Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава IV. Капитан «Виктории»

Хуан-Себастьян Эль-Кано, до прибытия на Молукки игравший в экспедиции второстепенную роль, теперь становится главным действующим лицом. 21 декабря 1521 года он отдает приказ об отплытии. «Виктория» с сорока четырьмя европейцами и тринадцатью индийцами на борту берет курс на Испанию. Если не считать одного-единственного дня в Магеллановом проливе, «Виктория» и «Тринидад»

разлучались впервые за все плавание, и, когда настало время расставания, печаль обеих команд была так велика, что моряки с «Тринидада» еще долго следовали в туземных прау за удаляющейся «Викторией».

С самого начала Эль-Кано пришлось столкнуться с трудностями, которых не знал Магеллан в первой половине путешествия. О том, чтобы плыть от Молуккских островов в Европу обычным путем, не могло быть и речи. Португальцам было приказано захватывать и топить все испанские корабли, идущие этим путем. Еще на Тидоре «Викторию» предупреждали, что верховный капитан Индий посылает корабли, чтобы перехватить испанскую экспедицию. Следовательно, Эль-Кано необходимо было отклониться далеко к югу от обычных путей в Европу. Это означало, что плыть придется по неведомым водам на корабле, далеко не таком крепком и надежном, каким он был в начале путешествия, и с командой, так до конца и не оправившейся после изнурительного перехода через Тихий океан. Кроме того, отклоняясь далеко к югу, чтобы избежать португальцев, они после ухода из Яванского моря могли бы без значительного риска пополнить свои запасы только на Канарских островах (обстоятельства же сложились так, что эти острова оказались вообще в стороне от их курса). Чтобы отправиться в столь длительное плавание на перегруженном корабле с ослабевшей, измученной командой, от капитана требовалось безграничное мужество. Последующие события покажут, в какой степени обладал подобным мужеством Эль-Кано.

Первая их стоянка была на Маре, одном из главных Островов Пряностей. Эль-Кано взял на «Викторию» жителя Тидоре, хорошо знавшего другие острова, и благодаря этому мог теперь запастись необходимым в пути топливом: дружественный правитель прислал ему четыре лодки дров. Направившись оттуда на юго-запад, «Виктория» на один день задержалась у острова Буру, где взяла на борт свежую провизию. Эти стоянки у разных островов показывают, как озабочен был Эль-Кано пополнением запасов провианта; в Амбоине[85], населенной «язычниками», он нашел то, чего не было на островах, где жили «мавры»[86], а именно свиней. Кроме того, его снабдили козами, курами, кокосовыми орехами, свежими фруктами, плодами «нангка» (хлебного дерева) и арбузами.

«Виктория» подошла к Амбоине 29 декабря и попала там в двухдневный штиль. В часы томительного ожидания матросы развлекались бесконечными историями, которые рассказывали им два молуккских лоцмана, взятые на «Викторию» в самом начале плавания. Как узнали испанцы, за Явой, в Китайском море, растет гигантское дерево, на котором живут птицы, до того огромные, что им ничего не стоит унести в когтях грифона. Ни одно судно не может подойти к этому дереву ближе, чем на три лиги, — такие там водовороты. Однажды водоворот засосал джонку и разнес ее в щепы; все, кто на ней был, погибли, кроме мальчика, который уцепился за доску, подплыл к дереву и взобрался на него. Там он устроился на суку под крылом крепко спавшей чудовищной птицы. На следующее утро птица взвилась в воздух вместе с ним и, высмотрев буйвола, кинулась вниз на добычу — так мальчик вновь оказался на земле. Он поведал о своем странном приключении тем, кто его нашел. Благодаря таким рассказам часы ожидания, вероятно, летели для матросов «Виктории» столь же быстро, как летают эти мифические птицы.

Некоторые историки, отрицательно относящиеся к Эль-Кано, считают его ответственным за то, что после смерти Магеллана на Матане «Тринидад» и «Виктория» бесцельно проблуждали несколько месяцев, прежде чем отправиться на Молукки; однако они забывают, что тогда он должен был подчиняться командующему флотилией — сначала Карвалью, а потом Эспиносе. Эль-Кано так же нельзя винить в этом кружении между Филиппинскими островами, как нельзя возлагать на испанских капитанов ответственность за то, что флотилия, находясь еще под командованием Магеллана, напрасно мешкала несколько недель между устьем Рио-де-Солис и бухтой Сан-Хулиан. Однако после прибытия на Молукки истинным начальником экспедиции становится уже не Эспиноса, а Эль-Кано. Это явствует из письменных показаний, данных корабельным нотариусом Мартином Мендесом по возвращении из плавания. Он не только называет Эль-Кано «гобернадором»[87] наравне с Эспиносой, но при этом часто ставит его имя первым. Кроме того, Мендес утверждает, что 4 декабря Эль-Кано один отправился во дворец на острове Тидоре и там беседовал с правительницей Тернате и ее маленьким сыном. Остров Тернате был оплотом португальцев на Островах Пряностей, однако правительница сказала Эль-Кано, что Тернате хотел бы заключить официальный союз с Испанией[88]. Хотя у этой дамы не было возможности перейти от слов к делу, их беседа со всей очевидностью показывает, что Хуан-Себастьян играл главную роль в одном из важнейших событий, случившихся за весь период пребывания испанцев на Молукках.

И как только Эль-Кано становится единственным командиром на обратном пути в Испанию, плавание сразу же приобретает целеустремленный характер. Во время своего пребывания на Молукках он заходил на пять из шести основных островов — исключение составил лишь остров Тернате, занятый португальцами. Из Тидоре он вез в Испанию просьбу раджи о союзе с Кастилией и вещественные доказательства его искренности; с Бачана, Макияна, Моти и Джайлоло «Виктория» захватила не только гвоздику, но и письма их правителей императору с изъявлением покорности. И то же можно сказать о многих других островах: «Виктория» везла оттуда не только пряности, вроде мускатного ореха, но и знаки покорности их вождей Кастилии. В Амбоине Эль-Кано взял на борт сахарный тростник, на Малуа, где он пробыл с 10 по 25 января, он получил перец, а на Тиморе — воск и белое сандаловое дерево. Перед заходом на Малуа «Виктория» попала в страшную бурю, и многие матросы совсем отчаялись, заметив, что их каравелла гораздо хуже, чем прежде, сопротивляется натиску ветра и волн. Если «Виктории» пришлось так плохо в самом начале пути, то каким образом выдержит она куда более тяжелые испытания, которые ждут ее впереди? Однако их капитан и слушать не хотел подобных жалоб: едва буря начала стихать, как он и вся его команда в благодарность за спасение дали обет совершить паломничество в сан-лукарскую церковь Богородицы Путеводной, в которой они ежедневно молились перед отплытием из Испании.

Как ни хотел Эль-Кано воспользоваться попутными муссонами, он все же провел на Тиморе две недели, запасаясь провизией: насколько это от него зависело, он старался не допустить, чтобы его команде пришлось еще раз голодать, как в Тихом океане. Буйволятины и козлятины можно было взять сколько угодно, но тут Эль-Кано просчитался: соли у них не было, и мясо быстро протухло. Испанский хронист Эррера сообщает, что на Тиморе часть команды взбунтовалась против Эль-Кано, и двое бунтовщиков, осужденных на смерть, были казнены по приказу капитана. Но эта версия не подтверждается другими источниками. К тому же маловероятно, чтобы Пигафетта не упомянул о подобном событии, если оно действительно имело место: похвалы Магеллану, на которые Пигафетта не скупится в своем дневнике, и его полное молчание относительно капитана-баска в соединении с другими обстоятельствами (о них мы скажем ниже) позволяют предположить, что он очень не любил Эль-Кано. Однако мы знаем, что на Тиморе с «Виктории» дезертировали три человека. На корабле возникли раздоры из-за будущего дележа пряностей; собственно говоря, неурядицы начались, едва «Виктория» отправилась в обратный путь, так как некоторые члены команды, не желая, чтобы уменьшалась их доля груза, возражали, когда было решено оставить на Тидоре шестьдесят кинталов пряностей. На Тиморе между матросами вспыхнула по этому поводу ссора, двое-трое были ранены, и виновники предпочли скрыться на берегу, чтобы не понести кары за подобное тягчайшее нарушение корабельной дисциплины. Эррера, далеко не всегда скрупулезно придерживавшийся истины, мог превратить в «мятеж» именно этот эпизод. Однако и случившееся было достаточно серьезным, потому что в конце подобного плавания потеря даже трех человек ставила капитана в затруднительное положение.

Если то, что позже утверждал губернатор португальских Островов Пряностей[89], было правдой и на «Виктории» действительно существовала оппозиция из сторонников покойного адмирала Магеллана, которые не желали подчиняться Эль-Кано, это еще более усугубило огромные трудности, стоявшие перед ним. И тем больше чести капитану «Виктории», раз он сумел успешно преодолеть такое дополнительное препятствие и благополучно завершить плавание.

Как бы то ни было, факт остается фактом: спутники Хуана-Себастьяна настолько ему доверяли, что выбрали его не только капитаном, но и казначеем. Это была очень важная должность: по королевскому приказу все торговые сделки с туземцами полагалось совершать в присутствии казначея и тщательно заносить в корабельные книги. Все гири и весы корабля находились теперь в ведении Эль-Кано.

Как-то на Тиморе Эль-Кано был вынужден насильно задержать на «Виктории» посетившего ее вождя до тех пор, пока этот последний не согласился понизить неслыханную цену, которую он заломил за продовольствие; едва припасы были доставлены на борт, Эль-Кано уплатил вождю их полную стоимость товарами, и тот удалился, очень довольный[90]. Как мы видим, такое поведение сильно отличалось от пиратских замашек Карвалью и Эспиносы.

На Пигафетту Эль-Кано возложил довольно щекотливую миссию: единолично установить торговые отношения с Тимором — островом, внутренние области которого, по слухам, были населены людоедами. Практичный капитан-баск больше интересовался отчетом об удачных переговорах, проведенных его посланным, чем описанием обитателей Тимора, о которых романтичный итальянец сообщил, что они «носят в ушах либо золотые колечки с шелковыми кисточками, либо выдолбленные тыквы, а на руки по локоть нанизывают золотые и медные браслеты». На шеях тиморцев сверкали круглые золотые пластинки, но, кроме этих украшений да гребней в волосах, на мужчинах не было надето ничего.

Ни на Тиморе, ни на остальных островах, куда заходила «Виктория» после Тидоре, Эль-Кано и его спутники, по-видимому, не принимали участия в пиршествах — во всяком случае об этом нет никаких упоминаний. Того, что случилось на Себу, было достаточно, чтобы командир экспедиции запретил посещать какие бы то ни было празднества. (На Борнео сам Эль-Кано отправился на пиртолько потому, что Бруней был относительно цивилизованным государством, и Хуан-Себастьян сразу это понял.) На островах Молуккского моря, которые «Виктория» посещала после Тидоре, всяческие яды были в столь же большом ходу, как и на Филиппинах. Там, на Бохоле, у берегов которого был сожжен первый корабль Эль-Кано «Консепсьон», европейцам рассказывали про траву, столь смертоносную, что ее косили всегда с наветренной стороны — даже ветер, проносясь над ней, становился ядовитым. Слышали они и о том, что туземцы держат в ящиках каких-то ящериц и собирают их слюну, чтобы изготовлять смертоносную отраву, которую легко подмешать в пищу и в питье. Да и сами островитяне с такой опаской относились к приглашениям на пир, что часто заранее глотали личинок, которые считались противоядием.

Тимор был последним островом, который посетила «Виктория», прежде чем покинуть похожий на лабиринт архипелаг, куда ее привели поиски пряностей. Взяв 11 февраля курс на запад-юго-запад, чтобы избежать португальцев на Суматре, Эль-Кано придерживался этого курса до 2 марта, когда несколько изменил направление. Затем, убедившись в значительном магнитном склонении компаса, он снова лег на первоначальный курс и достиг 35° 52' ю. ш., но тут буря принудила его повернуть на юго-восток. В это время он подобно всем морякам своей эпохи испытывал большие трудности из-за того, что не мог точно определить широту. Высота солнца в полдень измерялась с помощью квадранта, но этот инструмент и в более поздние времена часто давал неточные результаты. Навигатор, проделав измерения, вычислял затем свою широту с помощью таблиц солнечного склонения. «Режим Солнца» Мартина Бехайма (упростившего астролябию) представлял собой значительный прогресс по сравнению с прежними «правилами», но должно было пройти еще двести лет, прежде чем для определения широты был применен первый секстан современного типа. Кроме астролябии Эль-Кано пользовался таблицами склонения в «Liber Directionum de Regiomontanus»[91], служившими основным справочником и Магеллану. Были у него и таблицы Авраама Закуто, знаменитого еврея-астронома, который определил угол наклона эклиптики, с тех пор принятый повсеместно. Эти таблицы одолжил ему Андрес де Сан-Мартин, кормчий «Тринидада», незадолго до своей гибели на Себу. Для определения долготы Эль-Кано мог прибегать к так называемому лунному методу, описанному в «Эфемеридах» и требовавшему измерения углового расстояния между Луной и какой-либо звездой, но истинное положение этих светил еще не было в те дни известно навигаторам, так что толку от этого метода было мало. Даже если бы капитан «Виктории» рискнул следовать обычным португальским путем, положение его осталось бы нелегким, так как карт этого пути у него не было.

Карты, которыми пользовались португальские мореплаватели, как правило, выдавались им только на время плавания и по возвращении вновь сдавались в Индийскую палату. После того как Кабрал вернулся из Индии, карту его пути было постановлено хранить в тайне от иностранцев, и по указу Мануэля I передача ее за границу каралась смертью. Магеллан потребовал для своей экспедиции двадцать три морские карты на пергаменте, но получил их значительно меньше, а сколько из них сохранилось к этому времени, неизвестно, как неизвестно, была ли среди уцелевших карта, изготовленная для Магеллана королевским картографом и «укрепленная на дубовом шаре». (Четыре года спустя в своем завещании Эль-Кано упоминает «земную сферу», изготовленную в Риме. Вероятно, это тот самый глобус, который погиб во время пожара, уничтожившего его дом.)

Навигационные инструменты Магеллана включали двадцать один деревянный квадрант, семь астролябий и шесть пар компасов, но опять-таки неизвестно, сколько их сохранилось к тому времени, когда Эль-Кано покинул Тидоре. Собственно говоря, капитан «Виктории», оказавшись в этих неведомых водах, должен был полагаться в основном на собственный опыт, а не на карты, руководства или приборы.

В Индийском океане его корабль отклонился так далеко к югу, что 18 марта был открыт остров, впоследствии получивший название остров Амстердам. Все, что довелось им испытать у берегов Патагонии, не шло ни в какое сравнение со штормом, обрушившимся на них, когда они находились примерно в четырехстах лигах от мыса Доброй Надежды. Чем ближе они подходили к зловещему «мысу бурь», тем яростнее бушевал ураган. Тамошние встречные ветры и течения сразу же закрепили за этим мысом репутацию «самого страшного мыса в мире».

И Эль-Кано, обходя его намного южнее[92], чем португальские мореплаватели, стремился к той же цели, что и они — держаться от мыса Доброй Надежды как можно дальше.

Когда Магеллан пересекал необъятные просторы Тихого океана, корабли адмирала-португальца бороздили неведомые воды; но и Эль-Кано было не легче, так как капитан-баск повел свою одинокую каравеллу по огромной дуге, захватившей далекий юг Индийского океана. Ему никогда прежде не доводилось бывать в этих широтах, где ветры благоприятствовали не тем, кто плыл в Европу, а тем, кто направлялся в Индию. Моряки, плывущие в Индию, могли использовать западные ветры и, уходя далеко на юг от мыса Доброй Надежды, спокойно его огибали. Для Эль-Кано же эти ветры были лишь дополнительным препятствием. «Виктория» продвигалась вперед очень медленно, а нередко ее даже относило назад. Приказывая то убрать паруса, то вновь их поставить, когда выпадала благоприятная минута, Эль-Кано побуждал работать свою измученную команду. Лишь человек, наделенный несокрушимой волей и безжалостный, мог заставить работать людей, которые обессилели не только из-за непрерывной борьбы с ветром и волнами и от постоянного недоедания (путь оказался гораздо длиннее, чем предполагалось), но и потому, что были одеты в лохмотья — ведь многие отдали чуть ли не всю свою одежду в обмен на пряности. Таким образом, спутники Эль-Кано были совсем не готовы к этому быстрому переходу от тропической жары к жестокой стуже, а чрезвычайно скверные санитарные условия, обычные для той эпохи, еще усугубляли их страдания. И, хороня в море умерших товарищей, остававшиеся в живых тоскливо думали, что и они могут вскоре вот так же найти последний приют в океанской пучине.

К чему теперь были Эль-Кано тщательно разработанные правила, в которых предписывалось зажигать по ночам на юте флагмана фароль — большой факел, чтобы остальные корабли флотилии могли следовать за ним? К чему было ему объяснение, как подается особый сигнал фонарем, на который остальные каравеллы должны были отвечать таким же сигналом, чтобы командующий мог проверить, следуют ли они за ним в полном составе? Или как подаются те два световых сигнала, которые означали приказ сделать поворот? Ни разу за все время плавания по безграничной пустыне океана у Эль-Кано не было причины дать сигнальный залп, который оповестил бы другие суда, что они приближаются к земле. «Виктория» была бесконечно одинока, и у нее не было спутника, который мог бы послать ей традиционный привет: «Dios vos salve, Señor Capitán-General y Maestre, e buena compañía»[93]. Всю ночь напролет матросы несли вахту, сменяясь очень редко, потому что их было так мало! Первой вахтой командовал сам Эль-Кано, второй, которая начиналась в полночь, — кормчий Альбо, третьей — штурман, и всем троим приходилось расставлять по местам раздраженных, павших духом людей, которым особенно невыносимы были эти вахты, куда более долгие, чем на кораблях, укомплектованных экипажем полностью.

Теперь, как раньше Магеллан в бухте Сан-Хулиан, Эль-Кано в свою очередь столкнулся с недовольством голодающей, измученной команды — недовольством, которое могло стать опасным. Предусмотрительность Хуана-Себастьяна, распорядившегося на Тидоре взять на борт восемьдесят бочонков воды и пополнявшего этот запас на всех последующих стоянках, пока спасала их от мук жажды. С провиантом же дело обстояло хуже, и многие матросы требовали повернуть к Мозамбику, чтобы взять там свежего продовольствия. Вероятно, Эль-Кано нелегко было противостоять соблазну: уступи он им — и возможность мятежа была бы предотвращена; однако он знал, какая участь ждет их всех, попади они в руки обосновавшихся там португальцев. К тому же он, несомненно, помнил, что первая из королевских инструкций строжайше запрещала начальнику экспедиции «по какой бы то ни было причине предпринимать открытия или высаживаться на сушу в пределах владений короля Португалии». Вот когда Эль-Кано понадобилась вся его незаурядная сила воли, уверенность в себе и беспощадность. И как Магеллан, он остался хозяином положения и вскоре сумел подавить недовольство; впрочем, его задача облегчалась тем, что на этот раз до открытого бунта дело не дошло.

Однако и капитан, и его команда оказались бессильными перед бурей на 35° 39′ ю. ш., когда «Виктория» лишилась фок-мачты. Тем не менее крохотное суденышко продолжало упорно пробиваться вперед, чтобы привезти на родину известие об открытых островах, союзные договоры, заключенные от имени Кастилии в тысячах лиг от нее, а также скрытое в трюме сокровище — груз пряностей. Когда 8 мая на горизонте показался какой-то высокий африканский берег, кормчий «Виктории» записал в своем журнале: «По расчету пройденного нами пути мы полагали, что уже прошли мыс Доброй Надежды». Но вскоре ему пришлось добавить, что, встав на якорь в устье Большой Рыбной реки, они «обнаружили, что не дошли до мыса примерно еще 160 лиг». Они ошиблись в определении как широты, так и долготы.

19 мая 1522 года «Виктория» обогнула мыс Доброй Надежды. Во время стоянки на Малуа Эль-Кано предусмотрительно распорядился проконопатить корабль еще раз, но теперь течь вновь открылась, а старший конопатчик остался на Тидоре с «Тринидадом». У команды не хватало сил откачивать воду — ведь каждому выдавалась в день лишь горсточка риса. Эль-Кано добросовестно выполнял королевскую инструкцию, предписывавшую, чтобы «для команды приобретался рис и другой провиант, дабы не расходовать запасов сухарей и вина». Однако долгое плавание далеко к югу от обычных океанских путей опрокинуло все его расчеты, хотя, если бы мясо не протухло, их положение было бы значительно легче. Резкий запах мускатного ореха и гвоздики вызывал дурноту у изголодавшихся людей, которые к этому времени с радостью отдали бы весь груз пряностей за бочку вяленой свинины или рыбы. Но здесь, в открытом море, спрятанное в трюме сказочное богатство нельзя было обменять даже на мешок сухого гороха. После того как они обогнули мыс Доброй Надежды, двадцать два человека умерли от голода, и «Виктория» добралась до экватора только 7 июня. Положение было настолько серьезным, что в начале июля, когда они были примерно на 14° с. ш., Эль-Кано созвал совет офицеров и матросов, чтобы решить, высадиться ли им на западном берегу Африки («Виктория» находилась тогда вблизи Сенегамбии), где вряд ли они найдут много продовольствия, да к тому же должны будут добывать его силой, а силу эту им взять неоткуда, или же попытаться зайти на острова Зеленого Мыса, пренебрегая страшной опасностью, которой грозила любая встреча с португальцами.

Именно теперь Эль-Кано показал себя истинным баском. Задолго до того, как слово «демократия» стало употребляться на Западе, его земляки уже осуществляли демократию на деле. В свое время капитан не стал слушать тех матросов, которые хотели зайти в Мозамбик, — положение тогда было тяжелым, но не отчаянным, как теперь. Однако с тех пор они выдержали еще несколько страшных бурь, а запасы продовольствия были уже совсем исчерпаны. Вероятно, Хуан-Себастьян почувствовал, что в такую критическую минуту его подчиненные имеют право высказать свое мнение. Кроме того, он вновь показал, насколько щепетильно соблюдает инструкции своего государя, гласившие, что, «прежде чем выбрать новый путь или изменить курс, капитан-генерал должен созвать совет из всех капитанов, кормчих и штурманов флотилии». Магеллан после открытия пролива спросил своих офицеров, следует ли им продолжать путь, но сам он заранее твердо решил, что они поплывут к Молуккам, «даже если им придется есть кожу с рангоута». Кроме того, он под страхом смерти запретил офицерам говорить с матросами о нехватке провианта. Эль-Кано же, наоборот, созвал своих подчиненных именно для этого, а также для того, чтобы поставить на голосование вопрос: «Африка или Кабо Верде?»[94] Большинство готово было пойти на любой риск, лишь бы избежать голодной смерти, и высказалось за острова Зеленого Мыса. Это был мудрый выбор, так как в отличие от Мозамбика эти острова лежали на морских путях и Испании, а не только Португалии, хотя принадлежали они последней. Однако, приняв такое решение, Эль-Кано тем самым нарушил главную королевскую инструкцию.

10 июля (в правильном исчислении) «Виктория», имея на борту теперь только тридцать человек команды, по приказу Эль-Кано бросила якорь у берегов Сантьягу, одного из островов Зеленого Мыса. «Если бы небеса не ниспослали нам попутного ветра, мы все погибли бы от голода», — записал в своем дневнике Пигафетта, после того как они проплыли сто сорок восемь дней, ни разу не пополнив запасы провианта. Переход через Тихий океан был очень долгим, что, несомненно, не забыл никто из европейцев, еще остававшихся в живых на «Виктории», однако от Молуккских островов до островов Зеленого Мыса они плыли почти вдвое дольше.

Теперь Эль-Кано предстояло разрешить задачу, трудней которой ему, пожалуй, не выпадало за все плавание: получить съестные припасы, не дав португальцам догадаться, что «Виктория» побывала на Молуккских островах. Однако за провизию он должен был чем-то заплатить, а, как нам известно, все, что годилось для обмена, было израсходовано за время плавания — ведь некоторые матросы отдали за пряности даже последнюю одежду. Так что же могла предложить «Виктория», кроме тех самых специй, при виде которых португальцы неминуемо догадались бы, откуда она плывет на самом деле?

Эль-Кано собирался послать в порт Риу-Гранди на Сантьягу лодку, команде которой было велено говорить, что они плывут из Америки и потеряли мачту, пересекая экватор (хотя в действительности это произошло на 35° 39′ ю. ш.). Можно заметить странное несоответствие между историей, которой Эль-Кано пытался обмануть португальцев, и его позднейшими показаниями перед вальядолидской комиссией, когда Хуан-Себастьян признался в том, что «на островах Зеленого Мыса они взяли из груза три кинтала гвоздики, чтобы купить провианта, который у них кончился». Это заявление во всем, кроме указания точного веса, совпадает с показаниями кормчего Альбо, который сказал, что видел, как «некоторое количество» гвоздики было увезено с «Виктории» для продажи на Сантьягу с целью приобретения провианта. Бустаменте, цирюльник, также опрошенный в Вальядолиде, заявил, что видел, как на Сантьягу посылалась гвоздика, но объяснил это иначе. Взамен этой гвоздики, сказал он, они рассчитывали приобрести рабов, чтобы было кому откачивать воду. Тем не менее почти во всех описаниях этого плавания утверждается, будто португальцы догадались об истине потому, что кто-то из матросов попытался продать на Сантьягу свою гвоздику. Конечно, такая частная сделка могла иметь место[95]. Однако совершенно невозможно, чтобы один матрос или даже несколько матросов могли спрятать в лодке три кинтала гвоздики незаметно для остальных. Хуан-Себастьян в Вальядолиде ни разу даже не намекает, что их разоблачили из-за преступной неосторожности кого-то из матросов.

Что бы ни открыло португальцам глаза на обман Эль-Кано, важно одно: дважды продав провиант испанцам, в третий раз они захватили их лодку и арестовали всех тринадцать человек ее команды. Эль-Кано, тщетно прождав всю ночь возвращения своих людей, на следующий день увидел, что к его кораблю приближается лодка с Сантьягу; ее командир, подойдя к борту «Виктории», потребовал, чтобы испанцы сдались и выдали весь свой груз. Люди затем будут отправлены в Лиссабон на корабле, везущем пряности, а «Виктория» пойдет туда же с португальской командой. Но португальцы не знали, что имеют дело с человеком, сумевшим провести свой корабль через два океана в условиях даже худших, чем те, в которых ему довелось перед этим пересечь третий океан. Заметив, что к «Виктории» от Сантьягу направляется несколько каравелл, Эль-Кано немедленно отдал приказ сняться с якоря. Накануне ночью, когда задул попутный ветер, он решил воспользоваться им и отошел дальше от острова. Теперь это обстоятельство спасло «Викторию». Когда за ней погнались португальские каравеллы, она была уже в открытом море, что составляло значительное преимущество.

Экипаж «Виктории» не только не удалось пополнить рабами, но, наоборот, он сократился на тринадцать человек. В плавании от Тидоре до островов Зеленого Мыса «Виктория» потеряла почти половину своей команды, а теперь, когда она уходила от островов Зеленого Мыса, на ней недосчитывалось почти половины тех, кто добрался до Сантьягу. На корабле остались только восемнадцать европейцев и четыре индийца, а пройти предстояло еще свыше девятисот лиг. Магеллан, конечно, был великим мореплавателем, но все же ему ни разу не приходилось вести обветшавший и давший течь корабль, располагая только восемнадцатью моряками-европейцами. И Эль-Кано принадлежит честь свершения, пожалуй, величайшего подвига в истории мореходства: он привел в родной порт ветхий корабль с горсткой изголодавшихся матросов, покрыв при этом расстояние примерно от 42° ю. ш. до 42° с. ш.

Магеллан, совершая свой великий переход через Тихий океан, не встретил ни одной бури[96]; у него было три корабля, все в сносном состоянии, а число его матросов, хотя и голодавших, равнялось примерно двумстам против двадцати двух человек, оставшихся у Эль-Кано после стоянки у островов Зеленого Мыса, причем среди этих последних уже не было плотника: плотник, в котором будет так нуждаться «Виктория» после еще поджидающих ее бурь, остался на Сантьягу в португальском плену. С другой стороны, по сравнению с Магелланом Эль-Кано обладал одним значительным преимуществом — он вырос в море. Он стал капитаном корабля, когда ему было на шестнадцать лет меньше, чем Магеллану, когда тот получил под свое командование флотилию, и теперь за спиной Эль-Кано было уже одиннадцать лет практики кораблевождения. Магеллану было уже около двадцати, когда он в 1505 году поступил на корабль Алмейды, португальского вице-короля Индии, и принял участие в сражениях у берегов Малабара, а также в великой битве при Диу, которая обеспечила португальцам господство в Индийском океане. Почти все семь лет, которые Магеллан прослужил в Индии, он провел в походах на суше. В 1513 году он воевал в Марокко и только в 1519 году в тридцативосьмилетнем возрасте вновь вернулся к жизни на море — жизни, которая через два года завершилась его гибелью на Филиппинах. Таким образом, Эль-Кано, бесспорно, был несравненно более умелым и опытным моряком, чем Магеллан.

Именно в эти последние недели обратного плавания, после стоянки у островов Зеленого Мыса, полностью раскрывается присущее Эль-Кано беспощадное упорство. Хотя «Виктория» попала в шторм, по свирепости не уступавший ураганам у «мыса бурь», капитан отказался выбросить за борт часть груза, чтобы, облегчив корабль, как-то помочь изнемогавшим матросам. Они валились с ног от усталости, «совсем ослабев», как сам он говорил о них в письме королю, и все же он заставлял их день и ночь стоять у помп. Любой ценой нужно было привести текущий, как решето, корабль в Испанию — ведь его груз мог с лихвой покрыть все расходы на снаряжение флотилии Магеллана.

Впрочем, хотя Эль-Кано не знал этого, он вез с собой нечто более драгоценное, чем пряности, — открытие, по своей важности превосходящее даже открытие пролива. Оно заключалось в окончательном установлении того факта, что человек, огибающий земной шар с востока на запад, выигрывает день[97]. Некоторые мыслители древности догадывались о такой возможности, но, разумеется, доказано это явление было только после завершения первого кругосветного плавания.

Когда шлюпка отправлялась на Сантьягу, Хуан-Себастьян велел матросам спросить на берегу, какой нынче день недели. «Четверг», — объявили они, вернувшись. «Но ведь сегодня среда», — с удивлением возразили кормчий Альбо и Антонио Пигафетта, которые все время, пока длилось путешествие, вели ежедневные записи. С ними согласились и те члены команды, которые каждый день читали молитвы, строго придерживаясь святцев. «Значит, мы ошиблись на день», — записал Альбо в своем журнале. Быть может, Эль-Кано позже узнал истину от историографа Петра Мартира, который собирал сведения о плавании у него и у его уцелевших товарищей (сам Петр Мартир узнал об этом феномене от «человека превосходнейших знаний», венецианского посла в Испании).

Судьба словно нарочно подвергла «Викторию» тягчайшим испытаниям. Корабль в таком состоянии следовало бы поставить на ремонт в надежной гавани, но на всем длиннейшем пути от Тимора до Канарских островов (которые лежали далеко в стороне от курса, выбранного Эль-Кано) ее капитан не мог куда-либо зайти, не подвергаясь величайшему риску. Чинить мачты и конопатить пазы приходилось в открытом море и часто во время бури. В начале обратного плавания Эль-Кано должен был увести свой корабль далеко на юг от обычных путей, теперь же ему приходилось вести скрипящее, текущее, потерявшее фок-мачту судно намного западнее обычных путей. 15 августа 1522 года «Виктория» проходила к северо-западу от Азорских островов, принадлежавших Португалии. С того дня, когда она покинула острова Зеленого Мыса, истек ровно месяц.

Ее капитан выбрал такой маршрут, потому что при подобных обстоятельствах наиболее кружной путь на родину оказывался кратчайшим. Это позволяло им воспользоваться барлавенто — ветром, попутным для кораблей, возвращающихся в Испанию с запада, тем ветром, который помог Колумбу добраться до Севильи, когда он возвращался из Нового Света. Вот почему 22 июля Эль-Кано направил «Викторию» туда, где ей на помощь должны были прийти западные ветры. Однако там их подстерегала чуть ли не самая страшная буря, какую им только довелось испытать. С 18 по 20 августа «Викторию» трепал один из тех ураганов, которыми отличаются эти широты, и кажется чудом, что она сумела выдержать его ярость. И все это время каждому человеку на ней, как бы измучен и слаб он ни был, приходилось работать за четверых. Только сознание, что родные берега уже совсем близко, удерживало их у снастей и помп. И еще — пример их замечательного капитана, человека такой силы воли, что его приказы выполнялись беспрекословно даже в последние, самые тяжкие недели этой страшной, но прекрасной одиссеи.

Западные ветры теперь увлекали «Викторию» к берегам Европы, и до 4 сентября ее капитан продолжал идти на юго-восток. 4 сентября моряки, к своему величайшему облегчению, услышали крик дозорного: «Земля!» Однако это была Португалия — мыс Сан-Висенти, и Эль-Кано повернул на юг-юго-восток, к Испании.

Три дня спустя, в воскресенье 7 сентября, в бухту Сан-Лукар, тяжело переваливаясь на волнах, вошел корабль, напоминавший скорее остов потерпевшего крушение судна. Еще немного — и позади останется последняя из четырнадцати тысяч лиг кругосветного плавания.

Восемнадцать уцелевших европейцев ее команды представляли команды трех из пяти кораблей, покинувших Сан-Лукар почти за три года до этого дня. С «Сан-Антонио» и с «Сантьяго» на «Виктории» не было никого. В Испанию на ней вернулись четыре баска (среди которых Эль-Кано был единственным гипускоанцем), три галисийца, один андалузец, один кастилец, один эстрамадурец, один уроженец острова Мальорка, один португалец, один француз, два грека, один ломбардец, один лигуриец и один немец[98]. Из сорока басков, отправившихся в эту экспедицию, двое вернувшихся на «Виктории», Хуан де Арратья и Хуан де Сибулета, были самыми молодыми ее участниками; Арратье, матросу из Бильбао, было пятнадцать лет, когда он покидал Севилью, а Сибулете, юнге из Баракальдо, только четырнадцать.

Хотя «Виктория» против всякого вероятия благополучно достигла Сан-Лукара, заботы ее капитана не кончились. Ему оставалось еще довести корабль до Севильи, от которой их отделяло пятнадцать лиг, а кроме того, он должен был заняться делом, которое вряд ли показалось бы легким даже человеку, не измученному до такой степени и физически, и духовно. Днем прибытия в Сан-Лукар Эль-Кано датирует свое донесение королю. (Следует отметить, что он ставит дату не по реальному, а по корабельному календарю и помечает письмо не седьмым, а шестым сентября.)

«Писано 6 сентября 1522 года в Сан-Лукаре.

Его августейшему величеству.

Почтительнейше уведомляем ваше августейшее величество, что мы, в числе всего восемнадцати человек, вернулись на одном из пяти кораблей, которые были посланы вашим величеством на поиски Островов Пряностей под командой славной памяти капитана Эрнандо де Магальенеса.

Дабы скорее оповестить вас о наиважнейших событиях нашего плавания, я теперь же кратко опишу их.

Мы достигли 54° за той линией, где дни равны ночам, и там нашли пролив, который вел в море, находящееся между владениями вашего величества и Индией. Пролив этот имеет в длину сто лиг.

Войдя в это море, мы, хотя ветер дул попутный, плыли три месяца и двадцать дней, не встретив иной земли[99], кроме двух маленьких необитаемых островов. Затем мы достигли архипелага со многими островами, богатыми золотом. Там наш капитан Эрнандо де Магальенес погиб со многими другими. Из-за потери стольких людей мы не могли плыть дальше; поэтому сожгли один корабль, а на остальных двух поплыли от острова к острову, пока с божьей помощью не отыскали Молуккские острова, что случилось через восемь месяцев после смерти нашего капитана[100]. Там мы нагрузили оба корабля гвоздикой.

Почтительнейше уведомляем ваше величество, что на этих островах Малукко мы нашли камфару, корицу и жемчуг. Когда же мы вознамерились вернуться в Испанию, оказалось, что один из наших двух кораблей дал большую течь, и для починки его необходимо разгрузить. По этой причине прошло много времени, прежде чем мы были готовы отплыть домой через Яву и Малакку[101].

Мы присягали верно служить вашему величеству, если только нам не помешает смерть, и посему мы продолжили плавание, дабы с соизволения божьего доставить вам весть о вышеупомянутом открытии.

На этом пути мы побывали на множестве очень богатых островов, в том числе на островах Банда, где цветет мускат и произрастает мускатный орех, и еще на Яве[102], где произрастает перец, а также на Тиморе, изобилующем сандаловым деревом; на всех этих островах, кроме того, много имбиря. Мы привезли с собой ветки всех этих растений с плодами, взятые на упомянутых островах, дабы показать вашему величеству. Кроме того, мы привезли договоры о дружбе со всеми королями и правителями означенных островов, подписанные ими самолично, в каковых они отдают себя под высокую руку вашего величества.

Когда мы покинули последний остров, то более пяти месяцев поддерживали силы только зерном, рисом и водой, не приближаясь ни к какой земле из страха перед королем португальским, который разослал по всем своим владениям приказ захватить наши корабли, чтобы ваше величество ничего о них не узнало.

Во время этого перехода двадцать два человека у нас умерло от голода; не имея никакой провизии, мы должны были зайти на один из островов Зеленого Мыса. Губернатор острова захватил нашу лодку с тринадцатью людьми и намерен был отправить меня со всем грузом в Португалию на корабле, который вез пряности из Каликута; он объявил, что никому, кроме португальцев, не дозволено плавать в тех водах и бывать на Островах Пряностей. Он выслал против нас четыре вооруженных корабля. Я и моя команда решили, что лучше смерть, чем португальский плен. Хотя мы намучились, стоя у помп денно и нощно и совсем ослабев, все же с помощью бога и присноблаженной девы Марии продолжали плыть и на исходе третьего года нашего путешествия вошли в гавань Сан-Лукар.

Обращаюсь к вашему величеству со смиренной просьбой вызволить из плена тринадцать человек, которые так долго служили вашему величеству, потребовать их освобождения, как людей вам нужных. Ведь и их заслуга есть в том, что мы на деле доказали, что Земля есть шар; поплыв на запад, мы обошли вокруг нее и вернулись с востока.

Смиренно прошу ваше величество в признание тяжких трудов, голода и жажды, стужи и жары, которые наши люди терпели, верно служа вашему величеству, милостиво споспешествовать их освобождению и приказать выдать им их долю пряностей из груза, который мы доставили в Испанию.

Кончая, целую руку и ноги вашего величества. Писано на корабле «Виктория» в Сан-Лукаре утром 6 сентября 1522 года[103].

Капитан Хуан-Себастъян Делькано»[104].

Вместе с этим письмом Эль-Кано послал императору в подарок пряности.

Это донесение Эль-Кано содержит две существенные неточности. Возможно, это было следствием огромного физического и душевного утомления. В противном случае эти уклонения от истины вступают в серьезное противоречие с почти фанатичным стремлением к точности, которое столь заметно в завещании Эль-Кано.

Это письмо показывает, насколько он был озабочен судьбой своих подчиненных. Он умоляет вызволить из плена тринадцать своих товарищей, которых захватили португальцы на островах Зеленого Мыса, и помещает эту просьбу в самом конце донесения как наиболее важную. (Император в ответном письме упоминает, что он приказал принять все меры для скорейшего освобождения пленников, и пять месяцев спустя их действительно отправили в Испанию.)

Есть и другое свидетельство того, что беспощадное упорство сочеталось у Эль-Кано с искренней заботой о нуждах его подчиненных. Едва дописав письмо, он посылает гонца в Севилью с просьбой прислать на «Викторию» провизию для матросов. И, желая поскорее накормить их досыта, он, вместо того чтобы ожидать прибытия провизии в Сан-Лукаре, поднимается на «Виктории» по Гвадалквивиру до Ла-Оркады, где река разбивается на рукава, и там встречает судно с провиантом. Это же судно доставляет на «Викторию» пятнадцать человек, отряженных земляком Эль-Кано, чиновником Торговой палаты, чтобы помочь измученной команде добраться до Севильи. Но и с этими помощниками корабль продвигает-ся вперед очень медленно, и проходит много времени, прежде чем показываются городские окраины. На обоих берегах люди от удивления застывали на месте, заметив «Викторию», в которой нелегко было сразу угадать корабль. Корабль из Индий! Даже на этой реке, видевшей возвращение многих искалеченных судов, такое зрелище было внове.

И вот в понедельник 8 сентября «Виктория» причалила в Триане к тому самому молу, который проводил в плавание пять кораблей под командованием португальца Магеллана, а теперь встречал один-единственный под командой баска Эль-Кано. Как часто бывает в сентябре в этих местах, день выдался жаркий, но к вечеру с юго-запада подул прохладный ветер, наполняя паруса всех судов, поднимавшихся вверх по Гвадалквивиру. И только «Виктория» не могла в этот радостный день гордо развернуть свои паруса. Они бессильно полоскали на ветру, а те, кто спускался в трюм этой «царицы аргонавтов», должны были зажимать носы.

«Они дали залп из всех своих бомбард». Это лаконичное сообщение современника, описывавшего прибытие корабля-призрака — ведь и сама «Виктория» и вся ее команда давно считались погибшими, — не дает ни малейшего представления о том, какого усилия стоил этот заключительный салют морякам, которые больше походили на трупы, чем на живых людей. При каждом залпе казалось, что обветшалый корпус вот-вот рассыплется. Завидев церковь Санта Мария де ла Витория, где двести шестьдесят пять участников экспедиции получили напутственное благословение, восемнадцать оставшихся в живых подняли слабые руки в торжественном приветствии.

Новость о возвращении восемнадцати участников экспедиции облетела город, передаваясь из уст в уста, и к тому времени, когда «Виктория» подошла к трианскому молу, там уже собрались друзья и близкие одиннадцати севильцев, которые числились в ее первоначальной команде; они с надеждой и тревогой всматривались в фигуры на палубе, ища и не находя тех, кого так хотели увидеть. На «Виктории» вернулся только один житель Севильи — португалец Франсишку Родригиш, плававший, как и Эль-Кано, на «Консепсьоне», пока этот корабль не был сожжен на Филиппинах.

Едва сойдя на берег, команда «Виктории» поспешила выполнить данный в море обет совершить паломничество в церковь Санта Мария де ла Витория в Триане и Санта Мария де Антигуа в Севилье — чтобы не только возблагодарить деву Марию за избавление от гибели, но и принести покаяние, так как они «ели мясное по пятницам и справляли пасху в понедельник, просчитавшись[105] на один день». И вот утром 9 сентября 1522 года граждане Севильи стали свидетелями сцены, необычной даже для их много повидавшего города.

Семнадцать человек, «более худых, чем самая заморенная кляча» (как писал Петр Мартир), босые, одетые только в рваные рубахи, более похожие на лохмотья, с длинными спутанными волосами, падающими на лица в рубцах и оспинах, с зажженными свечами в слабых пальцах, еле волоча ноги, шли гуськом за Эль-Кано к трианской церкви Санта Мария де ла Витория. В этом францисканском храме у мола они вознесли молитвы за упокой души Магеллана и всех их погибших товарищей. Зная сыновью почтительность Эль-Кано, которая позже нашла выражение в его завещании, мы можем предположить, что он молился не только об этом. Его овдовевшая мать, донья Каталина, — вот о ком он, конечно, думал в те минуты. Затем Эль-Кано повел своих людей в часовню Санта Мария де Антигуа в соборе, где вместе с ними преклонил колени перед красиво расписанным алтарем.

Разумеется, возвращение тех, кого давно считали мертвыми, произвело на севильцев огромное впечатление. И все же не такое, как на космографов и других ученых. Они сразу поняли, что это кругосветное плавание не только дает человеку гораздо более правильное представление о географии и о соотношении воды и суши на поверхности Земли[106], чем прежде, но и внушает ему гораздо большую уверенность в себе и в своих возможностях. Теперь он уже никогда не почувствует себя карликом, подавленным безграничностью земных просторов. Сообщение о новом пути на Восток было крайне важно для ведущих морских держав той эпохи — Испании, Португалии, Англии и Франции. Португалия, конечно, сразу оценила опасность, угрожавшую теперь ее монополии в торговле пряностями. А император Карл, наоборот, немедленно понял, какие выгоды сулит ему это открытие. До этого торговых путей было очень мало, открытие же пролива опровергло долго бытовавшее мнение, будто американский материк тянется сплошным барьером до самого Южного полюса. Приведя «Викторию» на родину западным курсом, Эль-Кано доказал, что земной шар можно обойти за одно плавание.