кампаний завершилась за пять лет до его рождения. Тем не менее почти общепризнанно, что в 1507 году, когда Гонсало де Кордова возвращался из Италии во главе победоносной армии короля Фердинанда, двадцатилетний Эль-Кано служил на одном из судов, перевозивших солдат в Валенсию. К тому времени, когда вернулся сам Фердинанд, кардинал Хименес де Сиснерос[38], архиепископ толедский и самый могущественный человек в Испании, уже осуществил первую часть своего заветного плана — объединения четырех королевств (Арагона, Кастилии, Гранады и Неаполитанско-Сицилийского), союз которых на время распался из-за смерти королевы Изабеллы[39]. Мавры были изгнаны из Испании; Сиснерос стремился разбить их и в Северной Африке. Ведение этой войны он рекомендовал поручить великому капитану Гонсало де Кордове, но Фердинанд, недовольный популярностью, которую принесли этому замечательному полководцу победы в Италии, отклонил предложение Сиснероса, и тот сам возглавил испанскую армию в этом крестовом походе.

На заре 16 мая 1509 года престарелый кардинал (ему было тогда семьдесят три года) отплыл из Картахены в Оран. Двадцатидвухлетний Эль-Кано служил на одном из судов экспедиции. Десять линейных кораблей и восемьдесят судов поменьше должны были доставить в Африку около девяти тысяч человек пехоты и свыше трех тысяч кавалерии. Суда приняли на борт колоссальный груз, в том числе и мешки с золотыми монетами для выплаты жалованья войскам. Кардинал давно уже мечтал о крестовом походе против мавров на североафриканском побережье, где укрепились пираты. Но, хорошо зная скаредность Фердинанда, он не сомневался, что добиться необходимых средств непосредственно от короля вряд ли удастся, и поэтому в течение многих лет копил в старинной башне в Уседе деньги для этой войны. И вот теперь, когда среди солдат в Малаге возникло недовольство и они потребовали жалованье вперед, Сиснерос приказал переносить деньги на корабли с торжественными церемониями. Тут, как и во многих других случаях, кардинал показал себя любителем психологических эффектов: погрузка казны сопровождалась даже военной музыкой![40] (Эль-Кано, наверное, улыбнулся, заметив, что доставленные в Картахену мешки были завязаны лентами разных цветов. Такие кокетливые ухищрения совсем не соответствовали тому, что ожидало этих моряков и солдат, — он, несомненно, предвидел, что им предстоят кровопролитнейшие битвы.)

Штурман Эль-Кано был обязан разместить на корабле пушки и «порох без ограничений», как того требовал командовавший экспедицией Педро де Наварро[41], военный инженер, закаленный ветеран итальянских и североафриканских кампаний. Приходилось также подыскивать место и для причитавшейся им доли тех семисот тонн сухарей, которые потребовал для армии Наварро.

Флот, подняв на рассвете якоря, миновал остров Геркулеса у выхода из обширной бухты Картахены. Опаленные зноем бурые горы, круто обрывающиеся в море, лишь чуть-чуть розовели, когда корабли поставили паруса, но они успели погрузиться в лиловую тень, прежде чем флот завидел берега Алжира. Тут дозорные сообщили, что на холмах вокруг Масалькивира (Мерс-аль-Кебира) пылают сигнальные костры. Мавры, несомненно, знали о готовящемся нападении и теперь призывали к оружию окрестные племена. Сиснерос и его войско высадились в маленьком порту Масалькивир, который испанцы захватили за четыре года до этого.

На следующий день испанским морякам и солдатам довелось увидеть редкостное зрелище. Перед ними верхом на белом муле предстал престарелый архиепископ толедский в своей кардинальской шапке. Его архиепископская мантия была опоясана мечом. Темные глаза на морщинистом исхудалом лице горели ярче обычного. Впереди него несли огромный серебряный крест Толедо, который христианский архиепископ воздвиг в Альхамбре в тот день 1492 года, когда Боабдиль сдал Гранаду католическим государям — Фердинанду и Изабелле[42].

Затем кардинал Хименес де Сиснерос обратился к войску с речью:

— Много лет вы видели, как мавры опустошали ваши берега, увозили ваших детей в рабство, бесчестили ваших жен и дочерей. Ныне настал день, которого вы так долго ждали, — день отмщения за эти бесчинства!

Целью экспедиции был Оран, служивший базой крупнейшему пиратскому флоту, а ключом к этому городу считался холм, расположенный на полпути между ним и Масалькивиром. Пока в сумерках шел штурм этой позиции и испанская конница преследовала бегущих мавров по всей равнине до ворот города, корабли под покровом внезапно спустившегося тумана подошли к самому Орану и атаковали его с моря. С корабля Эль-Кано, как и со всех остальных, моряки затем высадились на берег, чтобы соединиться с войсками Сиснероса, которыми командовал Наварро.

С востока подул сухой и горячий ветер; багровое солнце быстро заходило; и город-крепость на холме над портом алел, словно погребальный костер, когда солдаты и моряки с воинственным кличем «Святой Иаков и Хименес!» пошли на приступ. Лестниц не хватало, но это не останавливало испанцев — многие солдаты втыкали пики в стену и так взбирались наверх.

С крутого склона горы Джебель-Мурджажо и с опаленного солнцем желтого плато с редкими купами финиковых пальм и олив на штурмующих градом сыпались стрелы и камни. Но ничто не могло остановить их натиска, и цитадель была взята. Оран пал в ту же ночь, и началось беспощадное избиение его жителей. Погибло около четырех тысяч мавров, но всего лишь тридцать испанских солдат. Легкость, с которой была взята крепость, позже породила в Испании множество догадок и сплетен: одни объясняли эту молниеносную победу предательством живших в городе евреев, другие — изменой сборщиков податей, которые якобы отдали ключи от города, чтобы спасти свои дома, третьи же, наконец, утверждали, что армию Навар ро тайно впустил в Оран начальник над евнухами.

Как только Наварро вступил в город, он освободил из темниц рабов-христиан, чье бедственное положение Эль-Кано не мог забыть до конца своих дней. И в самом начале его завещания, составленного семнадцать лет спустя, упоминается монашеский орден, который выкупал таких пленников. Однако испанцы, освободив в Оране триста пленников-христиан, доставили королю Фердинанду не малое число рабов-африканцев. Эль-Кано и его товарищи привезли на родину необычный груз: не только сокровища мечетей, но и множество верблюдов. Впрочем, их заботам было поручено и нечто гораздо более ценное (во всяком случае в глазах кардинала Сиснероса) захваченная в Оране коллекция арабских рукописей, которую он предназначал для обогащения своего любимого детища — недавно учрежденного им университета в городе Алькала-де-Энарес. Когда корабли входили в родные гавани, матросы на борту кричали: «Африка для дона Фернандо!» Клич этот впервые прозвучал в Масалькивире. В упоении победы король Фердинанд, чью алчность оранская добыча только раздразнила, был бы не прочь прибрать к рукам «Африку», если бы это оказалось возможным. С благословения папы была подготовлена новая экспедиция с гораздо большим числом судов — одна только провинция Гипускоа предоставила для нее сто больших кораблей Скорее всего именно там, в своей родной провинции, Эль-Кано раздобыл корабль, собственником которого он значился, когда принял участие в новой экспедиции. Она завершилась тем, что в следующем году Наварро завоевал Триполи. Однако вслед за этой победой его войска потерпели поражение у Гелвеса, его флот понес значительные потери, и поход на этом закончился.

Эль-Кано стал теперь собственником и капитаном судна водоизмещением двести тонн[43]. Поскольку ему было только двадцать три года, можно сделать вывод, что он обладал выдающимися способностями. Однако его постигла судьба многих других капитанов на испанской службе — неблагодарное правительство не выдало ему причитающихся денег. Чтобы выплатить жалованье команде, Эль-Кано вынужден был занять нужную сумму у каких-то савойских купцов, а когда последние потребовали возвращения долга, ему пришлось продать свой корабль, что было нарушением закона. Продажа вооруженного испанского судна иноземцам каралась штрафом в размере полученной платы, а также конфискацией половины имущества. Кроме того, люди, виновные в подобном поступке, подвергались аресту и за свой собственный счет препровождались к королевскому двору. Там им оставалось уповать на милосердие государя, который в те дни не был склонен миловать правонарушителей. Впрочем, Эль-Кано в данном случае мог бы сослаться на то, что закон он нарушил, чтобы не нарушить слово, данное своим кредиторам.

Для человека действия, подобного Эль-Кано, тюремное заключение было бы непереносимо. Он был слишком хорошо известен в Гипускоа и не рискнул искать убежища там, а предпочел скрываться в многолюдной Севилье, где скорее мог остаться незамеченным. К тому же он, несомненно, знал, что люди, ведающие набором корабельных команд, обычно не слишком интересовались прошлым тех, кто предлагал им свои услуги. Даже если бы вербовщикам стали известны его недоразумения с законом, в таком порту, как Севилья, гораздо большую роль сыграл бы тот факт, что в прошлом он командовал кораблем. Судовладельцы прекрасно понимали, что излишняя щепетильность неизбежно лишит их многих превосходных моряков. Вот почему Эль-Кано позже мог завербоваться в экспедицию Магеллана.

Между годом рождения Эль-Кано и тем годом, когда он завербовался во флотилию Магеллана, в истории мореплавания произошли четыре события, полностью изменившие географию известного тогда мира. В 1487 году Бартоломеу Диаш нашел «конец» Африки, проник в область «добрых западных ветров», помогших португальским кораблям достичь устья Большой Рыбной реки[44], открыл мыс Доброй Надежды и указал путь в Индийский океан; в 1492 году Христофор Колумб пересек Атлантический океан и открыл Кубу и Гаити; пять лет спустя Васко да Гама, завершив то, что начал Диаш, привел португальские корабли в Индию, а в 1513 году Васко Нуньес де Бальбоа увидел Тихий океан. Эль-Кано же было суждено, завершив путешествие, задуманное и предпринятое Магелланом, на практике доказать, что Земля имеет шаровидную форму.

Годы после возвращения Эль-Кано из походов в Оран и Триполи и до назначения его в 1518 году на один из кораблей Магеллана были решающими для двух величайших морских держав тогдашнего мира — Португалии и Испании. Португалия, отрезанная от остальной Европы могущественной соседкой, была вынуждена возложить все свои надежды на море. В отличие от испанского побережья, примерно половина которого приходится на внутреннее море, побережье Португалии все обращено к океану. Такое географическое положение неминуемо должно было сделать ее морской державой. Большую роль сыграло и господствовавшее до открытия Нового Света убеждение, что между Португалией и странами Востока простирается лишь безграничный океан.

Однако открытие Америки радикальным образом изменило ситуацию. Сообщение о том, что на вполне преодолимом расстоянии от берегов Западной Европы находится большая суша, сперва породило предположение, будто достигнуты восточные берега Азии, а потом, когда эта иллюзия рухнула, возникла уверенность, что в Новом Свете должен существовать пролив, через который плывущие на запад корабли быстро достигнут стран Востока. Не прошло и десяти лет с тех пор, как Колумб впервые сошел на берег в Новом Свете, а Португалия и Испания уже принялись искать пролив, который, как считали тогда, должен был стать кратчайшим путем на Восток. Теперь, когда мавры были изгнаны из пределов Пиренейского полуострова, обе страны [45] получили возможность предпринять экспансию за морем. Век Великих географических открытий португальцы встретили той смелой предприимчивостью, которая естественна для людей, живущих на берегу океана, и вскоре был совершен один из величайших подвигов в истории мореплавания — Васко да Гама достиг Каликута.

Поиски пряностей — вот что было главной целью этих далеких плаваний. Пряности высоко ценились не только как приправы, но и как консервирующие средства. Испания во что бы то ни стало хотела принять участие в этой торговле, которая до сих пор была монополией Португалии. А единственным возможным торговым путем был морской. Путь восточных товаров по суше — до средиземноморских портов, а оттуда на венецианских или генуэзских кораблях в гавани Европы — был перерезан после падения Константинополя[46]. Средиземное море оказалось во власти турецких и берберийских пиратов и для европейских кораблей было практически закрыто. Эль-Кано во время экспедиции к северным берегам Африки достаточно насмотрелся на турецкие военные галеры и лучше многих молодых участников экспедиции Магеллана понимал, насколько важно найти «путь пряностей», который позволил бы испанцам добираться до Молукк, не опасаясь турок или португальцев.

За десять лет до того как Бальбоа увидел Тихий океан, Колумб уже слышал о нем от индейцев. Пролив, ведущий через «Бразилио Регио»[47] или земли, расположенные еще южнее, должен был открыть доступ к этому Великому океану, а оттуда — к Восточным Индиям, поставщику пряностей, которые приносили Португалии столь солидные доходы. Несомненно, кроме пути вокруг мыса Доброй Надежды, по которому португальские корабли следовали к Молуккам, должен существовать и другой путь, рассуждали отважные духом, и какой-нибудь дерзновенней искатель, решившись на смелую экспедицию, сумеет найти дорогу к ним на западе. Только так могла Испания открыть себе свободный доступ на Восток, поскольку путь к Молуккам вокруг Африки португальцы считали своей собственностью. Это объяснялось тем обстоятельством, что в 1493 году буллой папы Александра VI была установлена райя — демаркационная линия, разделившая мир пополам. Все, что лежало к востоку от нее, папа отдал Португалии, а то, что лежало к западу, — Испании. Линия эта проходила в ста лигах[48] к западу от островов Зеленого Мыса, однако король Португалии Жуан II, опасаясь, что Португалии ничего не достанется из земель, расположенных к западу от тех, которые были открыты Колумбом в первое его плавание, настоял, чтобы линия была передвинута дальше к западу[49]. И вот год спустя по договору, подписанному в Тордесильясе, райя была проведена заново, что в дальнейшем оставило за Португалией значительную часть Бразилии.

Однако, доказывали некоторые космографы, отстаивавшие испанские интересы, раз такой сдвиг демаркационной линии принес Португалии лишнюю территорию на западе, следовательно, она должна лишиться соответствующей территории на востоке. Вот к таким-то космографам и обратился теперь португальский капитан Фердинанд Магеллан, после того как его государь ничем не вознаградил его за службу на Востоке и в Марокко. Среди тех, с кем он советовался, был ученый-астроном Руи Фалейру, его соотечественник, как и он, обиженный португальским королем. К концу 1517 года Магеллан и Фалейру, решив совместно предложить свои услуги испанскому королю, встретились в Севилье, а в марте 1518 года уже получили королевское согласие на свой проект поисков испанского пути к Островам Пряностей. Ведь острова эти, как они убедили короля Карла и его советников, лежат (согласно данным об их долготе) в испанском полушарии. Торговой палате (учреждению в Севилье, которое ведало всеми делами, имевшими отношение к испанским владениям в Индиях) было дано распоряжение приобрести пять кораблей для этой экспедиции; во главе ее король поставил Магеллана и Фалейру, дав каждому звание капитан-генерала.

И вот тут вновь появляется Эль-Кано. В то время большинство чиновников Торговой палаты были басками — отчасти это объясняется тем, что баски, как правило, отличаются способностью к бухгалтерскому делу. Казначей был бискайцем, как и главный технический советник по артиллерии; а фактор[50], главный контадор (счетовод) и шесть других контадоров были гипускоанцами, земляками Эль-Кано. Один из них, Ибаррола, много лет служил в Торговой палате; он был родственником Хуана-Себастьяна и близким другом казначея, который ведал снаряжением флотилии Магеллана и был в хороших отношениях с капитан-генералом. Таким образом, Ибаррола, несомненно, имел возможность устроить Хуана-Себастьяна на одну из пяти каравелл флотилии — и как его родственник, и как друг человека, который был другом Магеллана.

Действие закона, запрещавшего продавать суда иностранцам и прежде касавшегося только испанцев-судовладельцев, в 1513 году специальным декретом было распространено и на родную провинцию Эль-Кано, Гипускоа, причем воспрещалась также и постройка кораблей для кого бы то ни было, кроме подданных испанской короны. Однако из-за того, что Эль-Кано нарушил прежний закон, двери Торговой палаты перед ним не закрылись. Что бы ни думали его земляки-баски в Торговой палате о давнем проступке Хуана-Себастьяна, в их глазах это правонарушение вполне искупалось тем, что он был опытным моряком. А так как им лучше, чем кому-либо, было известно, в какое критическое положение попадали капитаны кораблей из-за того, что казначейство не выдавало им обещанных денег, они, вероятно, только сочувствовали Эль-Кано. (Как рады, наверное, были его поручители, что посмотрели сквозь пальцы на его проступок, когда четыре года спустя он вернулся в Испанию, покрытый славой, заслуживший бессмертие в глазах своих соотечественников подвигом, «превосходившим подвиги Ясона и Улисса»!)

Эль-Кано не только был назначен боцманом на один из кораблей Магеллана, а затем возведен в ранг штурмана, но он оказался также в числе тех, кому была поручена вербовка матросов. Эта задача была отнюдь не простой: хотя глашатаи выкрикивали сообщение о путешествии на всех набережных и на всех улицах Севильи, результаты были столь ничтожны, что офицерам-вербовщикам пришлось отправиться в Малагу и Кадис. Моряков не прельщало весьма низкое жалованье, а обещание несметных богатств в виде доли будущего груза не могло соблазнить людей, которые уже не раз верили подобным басням, а потом возвращались без гроша из какой-нибудь очередной экспедиции в новые испанские владения или же слышали о таких разочарованиях от своих приятелей и знакомых. Сомнительно, чтобы Эль-Кано занимался вербовкой в своей родной провинции, поскольку он все еще подлежал аресту. Те десятеро гипускоанцев, которые отправились в это путешествие, могли быть завербованы Хуаном-Себастьяном в Севилье или в селениях на берегах ее реки. Моряки-баски не чувствительны к красотам природы, однако безмятежный покой живописной долины Гвадалквивира, по которой разъезжал Эль-Кано, занимаясь вербовкой, вероятно, составлял приятный контраст с вечной суматохой, царившей на трианском молу. Красные ветви тамариска колыхались над лужайками, где пестрели звездочки асфоделей, на полях среди зеленой пшеницы ярко голубели барвинки, а цветы персиковых деревьев доживали свою эфемерную жизнь в пламени этой ранней андалузской весны. Из апельсиновых рощ ветер приносил приятный аромат ору-хо — апельсиновой мякоти, сжигаемой в жаровнях, а вдали оранжевые зубчатые горы пылали дроком там, где их не опоясывали темные дубравы.

Эль-Кано был назначен на «Консепсьон», корабль водоизмещением девяносто тонн, третий по величине среди кораблей, подобранных для экспедиции. Всем им были в полной мере свойственны недостатки, характерные для судов тех времен. Науки кораблестроения практически еще не существовало: высокие надстройки (в частности, тяжелый, похожий на башню ют) при слишком коротком киле, очень тупая носовая часть, излишний рангоут — все это не очень способствовало маневренности. «Консепсьон» отличался не только этими общими недостатками конструкции, но был даже хуже остальных четырех судов, хотя по тоннажу он превосходил «Викторию». Заплачено за него было значительно меньше, потому что это был уже очень старый корабль. Как мы увидим, он даже не дошел до Молуккских островов. Однако по сравнению с судами прежних эпох «Консепсьон» и другие корабли Магеллана обладали одним значительным преимуществом: их бизань-мачта несла латинский парус. Введение этого паруса, которым арабы пользовались уже несколько веков, дало возможность португальским капитанам принца Генриха Мореплавателя ходить курсом бейдевинд; под этим парусом Жил Эанниш обогнул мыс Боядор, Бартоломеу Диаш — мыс Доброй Надежды, а Васко да Гама достиг Индии. Благодаря этому огромному треугольному парусу[51] в эпоху Магеллана суда Старого Света могли вступать в единоборство с могучими океанскими ветрами. И хотя корабли Магеллана все были невелики, они отличались большой прочностью. Из письма, посланного капитаном Николасом Артиетой королю Карлу, следует, что все пять кораблей прибыли в Кадис из бискайского порта Лекейтьо и в Кадисе были куплены Торговой палатой.

Артиета, уроженец Лекейтьо и брат знаменитого адмирала Иньиго Артиеты, сыграл заметную роль в организации экспедиции. Он приобрел большую часть снаряжения в баскских портах: «Тринидад», который Магеллан избрал своим флагманским кораблем, принадлежал видному бискайскому корабельщику, а «Виктория», как мы уже говорили, была построена в Сараусе. Все пять кораблей были отведены для ремонта в Севилью, на королевскую верфь в Триане, и там Эль-Кано в качестве боцмана деятельно надзирал за снаряжением своего корабля. Ему постоянно приходилось иметь дело не только с Артиетой, который раздобывал нужное железо в кузницах Бильбао, но и с басками конопатчиками и плотниками, искусными ремесленниками, перебравшимися в Севилью, где им платили больше. Подробные архивы Торговой палаты сохранили для нас имена многих из этих людей, и мы словно слышим, как боцман Эль-Кано, которому исполнился тогда тридцать один год, разговаривает с ними на языке, непонятном для других рабочих верфи.

Запах просмоленных снастей провожает боцмана Эль-Кано с корабля на пристань, где ему предстоит принять новую партию материалов. Запряженные мулами повозки дребезжат по булыжнику, останавливаются у самого борта корабля, и Эль-Кано со списками в руках пересчитывает доски и полосы свинца, пучки пакли, кувшины воска, штуки парусины.

12 октября 1518 года началась деятельная подготовка кораблей к плаванию, и в тот же день на молу вспыхнули беспорядки. Король Португалии, которого его соглядатаи в Севилье подробно осведомляли о замыслах Кастилии, намеревался, если это окажется возможным, воспрепятствовать экспедиции, и его агенты усердно взялись за дело. Им было нетрудно возбудить недовольство портового люда, а также тех испанских офицеров и матросов, которым не нравилось, что командовать экспедицией будет португалец и что на корабли набрано много португальцев. Хотя в этот день благодаря вмешательству Торговой палаты и решительным действиям самого Магеллана беспорядкам удалось положить конец, вопрос о португальском засилье в экспедиции решен не был. Когда в связи с этим по приказанию короля 9 августа 1519 года было произведено дознание, Эль-Кано оказался в числе тех шести «честных людей», которые давали показания в пользу Магеллана. Следовательно, нарушение закона, совершенное Эль-Кано ранее, не лишило его того уважения, которым он пользовался. На дознании Эль-Кано заявил, что знает Магеллана около восьми месяцев[52]. Это значит, что его знакомство с капитан-генералом датируется концом 1518 года, хотя Эль-Кано, который как известно, одним из первых вызвался участвовать в экспедиции, несомненно, уже за несколько месяцев до этого получил достаточно хорошее представление о характере волевого и сурового адмирала.

Как жаль, что мы не можем узнать, какое впечатление произвели друг на друга при первой встрече эти два человека, чьим судьбам было суждено так тесно переплестись в предприятии, которое остается в истории единственным и неповторимым. Эль-Кано увидел перед собой невысокого мужчину, старше его на шесть лет, прихрамывающего из-за раны, полученной в Марокко; осанка его не была величавой, и, наверное, Хуану-Себастьяну запомнилась не она, а горящие черные глаза, мясистые губы, лицо в глубоких складках и густая черная борода. И самое главное — то ощущение непреклонной решимости, которое этот немногословный человек, загадочный для всех, кроме двух-трех близких друзей, неизменно вызывал у тех, кому приходилось иметь с ним дело.

Очень вероятно, что Эль-Кано сумел по лицу Магеллана догадаться о внутреннем конфликте, который вряд ли было возможно скрыть совсем. Магеллан, португалец, воспитанный в традициях дворянства, чья верность монарху уступала только верности богу, по причинам, казавшимся ему достаточно вескими, перешел на службу к испанскому королю. И конечно, он не мог быть в мире с самим собой.

А какого человека увидел перед собой Магеллан, впервые встретившись с Эль-Кано? Человека, которого представлял себе Сулоага? Человека с портрета Салаверриа, с картины в Мадридском морском музее или с памятника в Гетарии? Или с гравюр в Сан-себастьянском океанографическом музее?

На дознании, проведенном в Севилье перед отплытием флотилии Магеллана на Молукки, Эль-Кано показал, что капитан-генерал — «разумный и добродетельный человек, дорожащий своей честью». Таким образом, как бы ни относился он к Магеллану впоследствии, в те дни он отзывался о нем самым лестным образом. Далее он заявил, что он сам «вполне доволен командой корабля, на котором служит штурманом, потому что это хорошая команда, доволен он и грузом, предназначенным его кораблю, и что он, кроме того, слышал от штурманов других кораблей, что они также довольны своими командами»[53].

Итак, теперь Эль-Кано называет себя штурманом — он получил это повышение за пять месяцев до начала дознания. Штурманами обычно назначались искусные мореходы так как от капитана требовались главным образом военные таланты или просто знатное происхождение. При Торговой палате имелась мореходная школа, и штурманы, которые желали стать кормчими, должны были помимо практической службы на море еще и пройти обучение в этой школе. Во главе ее стоял главный кормчий, а первым главным кормчим Кастилии был Америго Веспуччи[54]. Этот великий мореплаватель уже возглавлял школу, когда там обучался Эль-Кано, и можно с уверенностью сказать, что Хуана-Себастьяна экзаменовал сам знаменитый кормчий, так как Веспуччи в качестве главы экзаменационной комиссии неизменно председательствовал в тех случаях, когда учащиеся доказывали свое право на получение офицерского сертификата. (О решении своей судьбы Эль-Кано узнал по числу бобов, полученных за каждую учебную дисциплину. Кандидаты, чьи знания оказывались ниже требуемого уровня, получали горошины.) Весьма вероятно, что в некоторых случаях лекции читал сам Веспуччи; королева Хуана Кастильская обязала Веспуччи[55] давать в его севильском доме наставления любому кормчему, который попросит об этом. И весьма вероятно, что Эль-Кано, собираясь в плавание к берегам, где побывал главный кормчий, получил из первых рук кое-какие сведения о землях, которые ему затем предстояло посетить в качестве офицера флотилии Магеллана. Америго Веспуччи во время своего третьего путешествия в Новый Свет (на португальской службе) в 1501 году прошел вдоль побережья от 5° ю. ш. вокруг бразильского выступа и далее на юг и достиг, как он утверждал, 50° 40′ ю. ш., то есть побывал у берегов Южной Америки южнее патагонской бухты Санта-Крус[56]. Однако пролив, который он искал, ему открыть не удалось.

Занимаясь в школе (по правилам Торговой палаты занятия продолжались не менее трех лет), Эль-Кано должен был подробно познакомиться со сферической тригонометрией, а также научиться определять широту с помощью астролябии. Новый король (впоследствии император Карл V) особо подчеркивал важность теоретической стороны обучения навигаторов. Однако математические и астрономические теории, возникшие в Древней Греции, впервые получили практическое применение не в Испании, а в Португалии — этим она была обязана щедрости и просвещенным взглядам принца Генриха Мореплавателя, который за сто лет до описываемых событий посылал свои корабли в Море Тьмы[57], и именно у португальцев Европа научилась пользоваться в открытом море астролябией, также изобретенной древними. Плавание по счислению (то есть определение места корабля по пройденному расстоянию и по компасному курсу) в эпоху Магеллана уже дополнялось методом определения широты по меридиональной высоте какого-нибудь небесного тела[58]. XV век был золотым веком португальских морских открытий и развития морской астрономии, без знания которой в те дни, когда Магеллан начал готовиться к путешествию на Острова Пряностей, уже считалось невозможным предпринимать большие экспедиции в открытое море. Таким образом, Эль-Кано, став штурманом, пользовался плодами открытий, сделанных в науке мореплавания соотечественниками Магеллана.

Однако задолго до того как Эль-Кано получил повышение и стал штурманом, он служил во время походов в Северную Африку в более высоком звании и командовал в то время кораблем, превосходившим размерами флагманский корабль Магеллана «Тринидад». Впрочем, должность штурмана была достаточно почетной, и жалованье Эль-Кано составляло теперь 3000 мараведи[59] в месяц. Как и многие другие офицеры, он получил жалованье за шесть месяцев вперед, что в большинстве случаев было совершенно необходимо, так как им приходилось запасаться одеждой для самых различных климатов и на неопределенный срок.

На берегу Эль-Кано ведал погрузкой. Когда подготовка к плаванию закончилась, флотилия, относительно не такая уж большая, оказалась экипированной лучше любой другой, когда-либо снаряжавшейся в Испании. Следовательно, штурманам во время подготовки к плаванию приходилось работать чрезвычайно много. Теперь в обязанности Эль-Кано входила и приемка артиллерии и холодного оружия, а так как и то и другое поступало почти исключительно из Бискайи, он имел самое непосредственное отношение к грузам, доставлявшимся на судах Бибарраголя. Главным видом судовой артиллерии были тогда бомбарды, которые стреляли каменными или чугунными ядрами, когда к запальному отверстию подносился зажженный фитиль. Бортовые батареи дополнялись кулевринами и двумя-тремя фальконетами или легкими пушками. Имелись, кроме того, переносные пушки, которые можно было доставить на берег в лодке. Для солдат грузились пики, алебарды, копья, дротики, арбалеты и стрелы, а также аркебузы. А, поскольку общая стоимость огнестрельного и холодного оружия, которым была снабжена экспедиция Магеллана, составила 561 687 мараведи — сумма по тем дням весьма значительная, — то обязанность штурмана проверять доставляемое на борт оружие была, несомненно, отнюдь не легкой. Корабли из Рентерии (порт родной провинции Эль-Кано) доставляли из Фуэнтеррабии необходимые запасы пороха, принимать которые тоже должны были штурманы.

Много времени Эль-Кано проводил и в Торговой палате, которая была основана по приказу королевы Изабеллы в 1503 году и размещалась частично в Алькасаре, а частично в старом арсенале Атарасанас, близ башни Торре-дель-Оро. Там капитаны, штурманы и кормчие получали секретные инструкции, перед тем как отправиться на поиски новых земель, и со времени первой экспедиции Колумба в Америку это старинное здание все больше превращалось в место встреч технических советников и опытных моряков. Арсенал выходил на Пуэрто-де-лас-Муэлас, откуда был виден другой берег Гвадалквивира, — там в Триане снаряжались корабли Магеллана. На севильском берегу, где находились арсенал и башня Торре-дель-Оро, тянулся Ареналь — так называлась широкая полоса между рекой и городскими стенами с подъемными мостами, рвами, башнями, бастионами и узкими воротами, охраняющими подходы к Алькасару. Товары, доставленные морем из Нидерландов, Англии и Германии, а также сушей из Сарагосы, Медины-дель-Кампо и Кордовы, сгружались на пристанях Ареналя среди лабиринта канатов, снастей, парусов, корабельного леса, мешков пшеницы, отправляемой в Индии, и сладкого картофеля, привезенного оттуда. Тут грузились припасы для конкистадоров, завоевывавших Новый Свет, а рядом с других кораблей с грохотом выгружалось железо из Бильбао, предназначенное для флотилии Магеллана. Ругань гуртовщиков, кудахтанье кур, доставляемых по реке из Монтеро, громогласные споры купцов и таможенных сборщиков усиливали шум, царивший в порту, который соперничал с Лиссабоном в роли перевалочного пункта всего западного мира.

Ежедневно Эль-Кано проходил там мимо весовщиков, взвешивавших все — от окороков из Алькалы до пороха и пуль из его родной провинции. Когда он пересекал Ареналь и оказывался в Алькасаре, ему приходилось локтями пролагать себе путь через Баратильо, где толклись носильщики портшезов, лотошники, плуты и мошенники всех мастей и где взяточники-чиновники, стакнувшись с купцами, распродавали плоды пиратства и грабежей. Солдаты в рубцах и шрамах заигрывали с городскими красотками, а крестьяне, приехавшие в Севилью из окрестных деревень, с ухмылкой поглядывали на них; проходимцы в широкополых шляпах, забияки со свирепо закрученными усами уславливались с девушками о свидании; изящные кавалеры в колетах из серебряной парчи, держа руку на золотом эфесе шпаги, сопровождали дам, одетых по французской моде; и тут же рядом матросы, завербованные Эль-Кано, спешили к старьевщикам на Калье-де-лос-Ремендонес[60]. За Баратильо над всей этой суматохой вздымался собор, знаменующий собой торжество христианской веры. Знаменитая Хиральда[61], с которой всего за двадцать лет до этого муэдзины сзывали на молитву правоверных мусульман, теперь гудела от звона христианских колоколов; мавританская башня и католический собор стояли бок о бок, словно символы двух цивилизаций.

На другой день, после того как Эль-Кано давал в Севилье показания в пользу Магеллана, флотилии предстояло спуститься по Гвадалквивиру к Сан-Лукару[62], расположенному в устье этой реки. Уже несколько месяцев король всячески торопил отплытие, опасаясь, как бы его «дражайший брат», португальский король, не сумел воспрепятствовать экспедиции. Хотя провиант еще не был полностью погружен на корабли, флотилию следовало немедленно вывести из Севильи, где агенты дона Мануэля находили особенно благодатную почву для своих интриг. Они, по-видимому, были готовы на все. Магеллан едва не стал жертвой покушения, а кроме того, они сумели добиться отстранения его ученого товарища, Руи Фалейру. (Впрочем, большого труда это не составило: необузданный нрав Фалейру привел к тому, что король Карл назначил на его место испанца Хуана де Картахену — капитана «Сан-Антонио», самого большого из кораблей Магеллана.) Флотилию во что бы то ни стало надо было вывести из Севильи. Завершить приготовления можно было и в Сан-Лукаре.

И вот 10 августа, в день святого Лаврентия, Магеллан и двести шестьдесят пять его офицеров и матросов вошли в трианскую церковь Санта-Мария де ла Витория; там адмирал присягнул в верности своему государю и Кастилии, после чего ту же присягу принесли все его спутники. Затем капитаны поклялись в верности адмиралу. Это была торжественная и радостная церемония. Начиналось осуществление великого плана — они отправлялись на поиски пролива, который должен был открыть Испании путь к Островам Пряностей. У мола возвращения процессии ждали флагманский корабль «Тринидад» (110 тонн), «Сан-Антонио» (120 тонн), «Консепсьон» (90 тонн), «Виктория» (85 тонн) и «Сантьяго» (75 тонн). Их корпуса были ослепительно желтыми, крепкие руслени отливали черными бликами, бурые паруса блестели от ворвани, а на флагманском корабле пламенел пурпурный крест св. Иакова. Августовское солнце играло и на шелковых расшитых золотом знаменах, которые несли назад на корабли, и на богатых одеждах, в которые облеклись офицеры ради этого знаменательного дня.

Нам до последней рубашки известен гардероб, которым располагал Эль-Кано, когда он составлял свое завещание, и можно с уверенностью предположить, что на церемонии в Санта-Мария де ла Витория он присутствовал в лучшем своем наряде. Итак, представим себе его в плаще из серебряной парчи, в колете из алого атласа и золотистой тафты, в белых штанах, отделанных золотым галуном, в чулках, расшитых серебряной нитью, и в широкополой французской шляпе с щегольским плюмажем. (Не беремся объяснить, каким образом ему удалось уложить хотя бы десятую часть своего обширного гардероба в единственный сундук, который полагался штурману в плавании. Нам известно только, что Эль-Кано вернулся в Севилью на «Виктории», лишившись в пути почти всей своей одежды.)

В полдень увлекаемая легким ветром флотилия двинулась вниз по реке: пять гордых испанских кораблей, из которых лишь одному, если не считать дезертировавшего судна, было суждено вернуться на родину. Пять недель спустя, 20 сентября 1519 года, они вышли из Сан-Лукара; на них плыли серок офицеров и матросов из Страны басков, сто два моряка из других испанских провинций, сорок три португальца, двадцать пять итальянцев, семнадцать французов, четыре немца, пять фламандцев, шесть греков, два ирландца, один англичанин[63], один уроженец острова Мальорки и один — Азорских островов, а также шесть неевропейцев[64]. Им предстояло проникнуть далеко на запад и на юг, туда, где до них не бывал еще никто.