Еврейские народные сказки. Том II. Сказки евреев Восточной Европы

В оформлении шмуцтитула использована миниатюра «Авраам сокрушает идолов» (Агада, иллюминированная Йойсефом бен Довидом из Лейпника, Альтона, 1740)

8 МАЦА РЕБЕ ШМЕЛКЕ

Каждый год, когда наступал месяц нисан, цадик ребе Мойше-Лейб из Сасова брал свою трость и мешок и отправлялся в Никольсбург, чтобы отпраздновать Пейсах со своим учителем ребе Шмелке. Ребе Мойше-Лейб наполнял мешок собственноручно выращенной пшеницей, которую хранил всю зиму у себя на чердаке, вдали от влаги и всего прочего, что превратило бы ее в хамец. Каждая мелочь была важна, поскольку эта пшеница перемалывалась в муку для «охраненной мацы» для его учителя ребе Шмелке.

Ребе Мойше-Лейб представлял, как обрадуется его учитель, когда он отдаст ему свой ценный дар, и как вечером накануне Пейсаха ребе и его ученики нарядятся и станут печь «охраненную мацу» для сейдера, распевая псалмы и Галель с великой радостью и благоговением. И потом, когда наступит ночь и начнется праздник, его учитель сядет и проникновенно прочтет Агаду. После ребе Шмелке съест «охраненной мацы», приготовленной из пшеницы, которая была в мешке ребе Мойше-Лейба. Он не спускал с нее глаз и не продал бы ни за какие деньги в мире. Размышляя так, ребе Мойше-Лейб преисполнялся радости и не задумывался о трудностях предстоящего путешествия.

Цадик ребе Мойше-Лейб шел по дороге в Никольсбург, из города в город, из деревни в деревню. Весь день шел пешком, только иногда его подвозила проезжающая мимо повозка. Ночью он останавливался в крестьянских домах или на еврейских постоялых дворах. И таким образом почти добрался до Никольсбурга. Стемнело, ребе Мойше-Лейб искал место для ночлега, как вдруг, проходя мимо одного дома, Услышал доносившийся оттуда детский плач. Он зашел и спросил, в чем дело. Сначала дети смутились и замолчали. Но цадик вежливо настаивал, пока они не рассказали ему, что их мать ушла рано утром на соседний рынок и все еще не вернулась. Они ничего не ели и были голодны, а еды в доме не было, так как их мать была бедной вдовой.

Исполнившись сострадания, цадик взял свою пшеницу, насыпал ее в ручную мельницу, приготовил кашу для детей и дал им поесть. Когда же прибыл в Никольсбург, то отправился на рынок и купил обычную муку для своего учителя.

В ночь Пейсаха цадик ребе Шмелке сел с учениками. Как обычно, он провел сейдер с большим воодушевлением. Все присутствующие ликовали, и лица их светились от радости. Лишь ребе Мойше-Лейб не пребывал в своем обычном возвышенном состоянии духа из-за угрызений совести. Он был уверен, что когда его учитель съест мацу, то поймет, что сделал ребе Мойше-Лейб, и осудит его как обманщика¹.

После завершения первой части Агады собравшиеся вымыли руки. Цадик ребе Шмелке взял мацу и с особенной пылкостью прочитал благословение перед совершением мицвы. Затем он отломил кусок верхней мацы и кусок средней мацы, положил себе в рот и съел их с великим удовольствием. Внезапно он перестал жевать и сказал как будто про себя:

— Какая странная мука в маце. Никогда не ел ничего подобного.

Цадик ребе Мойше-Лейб сидел как на горящих углях, уверенный, что его учитель узнал правду: это не «охраненная маца», а обычная маца из обычной муки, и сейчас расскажет всем о его обмане.

Ребе Мойше-Лейб изменился в лице. У него закружилась голова, и он едва не упал в обморок. Тут его учитель обратился к собравшимся:

— Послушайте, мои ученики. Никогда в жизни не пробовал я ничего подобного муке сегодняшней мацы. Поведай мне, мой любимый ученик Мойше, где ты взял муку, из которой испекли мацу? Поведай все и ничего не утаи.

Ребе Мойше-Лейб рассказал своему учителю всю историю. Он умолял простить его за содеянное им из сострадания к бедным сиротам и, разумеется, выполнил бы любое назначенное ему наказание.

— Нет, — ответил ребе Шмелке, — ты поступил верно, мой ученик, и заслуживаешь лишь похвалы. Когда я благословлял мацу, то на меня снизошло «просветление»; когда я отведал мацу, я радовался неведанной доселе сладости. Я знал, какая тому была причина.

История записана И. Тамари в 1958 г., как он услышал ее от своего деда, иммигранта из Венгрии.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ребе

Настоящая сказка повествует о двух хасидских ребе, ученике и учителе, и двух взаимоисключающих заповедях, религиозной и светской. Ребе Мойше-Лейб из Сасова (1745–1807) родился в Бродах и, прожив несколько лет в Опатове², перебрался в Сасов. Там он стал одним из тех цадиков, которым город обязан своей репутацией центра хасидского движения. Он был автором нескольких комментариев к Талмуду, изданных посмертно [1]. В хасидских легендах и фольклоре, как подчеркивает настоящая история, он имел репутацию человека, заботившегося о бедняках, в частности навещавшего бедствующих сирот и вдов.

Ребе Мойше-Лейбу посвящено множество рассказов, ряд которых включен в хасидские антологии [2], а также в современные сборники [3]. Рассказы о нем до сих пор присутствуют в хасидской устной традиции в США [4]. Примечателен, например, рассказ о том, отправился ли ребе на Небеса [5]. Миснагед, узнав, что ребе Мойше-Лейб не пришел на слихес (покаянные молитвы перед Йом Кипуром), поинтересовался, попадет ли ребе на Небеса. Однажды ночью он проследовал за ребе и увидел, что тот, надев крестьянскую одежду, отправился в лес за хворостом и принес хворост к дому больной, недавно овдовевшей женщины. Тогда миснагед заключил, что за такую добродетель ребе попадет выше чем на Небеса. Короткий рассказ И.-Л. Переца «Если не выше еще» [6], включенный в канон литературы на идише и неоднократно переводившийся на другие языки, основан на одной из устных или письменных версий этой истории.

Тринадцать лет ребе Мойше-Лейб был преданным учеником ребе Шмуэля-Шмелке Горовица из Никольсбурга (1726–1778) и изучал с ним и Гору, и каббалу, когда тот был раввином в Рыхвале (1754) и Шеняве (1766). Сам ребе Шмелке был, наряду со своим братом Пинхасом бен Цви-Гиршем Горовицем (1730–1805), учеником Великого магида ребе Дов-Бера из Межиричей (ум. 1772). Ребе Шмелке был раввином в нескольких городах Галиции, затем стал главой раввинского суда в Никольсбурге (Моравия). Его сочинения, изданные посмертно, — «Див-рей Шмуэль» («Слова Шмуэля», 1862) и «Назир а-Шем» («Назорей Господа», 1869). Как и его знаменитый ученик, он стал героем хасидских легенд [7], часть которых позднее была включена в антологии [8].

Охраненная маца

Термин «охраненная маца» относится к маце, изготовленной из пшеницы, которая хранилась со времени сбора урожая специальным образом и была защищена от влаги, способной вызвать процессы ферментации. Термин основывается на библейском стихе «Наблюдайте [то есть охраняйте] опресноки, ибо в сей самый день Я вывел ополчения ваши из земли Египетской» (Исх. 12:17).

Ранние случаи употребления термина встречаются в книге «Зогар» (Райя Мехемна, Лев. 96, 29b) и в комментарии р. Ашера бен Йехиэля (ок. 1250–1327) на талмудический трактат Псахим (гл. 10, № 35). После изгнания и рассеяния испанских евреев, начиная с XVI в., термин стал широко распространен и общепринят. Особо религиозные люди следили за пшеницей и использовали ее лишь в канун Песаха. «Охраненная маца» — признак особой набожности. В настоящем рассказе ребе Мойше-Лейб пожертвовал ее на мирские нужды.

1 Первый из них: Leib of Sasow, Moses. Likkutei Ramal (Lvov, Ukraine: Stand, 1864 [or 1865]).

2 Bodek, M.M. Seder ha-Dorot mi-Talmidei ha-Besht [Порядок поколений учеников Бешта] (Lublin, Poland, 1899 [Reprint ed. Jerusalem, 1964 or 1965]), 70–77; Eherman, D. B. SeferDevarim ‘Arevim [Книга о приятных вещах] (Perbenik, Republic of Slovakia: Author, 1902 [or 1903]), l:30a-34b.

3 Lipson, M. Di Veit Dertzeilt: Ma'asiyot, vertlakh, hanhagot un midot fun anshei-shem bay iden [Мир рассказывает…] (New York: Dorot, 1928), 210 nos. 385, 386; Lipson, M. Medor Dor [Из былых времен] (4 vols. Tel Aviv: Achiasaf, 1968), 1:278–279 nos. 765–768; 2:150, 168, 221 nos. 1318, 1407, 1584–1586; 3:264 nos. 2560, 2561.

4 Mintz, J. R. Legends of the Hasidim: An Introduction to Hasidic Culture and Oral Tradition in the New World (Chicago: University of Chicago Press, 1968), 175–177 nos. T13, T14.

5 Lipson, M. Medor Dor, 2:221 no. 1586; Mintz, J. R. op. cit., 176–177 no. T14.

6 Peretz, Y. L. [Perez, I. L]. Oyb nisht nokh hekher // The Complete Works of Y.L.Peretz (New York: Central Yiddish Cultural Organization, 1947), 4:98-102. (На рус. яз. см.: Перец И.-Л. Рассказы и сказки. М.: ОГИЗ, Гос. изд-во худ. лит-ры, 1941.— Примеч. ред.)

7 Например, Mikhalzohn, А. Н. S.B. Sefer Shemen ha-Tov [Книга доброго елея] (Piotrkow, Poland: Kronenberg, 1905 [Reprint ed. Jerusalem, 1963].

8 См. Lipson, M. Di Veit Dertzeilt, 68–69, 272–273 nos. 103, 511; Lipson, M. Medor Dor, 1:97–98, 130, 181, 216 nos. 250, 340, 455, 575, 2:241 no. 1667; 3:49, 98–99, 152–153, 221, 263 nos. 1890, 2032, 2033, 2196, 2410, 2487, 2557.

9 НЕЗАБЫВАЕМЫЙ НАПЕВ

Реб Хаим, арендовавший винокурню у помещика, искал образованного юношу в мужья для своей дочери Ципоры, девушки на выданье.

Что он предпринял? Он обратился к ребе Элиэзеру, главе иешивы в соседнем городе, и попросил подобрать жениха — молодого человека, который бы все время учился, был способен изучить лист Гемары с Тосафот, умел бы петь и был бы богобоязненным хасидом.

Глава иешивы выполнил просьбу своего щедрого жертвователя реб Хаима и выбрал ешиботника по имени Янкев, который был благочестив, прилежен в учении, праведен и имел приятный, берущий за душу голос. Глава иешивы дал молодому человеку рекомендательное письмо, в котором говорилось, что тестю следует поддерживать его после женитьбы, пока он не станет самостоятельным.

Ешиботник прибыл в дом предполагаемого тестя и вскоре женился на Ципоре, дочери арендатора реб Хаима. Реб Хаим выделил новой семье отдельную комнату в своем доме, и Янкеву было предоставлено место на чердаке для изучения Торы. Молодожены ели за столом состоятельного тестя. За три года у них появилось двое детей.

Таким образом, молодой человек жил тихо-мирно и нараспев учил Гемару. Время от времени он отправлялся к ребе, принося ему услышанные где-нибудь напевы. Ребе использовал их в основном для общих праздников: субботнего ужина и проводов Царицы Субботы.

Прошло три года, и срок содержания, обещанного тестем, истек. Одевшись в субботний кафтан, реб Хаим отправился к помещику. После длительных переговоров, просьб и обещаний тот дал зятю арендатора взаймы сто рублей.

Ципора зашила деньги в карман пиджака своего мужа. Он взял свои талес и тфилн, несколько кусков сыра и ломоть хлеба в дорогу. Положил все это в узелок и отправился в путь.

В тот вечер Янкев прибыл на постоялый двор. Что он там увидел? Несколько хасидов выпивали и закусывали селедкой. Они собрались вокруг печки, так как вечер был холодный, и один из них пел нигн:

— Ай ди дай диги диги дай.

Мелодия зазвучала у Янкева в душе, и он решил: «Я должен остаться здесь и выучить мелодию. Спою ее при первой же возможности, когда отправлюсь к нашему ребе, пусть будет он здоров».

Янкев подошел к певшему хасиду:

— Прошу вас! Вы оживили мою душу своей чудесной мелодией. Мне бы выучить ее.

— Что? — ответил еврей. — Просто так получить такой ценный хасидский нигн, не заплатив? Разве мотив — общее достояние? Я долгое время собирал крупицы святости, шлифуя и совершенствуя различные мелодии, гуляющие по миру. Я посвятил многие годы своему священному труду. И ты хочешь получить плоды моего тяжкого труда задаром? Отдай мне пятьдесят рублей из своего кошелька — и нигн твой.

Янкев умолял его, но напрасно. Хозяин напева упорно настаивал и не уступал ни копейки.

Янкев заплатил хозяину мелодии половину своих денег и купил у него напев. И так как он не хотел потерять свое приобретение, которое стоило ему половину состояния, он продолжал напевать нигн про себя на протяжении всего путешествия:

— Ай ди дай диги диги дай…

Три дня спустя Янкев попал на другой постоялый двор. Что он там увидел? Нескольких хасидов и деловых людей, собравшихся вокруг печи, и старого хасида с пожелтевшей бородой, который пел мелодию, еще более прекрасную, чем та, которую Янкев приобрел тремя днями ранее:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай…

«Если бы было возможно, — закралась мысль у Янкева, — если бы было возможно объединить обе мелодии в одну, которая оживляла и раскрывала бы душу, каково бы было воодушевление в окружении ребе!» Янкев решил: «Я выучу и новый нигн, и, когда принесу их ребе, объединенные в один, песня зазвучит в мире материальном и в мире духовном, и мощь ее долетит до хранилища душ под небесным троном. Что может быть драгоценнее, чем “восторженные крики избавления, звучащие под навесами праведников”¹, чем “звуки веселья и радости”²?»

Янкев подошел к бородатому еврею.

— Пожалуйста, — попросил он, — научите меня своему чудесному нигну.

Еврей ответил:

— Мелодия, которую я пою, дорого мне стоила. Я собирал ее по частям у выдающихся мастеров и потратил много времени и сил, объединяя и оттачивая напевы. Я расстанусь со своей мелодией, если заплатишь за нее пятьдесят рублей.

У Янкева не было выбора. Он заплатил хозяину второго нигна запрошенную сумму и начал петь:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай.

Янкев уже знал оба напева достаточно хорошо, но боялся их забыть. Что он сделал? По пути домой он продолжал напевать про себя обе мелодии, купленные им на все деньги, пока они не слились в одну:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Подойдя к дому, Янкев постучал в дверь.

— Кто стучит посреди ночи? — спросила его жена.

Янкев ответил первым напевом:

— Ай ди дай диги диги дай…

Ципора открыла дверь. Когда она увидела мужа, то спросила:

— Янкев, что ты купил?

Янкев ответил вторым напевом:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Ципора пропустила мужа в дом и дала ему тарелку супа и ломоть хлеба. Тем временем зашел тесть молодого человека, арендатор реб Хаим.

— Как прошло твое путешествие? — спросил он. — Что ты сторговал? Каковы успехи?

Янкев ответил первым нигном:

— Ай ди дай дигги дигги дай…

Реб Хаим начал поносить и проклинать своего зятя, но Янкев ответил вторым нигном:

— Ай ай диди дай дай дай дигги дай…

Пришло время возвращать долг помещику. Что сделал аренда-юр реб Хаим? Он потащил своего зятя к помещику, который спросил его:

— Скажи-ка мне, что ты купил? Что ты сделал с моей сотней?

В ответ Янкев спел помещику первую мелодию.

— Ай ди дай диги диги дай…

А на гневную брань помещика хасид Янкев ответил второй мелодией:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Впав в ярость, помещик приказал, чтобы безумного Янкева распластали на скамье — пусть минует нас учесть сия! — с каждой стороны которой встал крепкий казак.

— Пороть его, пока мелодии не выскочат у него из головы.

Но такой хасид, как Янкев, никогда не забудет прекрасный нигн, который он собирался отнести своему ребе, даже если его будут истязать кнутами. Казаки пороли его, но хасид Янкев продолжал напевать мелодию, которая сделала его нечувствительным к страданиям и боли:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Он не забыл нигн!

Залман Бахарав услышал историю от своего отца, Дов-Берла Рабиновича, в местечке Калинковичи, Белоруссия, и записал по памяти в 1963 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Эта история представляет собой своеобразную басню, в которой напевы выступают в качестве товара. Было издано шесть версий настоящей сказки, некоторые более ранние версии заканчиваются тем, что тесть устраивает развод своей дочери с таким зятем. Существуют народные переложения хасидских легенд о напевах в жизни хасидов [1] и современные рассказы на ту же тему [2].

Хотя и комическая по содержанию, сама история имеет этнографическую ценность в реконструкции хасидской жизни и учения. Музыка и пение стали неотъемлемой частью хасидского религиозного движения, но, в отличие от агиографических рассказов о цадиках, музыку хасиды не записывали. Изучение и исполнение напевов на хасидских праздниках было исключительно устным. Большинство ребе не умели записывать и читать ноты; даже если их последователи знали нотную грамоту, ребе возражали против записи мелодий по следующим причинам: они считали, что запись, во-первых, в принципе не передает всей полноты музыки и, во-вторых, сводит духовность музыки к материальному представлению. Соответственно постоянное повторение, доведенное здесь до комической степени, отражает процесс передачи в устной культуре.

Рассказ также указывает на соревновательный характер исполнения песен в жизни хасидов. Помимо сочинения оригинальных мелодий хасиды во время собраний у своего ребе исполняли песни, выученные из различных источников. Мелодия, понравившаяся ребе больше других, становилась «нигном ребе». Естественно, хасид, представивший такую мелодию, удостаивался большего почтения в общине.

1 Cohen, D. Aggadot Mitnagnot [Легенды о мелодиях] (Tel Aviv: Hakibutz Hameuchad, 1955); Schram, P. Jewish Stories One Generation Tells Another (Northvale, NJ: Aronson, 1987), 367–392, особ. 369–375: версия настоящей сказки, представленная Рут Рубин.

2 Сборник, включающий некоторые современные сказки, в основном о хасидах в США: Staiman, М. Niggun: Stories behind the Chasidic Songs That Inspire Jews (Northvale, NJ: Aronson, 1994), особ. 255–264.

10 ВЛАСТЬ НАПЕВА

На своих трапезах, посвященных проводам Царицы Субботы, ребе Шнеур-Залман из Ляд, основатель Хабада, рассказывал истории из Торы и хасидские откровения сидящим за столом хасидам. Однажды, вещая таким образом, ребе заметил старого еврея, который не входил в число его приближенных. Он сидел в углу стола, нахмурив брови и уставившись на ребе. Его лицо выражало боль человека, не понимавшего, несмотря на все усилия, то, что он слышит.

После гавдалы ребе подозвал незнакомца:

— Я видел по вашему лицу, сударь, что вы не поняли того, что я говорил, когда прощался с Царицей Субботой.

Еврей признал его правоту.

— Святой ребе, — сказал он, — когда я был ребенком, мои родители отправили меня в хедер к лучшему меламеду в городе, чтобы я изучал Тору. И действительно, моя душа стремилась к Торе, и я продвинулся в учебе. Но мне не повезло, мои родители умерли от эпидемии, и родственники отдали меня в обучение к извозчику. Когда я женился, то сам стал извозчиком. И был извозчиком, пока не состарился. Теперь у меня есть свободное время, и мои дети (дай Господь им здоровья) поддерживают меня. Итак, я присоединился к вашим хасидам, чтобы слышать слова Торы из ваших святых уст. Но что поделать, если мне не постичь их глубины? Прошу, направьте меня, святой и почитаемый ребе, на пути вашей Торы, чтобы я понял их.

Что сделал ребе? Он стал петь нигн:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Лицо старого извозчика засветилось, когда он услышал мелодию, и он стал подпевать ребе:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

И когда извозчик запел, он обнаружил, что понимает тайный смысл Торы, о котором говорил ребе.

С той субботы ребе Шнеур-Залман из Ляд открывал свою речь на прощании с субботой той мелодией, которая до сих пор известна как «нигн ребе»:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Для чего? Чтобы все присутствующие поняли уроки хасидизма.

Залман Бахарав услышал историю от своего отца, Дов-Берла Рабиновича, в местечке Калинковичи, Белоруссия, и записал ее по памяти в 1963 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Записавший историю рассказчик, как и его отец, хотя и вырос в традиционной семье в Белоруссии, не был хасидом. Он эмигрировал в Израиль как светский еврей, воодушевленный сионистско-социалистическими идеалами, но не забывал хасидские рассказы о ребе Шнеуре-Залмане из Ляд. Рассказчик передает в сокращенной форме историю, которую рассказывали в его регионе, но приводит мелодию лишь частично.

Ребе Шнеур-Залман (1745–1813) из Лиозно (в настоящее время Витебская область, Белоруссия) был лидером хасидов в Литве, Белоруссии и Украине и являлся учеником Великого магида ребе Дов-Бера из Межиричей (ум. 1772).

Ребе Шнеур-Залман основал отдельное течение в хасидизме, известное как Хабад, аббревиатура от «Хохма, Бина, Даат» (мудрость, познание, знание). Он привнес исследовательский аспект в экстатические религиозные практики хасидизма и сформулировал концепцию «промежуточного» этического и религиозного поведения (бенони), степени благочестия, доступной каждому и учитывающей этический выбор, сделанный в борьбе позитивных и негативных ценностей. В своем учении ребе Шнеур-Залман сделал этическую и духовную жизнь доступной всем, не только цадикам, обладавшим уникальными духовными качествами.

Его фундаментальная книга «Ликутей аморим» («Сборник высказываний») была впервые опубликована анонимно в Славуте в 1776 г. Впоследствии она была известна как «Тания» и выдержала многочисленные переиздания, став одной из основных книг хасидской мысли. Первому печатному изданию предшествовало восемь рукописей [1].

Ребе Шнеур-Залман из Ляд считал музыку дополнением к мистическому созерцанию и рассматривал пение нигуним как имеющее духовную ценность. Согласно Залманову, «тогда как Бешт делал мелодии духовно живыми, ребе Шнеур-Залман делал напевы более глубокими, открывая их внутренний мир слушателям» [2]. Хасиды приписывают ребе Шнеур-Залману авторство десяти нигуним, основанных на мистическом символизме [3].

Рассказчик вспомнил лишь один фрагмент из напева, и транскрипция М. Ноя [4] несколько отличается от транскрипции Залманова [5]. Мелодия, включенная в сказку, известна в кругах Хабада под несколькими названиями: например, «Ребес нигун» («Напев ребе»), «Алтер ребес нигн» («Напев старого ребе»), «Четырехстрофный нигн» и «Четырехвратный нигн». Существуют инструментальное и вокальное переложения мелодии [6].

После такого объяснения Залманов цитирует письмо ребе Йосефа-Ицхока Шнеерсона (1880–1950), опубликованное в 1937 г. Письмо содержит ценные комментарии:

История об извозчике и ребе Шнеур-Залмане рассказывалась хасидами. Существует версия, записанная во время еврейской этнографической экспедиции (1912–1914) на Волынь и в Подолию под руководством Ан-ского [9].

1 Schneur Zalman of Liadi. Likkutei Amarim First Versions (Based on Earliest Manuscripts) (2nd ed. Brooklyn: Kehot, 1981).

2 ZalmanofF, S., ed. Sefer Hanigunim: Book of Chasidic Songs (ивр. и идиш) (2nd ed. Brooklyn: Nichoach, 1957), 19.

3 Zalmanoff, S. Op. cit., 43–46 (1–7 — партитуры).

4 Noy, M. East European Jewish Cante Fables (Haifa: Haifa Municipality and Ethnological Museum and Folklore Archives, 1968).

5 Zalmanoff, S. Op. cit., 1.

6 Компакт-диск The Precise Melodies of the Chabad Rebbes.

7 Zalmanoff, S. Op. cit., 43.

8 Ibid, 43–44. Музыкальный анализ мелодии см.: Koskoff, Е. Music in Lubavitcher Life (Urbana: University of Illinois Press, 2001), 89–92.

9 Rechtman, A. Jewish Ethnography and Folklore (идиш) (Buenos Aires: Yiddish Scientific Institute — IWO in Argentina, 1958), 259–261.

11 СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

В начале Первой мировой войны несколько призванных в армию галицийских хасидов отправились на фронт. Они ехали в третьем классе. Несмотря на то что путь их лежал на фронт, они пели и веселились, так как была Ханука. Со стороны казалось, что они не думают о мирских делах.

Один высокопоставленный чиновник ехал первым классом. Он также направлялся на фронт. Он услышал пение и шум хасидов и, зная, что те едут на фронт, пошел в их вагон.

— Отчего вы так веселы? — спросил он. — Вы разве не знаете, что едете на фронт воевать?

Тогда хасиды рассказали ему историю о счастливом человеке.

Жил-был купец, и однажды он отправился в дорогу со своим слугой. Они везли полный сундук денег, чтобы купить товары в городе. Пока они ехали через густой лес, сундук исчез. Слуга сильно расстроился из-за пропажи, а купец лишь посмеялся. На ночь они остановились в гостинице. Слуга, не смыкавший глаз от огорчения, отправился обратно в лес, чтобы найти сундук с деньгами. И в конце концов он нашел его, и все деньги были на месте.

Наутро слуга принес сундук купцу, который тут же стал причитать.

— Не должен ли ты радоваться? — спросил слуга. — Отчего ты плачешь?

— Найти потерянный сундук со всеми деньгами — слишком большая удача, — объяснил купец. — Потому я и плачу.

После того случая удача действительно отвернулась от купца, и в итоге он был вынужден продать свое дело, которое купил его бывший слуга. Купец покинул город, а слуге сопутствовала удача, и он невероятно разбогател.

Шли годы.

Однажды в пятницу вечером бывший слуга услышал шум. Он выглянул из окна и увидел толкущихся снаружи попрошаек. Заметив среди них бывшего хозяина, он позвал своего слугу:

— Пойди, дай тому попрошайке золотой, а остальным серебряные монеты.

Часа через два бывший слуга снова услышал шум за окном.

Он выглянул и увидел купца, своего бывшего хозяина, который в чем мать родила весело пел и танцевал, а жители города, решив, что он сошел с ума, боялись подойти к нему.

Бывший слуга сказал своему слуге:

— Возьми одежду, одень того старика и пригласи его на ужин.

Когда старик зашел в дом, слуга спросил:

— Вы узнаете меня? Я был вашим слугой, и смотрите, как я разбогател. Но у меня нет семьи. Я отдам вам половину состояния, если объясните, почему вы смеялись, когда пропал полный денег сундук, и почему плакали, когда он нашелся.

— Когда сундук пропал, — ответил старик, — это было большое несчастье. Я засмеялся, потому что подумал, что большего несчастья со мной не случится. Когда сундук нашелся и все деньги оказались на месте — а это невиданная удача, — у меня тотчас же возникло предчувствие, что я разорюсь — и это в точности произошло. Потому я и покинул город. Сегодня, когда ты послал мне золотую монету и лишь серебряные монеты остальным попрошайкам, они попросили меня поделиться с ними поровну. Я отказался и пошел в баню готовиться к субботе. Пока я был там, попрошайки украли всю мою рваную одежду и золотую монету. И мне пришлось остаться в бане. Сторож, видя, что суббота вот-вот начнется, а я не ухожу, вышвырнул меня. Так я оказался на улице без одежды. Тут же мне стало ясно, что ничего хуже уже не будет. Ты видел, как от счастья я танцевал и подпрыгивал.

— Видишь, — сказали хасиды, — теперь нам бы сидеть с ребе, зажигать свечи на Хануку, есть картофельные латкес, играть в карты. Вместо этого мы сидим в поезде, который везет нас на фронт. Хуже и не представить, так что у нас радость!

Рассказано Эсфирью Бергнер-Киш из Будапешта, Венгрия, записано Малкой Коген в Тель-Авиве в 1978 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

В сказке объединяются основная тема, взятая из истории евреев Галиции, и притча, основанная на классическом мифическом образе.

Как сообщает рассказ, во время Первой мировой войны евреи Галиции часто без большой охоты шли в австро-венгерскую армию. Подразумеваемый в повествовании хасидских призывников мифический образ колеса фортуны уходит корнями в культ римской богини судьбы. Колесо фортуны, безусловно, было известно мудрецам Мишны и Талмуда, так как о нем говорится в следующей истории о рабби Акиве, хотя он представляет перемену судьбы как исполнение пророчества:

В культуре говорящих на идише евреев сказка передает идею, представленную в поговорке «Хуже, чем плохо, не бывает», и косвенно связана с парадоксом, на котором построен фольклорный сюжет 844 «Счастливая рубашка», рассказывающий о поиске рубашки счастливца, но, когда счастливец найден, выясняется, что у него нет ничего, даже рубашки. В своем кратком исследовании Якобсдоттир рассматривает еврейские версии этого фольклорного сюжета как промежуточные между восточными и западными переложениями [1].

1 Jakobsdottir, G. S. The Luck-Bringing Shirt: Variations on Type 844 // AO 45 (1984), 43–50.

12 КАК РАЗБОГАТЕЛ РОТШИЛЬД

Один хасид из Кожениц приходил к ребе на каждый праздник. Однажды он заболел и умер, оставив сиротами нескольких детей.

Дети были очень бедны, и соседи жалели их. Один сосед обнаружил у сына хасида способности, но у соседа не было денег, чтобы платить за обучение мальчика в хедере. Тогда этот человек, которому было жаль ребенка, отправился к ребе и рассказал, что такой-то почил, оставив способного сына. Что предпринять, чтобы он продолжил обучение?

— Приведи его сюда, — сказал ребе. — Пусть живет здесь.

Сосед привел ребенка к ребе. Мальчику было лет восемь — десять. Прежде чем он начал учиться у ребе, шамес попросил его помочь и сказал:

— Пойди расстели постель ребе.

Тот расстелил постель ребе на ночь. На следующий день ребе спросил шамеса:

— Кто вчера расстилал мою постель?

Шамес испугался. Кто знает, как расстелил постель ребенок?

— Не бойся, — сказал ребе, — Просто скажи.

— Аншел, — ответил шамес.

— С сегодняшнего дня пусть Аншел всегда расстилает мою постель на ночь.

Ребе стал заботиться о ребенке и учить его, как если бы тот был его собственным сыном. Ребенок рос с ребе, расстилал его постель и узнал многие секреты. Так как Аншел был крайне смышлен, ребе спрашивал его мнение по любому важному вопросу.

Люди, приходя к ребе с записками, приносили ему подношения. Если они приносили ребе золото, он откладывал его в сторону, чтобы отдать на приданое бедным невестам.

Однажды пришел человек и сказал, что собирается выдать свою дочь замуж, но у него нет денег. Ребе сунулся туда, где прятал деньги, но не нашел их. Он поискал снова и не нашел. Крайне опечалившись, он всем рассказал об этом. Он думал, что, возможно, их взял Мойше, или Янкев, или Ицхок — кто знает? Помощники ребе сказали ему:

— Наверное, Аншел взял деньги.

Аншел к тому времени женился и жил в другом городе. Все согласились, что Аншел был настолько близок к ребе, что он и взял деньги.

Это сильно задело ребе, но нужно было проверить. Приехал он к Аншелу, рассказал ему о причине своего прихода, и тот ответил:

— Да, ребе, я взял деньги. Но у меня их нет. Я их потратил. Теперь у меня магазин. Я верну их вам по частям.

Ребе огорчился. Он устроил женитьбу Аншела. Аншел так радовал его, а теперь оказывается, что он-то и взял его деньги! Ему было стыдно возвращаться в родной город. Ему было стыдно идти в собственный дом. Но он вернулся и обо всем рассказал.

В том городе тогда был ресторан, где люди выпивали и закусывали. Многие гои приходили в воскресенье, и один из них расплатился золотом. Хозяин принял оплату. На следующей неделе в воскресенье тот же человек снова пришел с золотыми монетами. Тогда они были незаконны, как незаконны и сейчас. Так что оплата была незаконной. Хозяин рассказал полиции. Полицейский пришел в обычной одежде и увидел, как гой расплачивается золотом.

— Сударь, откуда у вас золото? — спросил он.

— Я его нашел.

— Где?

— В деревне, — сказал он, — в которой у моей семьи земля.

Он распахивал ее перед посевом и нашел мешок, полный золотых монет.

Полицейский осмотрел мешок. На нем было имя ребе. Тогда он вызвал ребе в полицию и спросил его, не пропало ли у него чего.

— Пропало, — сказал ребе, — кое-что пропало.

И прежде, чем он спросил, нашли ли они золото, ему показали мешок.

— Ваш мешок?

— Мой, — сказал ребе, совершенно ошеломленный, так как думал, что Аншел взял деньги, а их нашли у гоя.

Ребе вернулся к Аншелу.

— Почему ты сказал, что взял деньги? — спросил он.

— Смотрите, — ответил Аншел. — Ребе знает, что запрещено таить подозрение. Если у кого-то что-то пропадает, он не должен подозревать, что, возможно, взял Мойше, или Янкев, или Ицхок. Если я бы сказал, что не брал денег, ребе подозревал бы других людей. Так, чтобы избавить ребе от греха, я взял его на себя.

Ребе сказал ему:

— Раз ты спас меня от такого греха, будь всегда богат, знай, что делать с деньгами, и обучи своих детей тому же.

Рассказано на идише Гиндой Шейнфербер Хадаре Села в 1992 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

История сказки

В самой ранней изданной версии настоящей сказки ребе, в доме которого служит молодой Майер-Амшель Ротшильд (1743 или 1744–1812), — это ребе Цви-Гирш га-Леви Горовиц из Черткова, отец ребе Шмуэля-Шмелке Горовица из Никольсбурга (1726–1778) и ребе Пинхаса бен Цви-Гирша га-Леви Горовица (1730–1805).

Персонажи и в более ранней, и в данной версии — исторические фигуры XVIII в. Варианты, появившиеся в печати в начале XX в., отражают традиции XIX в.; настоящая сказка была записана на основе устной традиции в конце XX в.

Сложно сколько-нибудь точно определить год появления сказки, но вполне допустимо предположить, что история о Ротшильде и его наставнике-цадике возникла не раньше стремительного подъема Майера-Амшеля Ротшильда как финансовой силы в Европе к концу XVIII в.

Хотя хождение рассказа в устной традиции было достаточно коротким, он продолжал передаваться устно. Факты, ложная информация и творческая фантазия связали исторических персонажей, правду и вымысел в сказку, защищающую принципы этичного поведения.

Подмена персонажей — одна из наиболее частых трансформаций в устных повествованиях. Ротшильд начал свое дело во Франкфурте-на-Майне. Соответственно ранние рассказы о его финансовом восхождении, вероятно, связаны с ребе Пинхасом бен Цви-Гиршем га-Леви Горовицем (1730–1805), который был раввином во Франкфурте с 1772 г., а не с его отцом, бывшим ребе в Черткове, или с ребе из Кожениц, как в нашем варианте. Настоящий рассказ повествует о ребе Израиле бен Шабтае Гапштейне (1733–1814), ученике ребе Шмуэля-Шмелке Горовица из Никольсбурга.

Упоминание Ротшильда и установление личности человека, представляющего его в рассказе, также проблематично. Как предположил Н. Фергусон, «большую часть XIX в. (1815–1914) банк Ротшильда был крупнейшим банком в мире. По своему совокупному капиталу Ротшильды находились в отдельной лиге по крайней мере до 1880-х гг.» [1]. Происхождение этой фамилии связано с вывеской с изображением красного щита, которая висела над домом, принадлежавшим основателю семьи в XVI в. Накопление богатства началось с финансовых сделок Майера-Амшеля, которого отец направил учиться в иешиву в Фюрте.

Действительно, как и говорится в сказке, Майер-Амшель потерял родителей, будучи ребенком. Один умер в 1755-м, второй — в 1756 г. в результате эпидемии, пронесшейся по Германии. Но его отец, Амшель-Мойше, не был беден. После смерти он оставил Майеру-Амшелю небольшое наследство. Согласно записям, семья с XVI в. владела домом во Франкфурте, он был построен основателем семьи Исааком, сыном Элханана (ум. 1585). После смерти отца Майер-Амшель переехал в Ганновер, где начал изучать основы коммерции в фирме Вольфа-Якова Оппенгейма и занялся редкими монетами и медалями — дело, которое свело его с общественной и экономической элитой. В 1764 г. Майер-Амшель вернулся во Франкфурт и открыл собственное дело.

Существуют исторические исследования, литературные и даже музыкальные произведения, посвященные Ротшильдам. Фамилия «Ротшильд» была и до некоторой степени остается предметом внимания фольклора и литературы. Например, А. П. Чехов (1860–1904) написал короткий рассказ «Скрипка Ротшильда» (1894), в котором обнищавший крестьянин-гробовщик, играющий в деревенском оркестре, оставляет свою скрипку не менее бедному еврейскому флейтисту с ироническим прозвищем Ротшильд. Вениамин Флейшман (1913–1941) начал работу над оперой по мотивам рассказа, но погиб при обороне Ленинграда. Его учитель Дмитрий Шостакович (1906–1975) завершил и оркестровал произведение в конце войны, тем не менее впервые опера была поставлена лишь в 1968 г. Отражая образ Ротшильда в восточноевропейском еврейском обществе, Шолом-Алейхем (1859–1916) в 1902 г. написал сатирический монолог «Будь я Ротшильд» [2].

В еврейской традиции XIX–XX вв. можно выделить восемь типов рассказов про Ротшильда, существующих как в устных, так и в письменных вариантах. Некоторые из них тематически связаны с такой специфической социальной группой, как хасиды, или с особым литературно-фольклорным жанром.

1. Происхождение богатства семьи Ротшильдов. Здесь выделяются три подтипа.

Первый составляют рассказы хасидской традиции, которые связывают Ротшильда с хасидской общиной. К этому подтипу принадлежит и настоящая сказка. В хасидских версиях Майер-Амшель ссылается на Талмуд: «Тот, кто подозревает праведника, будет страдать телом» (ВТ, Шабат 97а; Йома 19b), пытаясь объяснить ребе причину своего поступка. В другой сказке ИФА за несправедливым подозрением следует физическое страдание и даже смерть.

Сказки второго подтипа указывают на то, что источником богатства стала хитро провернутая сделка.

Наконец, в сказках третьего подтипа происхождение богатства связывается с надежностью и щедростью основателя семейства, которыми его благословил хасидский ребе или предок хасидского ребе. Эти версии не просто связывают семью Ротшильдов с хасидами, — они функционировали как воззвание к их финансовой и политической власти, требующее компенсации за благословение, положившее начало накоплению богатства.

Михалзон включил в свою книгу «Огель Авраам» («Шатер Авраама») письмо [3], которое ребе Хаим бен Лейбуш Гальберштам из Новы-Сонча (1793–1876) послал барону Джеймсу Ротшильду (1792–1868), думая, что он в Вене, хотя тот на самом деле жил в Париже. В этом письме ребе утверждал, что его дед по материнской линии Цви-Гирш бен Янкев Ашкенази (1660–1718), известный как Хахам (Мудрец) Цви, когда поссорился с еврейской общиной в Амстердаме, нашел прибежище в доме Майера-Амшеля Ротшильда. В благодарность за гостеприимство, а по другой версии и за материальную помощь, он благословил хозяина вечным процветанием. Теперь ребе просил, чтобы Джеймс Ротшильд в качестве компенсации вмешался в действия австрийского императора и защитил евреев. Михалзон подверждает правдивость изложенной в письме истории свидетельствами устной традиции.

2. Встреча Ротшильда с бедным мужчиной или бедной женщиной. Самый популярный тип сказок о Ротшильде, чаще всего в виде шутки. Подтип сказок на эту тему содержит словесную игру, которая сопровождает встречу Ротшильда с бедняком, и очень распространен в устной традиции.

3. Щедрость Ротшильда.

4. Ротшильд проявляет себя как достойный еврей.

5. Скупость Ротшильда.

6. Ротшильдовское безвкусие.

7. Ротшильд в Земле Израиля.

8. Смерть Ротшильда в запертом сейфе. Эта история восходит к народным песням на идише, хотя некоторые рассказчики сообщают ее в прозе.

Ротшильд из Варшавы

Настоящая история относит основателя дома Ротшильдов к хасидам. Однако вероятнее всего, она представляет позднюю версию, отражающую утрату коллективной памяти и подменяющую персонажа.

В XVIII в., когда Майер-Амшель закладывал фундамент будущего состояния своих потомков в Западной Европе, в Польше сделал состояние другой еврей, известный как «Ротшильд из Варшавы» — Шмуэль Збытковер (ок. 1730–1801). Он переехал в Варшаву из деревни Збытки (о чем говорит его фамилия) и во второй половине XVIII в. стал наиболее состоятельным еврейским купцом в Польше. Он был банкиром, армейским поставщиком и владельцем обширных поместий и различных предприятий; он полностью контролировал производство своих товаров — от сырья до готовой продукции. Как состоятельный человек, он также был влиятельным лидером общины, и о Збытковере слагались легенды.

В отличие от Ротшильдов, потомки Збытковера не сохранили и не развили семейное дело. Его сын от первой жены Дов-Бер (Берек) Зонненберг пошел по стопам отца; тем не менее дети Берека и дети Шмуэля Збытковера от второй жены избрали свой собственный путь. Внук Шмуэля Збытковера — польский пианист и композитор Михаэль Бергсон (1820–1898), его правнук — французский философ Анри Бергсон (1859–1941).

Именно Ротшильда из Варшавы, а не Ротшильда из Франкфурта легенды связывали с магидом из Кожениц. Рингельблюм сообщает о часто упоминаемой истории, приписываемой магиду, согласно которой во время восстания Костюшко в 1794 г. Збытковер поставил перед собой две бочки, одну с золотыми монетами, другую с серебряными, и давал украинцам золотую монету за каждого живого еврея и серебряную за каждого мертвого, чем спас 800 человек [4]. Шмуэль Збытковер не забыт в современной устной традиции. С расцветом дома Ротшильдов некий обобщенный Ротшильд стал предметом шуток и легенд, а также рассказов, связывавших Майера-Амшеля Ротшильда с хасидами [5].

1 Ferguson, N. The House of Rothschild 1798–1848 (2 vols. New York: Viking, 1998), 1:3.

2 Sholem Aleichem. Ven ikh bin Roytshild (Odessa: FerlagM. Kaplan, 1919). (В рус. пер. M. Шамбадала см.: Шолом-Алейхем. Тевье-молочник. Повести и рассказы. М.: Худ. лит ра, 1969. — Примеч. ред.).

3 Mikhalzohn, А. Н. S.B. Ohel Avraham (Piotrokow, Poland: Rosenfeld, 1911), 54–55.

4 Ringelblum, E. Samuel Zbitkower: An Economic and Social Leader in Poland at the Time of the Partition (ивр.) // Zion 3 (1938), 256 n. 45.

5 Cp. со сказкой о происхождении богатства лорда Уиттингтона; см. примечание к сказке ИФА 7763 (т. 3, № 47).

13 ПОЧЕМУ РЕБЕ ЛЕВИ ИЦХОК ИЗ БЕРДИЧЕВА НАРУШИЛ СВОЕ ОБЫКНОВЕНИЕ

Хасиды ребе Леви-Ицхока из Бердичева спросили его:

— Ребе, почему вы не исполняете мицву подлинного и бескорыстного милосердия? Почему не следуете за умершими евреями на кладбище?

Ребе Леви-Ицхок ответил:

— Я не хожу на похороны богачей, даже если они оставили деньги на цдоку, чтобы их наследники не возгордились и не говорили: «Ребе прославляет нашего отца, потому что тот был богат». Я не хожу на похороны бедняков, чтобы габаи и старшины кагала не злились на меня и не говорили, что я более благосклонен к беднякам, которые были не в состоянии обеспечить достойную жизнь своим семьям. Так как евреи нашего города либо богаты, либо бедны, у меня нет возможности исполнять эту мицву.

Однако когда умер Йосеф Гальперин, богатейший человек, владевший огромной собственностью, ребе Леви-Ицхок отложил все прочие дела и занятия и, против своего обыкновения, отправился на похороны. Видя удивление своих учеников, ребе Леви-Ицхок сказал:

— Особые заслуги реб Йосефа Гальперина заставляют меня нарушить мое обыкновение.

И, объясняя свой поступок, ребе Леви-Ицхок рассказал три истории о характере и привычках покойного:

— Однажды еврей, продававший зерно на склады и в пекарни, потерял двести рублей, которые задолжал одному из поставщиков. Крайне расстроенный, он во всеуслышание заявил, что потерял деньги. Когда эта история дошла до местного магната Йосефа Гальперина, он сообщил, что нашел деньги. Торговец был рад, что его деньги нашлись, и реб Йосеф отдал ему банкноту в двести рублей.

Несколькими часами позже, вернувшись в пекарню, торговец нашел потерянные деньги на мешке с мукой. Он собрался вернуть двести рублей реб Йосефу, но тот отказался их принять. Они попросили меня разрешить спор. Реб Йосеф Гальперин заявил: «Я отказываюсь от прав на деньги, когда отдаю их. Если торговец зерном не хочет их брать, пусть тайно раздаст беднякам».

Жил-был меламед, отчаянный бедняк с многочисленной семьей. Долгие годы он преподавал в хедере, но никак не мог заработать на достойную жизнь в собственном городе. Он решил попытать удачу в другом месте.

Покидая дом, он сказал жене: «Не волнуйся, жена, тебе не о чем волноваться. Магнат реб Йосеф Гальперин пообещал давать тебе двадцать рублей в месяц».

Женщина поверила мужу, хотя на деле меламед лишь пытался успокоить ее и даже не говорил про это с магнатом. Он верил, что его предприимчивая жена как-нибудь сама справится.

Меламед собрал свои вещи, талес и тфилн и еду на дорогу и направился в ближайшее село, где проживало несколько евреев-арендаторов, в надежде, что там он накопит достаточно денег для своей семьи. Когда прошло несколько недель, а жена не получила от мужа ни копейки, она пошла к реб Йосефу Гальперину. «Вы обещали моему мужу давать мне двадцать рублей в месяц, пока он не закончит работу меламеда в другом месте, — сказала она, — а я ничего не получила».

Впервые услышавший о том, реб Йосеф не растерялся. Он дал женщине первые двадцать рублей и пообещал, что его слуга будет приносить ей двадцать рублей каждый месяц. Он даже подтвердил, что у него был «уговор» с ее мужем, хотя ему было прекрасно известно, что тот оставил свою жену без средств. Следующие шесть месяцев магнат честно исполнял «уговор».

Когда подошел Пейсах, знаменующий собой окончание учебного года, меламед вернулся домой с заработком от учеников и подарками для детей и жены, которые, как он был уверен, провели все время в нищете. К своему удивлению, он обнаружил, что жена и дети достойно одеты, дом чист, а стол хорошо накрыт. «Как тебе удалось так хорошо содержать без меня семью шесть месяцев? — спросил он жену. — Я не оставил тебе ни копейки!» — «Разве не ты сказал, что магнат реб Йосеф Гальперин будет каждый месяц давать мне двадцать рублей? Он платил мне каждый месяц, как вы и договаривались».

Меламед пошел к реб Йосефу Гальперину, чтобы вернуть сто двадцать рублей, но Гальперин отказался взять и копейку. В тот раз он снова объяснил, что деньги не принадлежат ему, так как он отказался от права на них шесть месяцев назад.

Когда они оба пришли ко мне, реб Йосеф представил тот же аргумент, что и раньше.

Вот еще история о реб Йосефе Гальперине. Один торговец тканями из числа богатейших городских обывателей потерял все и стал банкротом. В отчаянии он решил пойти к магнату реб Йосефу Гальперину и попросить у него взаймы несколько сотен рублей, чтобы заплатить кредиторам. «Кто поручится, что ты отдашь долг в срок?» — спросил реб Йосеф. Заемщик ответил: «Пресвятой, благословен Он, будет моим поручителем. С Его помощью я верну взятую сумму». «Я принимаю такого поручителя, — ответил реб Йосеф. — Уверен, что он поможет тебе отдать долг».

Он вынул несколько сторублевых банкнот и отдал их торговцу.

Когда подошел срок, торговец уже получил сумму долга и даже больше. Он пришел к магнату, чтобы заплатить, и принес щедрые подарки. В тот раз магнат снова не принял деньги, как и раньше утверждая, что он отказался от прав на них и они должны пойти на благо нуждающихся.

Закончив три истории о реб Йосефе Гальперине, ребе Леви-Ицхок добавил:

— Не заслуживают ли деяния этого человека, трижды представшего передо мной, того, чтобы я отступил от своего правила и отплатил ему истинным и бескорыстным милосердием?

Рассказано Азриэлом Бероши из Белоруссии, записано Залманом Бахаравом в Тель-Авиве в 1967 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данная сказка — вариация повествовательной темы XIX в., ведущей свое происхождение из Талмуда, мидрашей и средневековой традиции и часто именуемой, согласно Раши, «стремления милосердной души» (ВТ, Синедрион 106Ь). В большинстве версий благие дела вознаграждаются почетным местом в раю (фольклорный сюжет 809*—*А [ИФА] «Спутник в раю»), тогда как в настоящей сказке и ее аналогах вознаграждение заключается в почетных похоронах (фольклорный сюжет 759*D [ИФА] «Три примера щедрости»). Аналогичное вознаграждение описано в средневековом рассказе XII в. «Сефер Шаашуим» («Книга развлечений») Йозефа бен Меир ибн Забара (р. ок. 1140) [1].

Похороны и общественное положение

И средневековая история, и настоящая сказка подчеркивают особый аспект похорон, не признаваемый религиозным нормативным правом и положениями, но тем не менее во многом составляющий неотъемлемую часть социальной практики, а именно — похороны как средство социального регулирования. Следование общественным ценностям находится в прямом соотношении с уважением, оказываемым на похоронах. Избегая похорон, ребе Леви-Ицхок из Бердичева стремился не участвовать в дифференциации членов общины по уровню социального признания.

Благотворительность

Сравнительно поздние версии данной сказки также несут в себе принцип «тайной благотворительности», наиболее ценной формы благотворительности в еврейском обществе. Согласно раввинистической традиции, такая тайная благотворительность была не просто идеалом, но практической формой филантропии во времена Второго храма. «В Храме было две комнаты, одна для тайных даров, другая для сосудов. В комнату тайных даров боявшиеся греха люди тайно относили свои дары, и неимущие, которые были потомками благородных, тайно получали средства оттуда» (Мишна Шекалим 5:6; Сифре Рее, № 117, с. 176).

Позднее, возможно к началу раввинистического периода, тайные пожертвования приобрели идеалистическую и метафорическую форму благотворительности. Не только, как сказал рабби Аси (кон. III — нач. IV в.), «благотворительность равна всем прочим религиозным заповедям вместе взятым» (ВТ, Бава Батра 9а), но, как сказал рабби Элеазар (II в.?), «человек, чья благотворительность остается в тайне, более велик, чем Моисей, наш учитель» (ВТ, Бава батра 9Ь).

В рамках повествований данного цикла выделяют два подтипа: первый относится к актам благотворительности, второй — к благодетельному поведению.

Акты благотворительности

Рассказы первого подтипа описывают ряд актов благотворительности, которые, согласно Шварцбауму, таковы:

1) принятие на себя вины вора, возмещение украденных или утерянных товаров либо денег и отказ заимодавца от возврата ему долга или возмещения должником;

2) поддержка жены коммивояжера и отказ от денег ее мужа;

3) принятие Господа в качестве поручителя [2].

Восточноевропейские рассказы данного подтипа, как в данном случае, связаны с ребе Леви-Ицхоком из Бердичева.

В еврейской повествовательной традиции каждый из трех эпизодов в некоторых случаях используется независимо. Например, эпизод о возврате утраченной собственности владельцу (Втор. 22:1–3) отражен в двух повествованиях из устной традиции [3]: в первом действует ребе Йосеф-Шаул Натансон (1810–1875), бывший одним из величайших носким (знатоков законов) своего поколения; во втором ребе Леви-Ицхок из Бердичева выступает в роли судьи, а Иегошуа-Элиэзер — в роли благочестивого купца.

Второй эпизод используется самостоятельно в рассказе о ребе Нахмане из Городенки (ум. 1780), который предоставил еженедельную помощь жене посаженного в тюрьму купца [4].

Наиболее популярен третий эпизод, имеющий широкое распространение в еврейских общинах. Этот тип рассказа встречается в литературе Талмуда и мидрашей и в средневековой еврейской литературе. В настоящее время тема используется в основном в юмористическом контексте.

Благодетельное поведение

Вторая основная версия рассказа повествует не о серии благотворительных поступков, а о персонаже, которого отличает неиссякающая благодетельность. Часто такой персонаж помогает городским беднякам с помощью купцов. Клейнман отмечает, что обнаружил пример такой истории в пинкасе (записях общины) Кракова [5]. В версии, взятой из неизвестной рукописи, богатый скряга тайно финансирует явную щедрость мясника, на иврите кацав. Клейнман толкует слово как аббревиатуру киюм цдака бе-сетер (его благотворительность была тайной). Большая часть текстов в антологии взята из других книг; данная сказка — одна из немногих, принадлежащих устной традиции.

Ребе

Леви-Ицхок из Бердичева (1740–1809) был знаменитым хасидским ребе из города на Волыни. Есть несколько упоминаний о евреях в Бердичеве в начале XVII в.; к 1721 г. в регионе определенно существовала еврейская община. К 1765 г. в городе проживало 1220 евреев, что составляло приблизительно 80 % населения. В конце XVIII — начале XIX в. Бердичев стал важным центром Волынского хасидизма.

Леви-Ицхок был наиболее выдающимся хасидским ребе в городе, и рост городской еврейской общины, вероятно, явился следствием его репутации и влияния. Его проповеди обнародованы в книге «Кдушес Леви» («Святость Леви») [6]. Его образ в традиции и литературе — образ «заступника за свой народ», защищавшего перед Господом религиозные и этические ценности, присущие даже беднейшим и наименее грамотным евреям. Ребе стал персонажем прозаических произведений, стихов и пьес [7]. Афроамериканский певец Пол Робсон (1898–1976) включил в свой репертуар мелодию молитвы ребе Леви-Ицхока [8].

1 Davidson, I., ed. and trans. Sepher Shaashuim: A Book of Mediaeval Lore by Joseph ben Meir ibn Zabara (New York: Jewish Theological Seminary of America, 1914).

2 Schwarzbaum, H. Studies in Jewish and World Folklore (Berlin, 1968), 98–99.

3 Собраны: Ben-Yehezki'el, M., ed. Sefer ha-Maasiyyot [Книга народных сказок] (6 vols. Tel Aviv: Dvir, 1957), 3:198–204,4:195–202.

4 См. Schwarzbaum, H. Op. cit.; Lipson, M. Medor Dor [Из былых времен] (4 vols. Tel Aviv: Achiasaf, 1968), 2:256–257 no. 1706.

5 Kleinman, M. A. Sefer Zikaron la-Rishonim [Книга памяти ранних цадиков] (Piotrk[?]w, Poland: Rosenberg, 1912), 37 (19a).

6 Совр. изд.: Levi Yitzhak of Berdichev. Sefer Kedushat Levi ha-Shalem (Jerusalem: Mossad le-Hozaat Sifrei Musar ve-Hasidut), 1964.

7 См. пьесу: Cahn, Z. Ha-Rabi me-Berdichev [Ребе из Бердичева] // Sheloshah Ketarim: Trilogyah ba-Hasidut [Три короны: хасидская трилогия]. Ed. Z. Cahn. Eel Aviv: Massada, 1954), 5-195.

8 Композитор Л. Энгель (1910–1982), записано 27 января 1942 г.; см. Robeson, Р. Songs of Free Men: A Paul Robeson Recital. Compact disc (Sony Classical and Masterwords Heritage MHK 63223).

14 БЛАГОСЛОВЕНИЕ ИЛИИ-ПРОРОКА НА ЙОМ КИПУР

Был канун праздника Швуес. Многие хасиды готовились отправиться к ребе и провести с ним праздник Дарования Торы. Два хасида, которые раньше были богачами, но потеряли свое состояние, вспоминали былые дни достатка, когда они ездили к ребе на повозке с многочисленными дарами и сундуками, полными разнообразных яств. Теперь же они шли пешком и нести им было нечего.

Эти двое были столь увлечены разговором, что не сразу заметили, как наступила ночь. И обнаружили это, только когда оказались вблизи постоялого двора на перепутье дорог. Увидели они горевший в окне свет и решили войти и немного передохнуть.

Старый хозяин постоялого двора сердечно поприветствовал их, поднес отменной еды и нашел место для ночлега. Когда он услышал, что гости направляются к ребе и окажутся у него в канун Швуеса, то взял бутылку вина из шкафа и попросил передать ее ребе. Хасиды были рады принять дар. Как чудесно будет прийти к ребе не с пустыми руками!

На следующий день хасиды завершили свой путь и поздно вечером добрались до ребе. Куда ни глянь — кругом были хасиды, радовавшиеся встрече с ребе. Цадик сидел за книгами, погруженный в мысли, а шамес вышел за дверь собрать прошения хасидов. Когда наступила очередь двух путешественников, они отдали свои просьбы и бутылку вина.

После вечерней службы сотни хасидов собрались за столом ребе на праздничный ужин. На столе стояли закуски и блюда всех видов и много-много бутылок вина. Но чудо из чудес! Ребе пил лишь из бутылки, принесенной двумя хасидами. Мало того, после каждого глотка он шептал:

— Райский вкус! Райский вкус!

Так повторялось за каждой трапезой в течение всего праздника.

Два хасида удивлялись: почему простое вино хозяина гостиницы заслужило такое внимание и похвалу ребе? Но они, конечно, не осмеливались спросить.

Когда Швуес закончился, два хасида получили благословение ребе и направились домой. Они решили, что остановятся в той же гостинице и купят у хозяина несколько бутылок вина.

Добравшись до места, они попросили у хозяина несколько бутылок вина, которое он послал ребе. Разумеется, они обещали заплатить полную цену. Однако их ждало разочарование. Та бутылка вина была у хозяина единственной, и он рассказал им следующую историю.

— Когда я был молод, много лет назад, то работал шойхетом и моэлем. Однажды в канун Йом Кипура я был занят с самого утра: резал кур для капорес; стояла длинная очередь женщин с курицами в руках. Тут вдруг приехал деревенский еврей на своей телеге, умолявший со слезами, чтобы я отправился к его ребенку. Я знал, что он из дальней деревни. Но возможно ли было оставить еврейского младенца без обрезания? Недолго думая, я передал всю работу другому шойхету и отправился в путь.

Когда я добрался в деревню, там оставалась единственная еврейка — мать новорожденного. В такое время, в канун праздника, кто бы поехал в столь отдаленное место? Все евреи из села отправились в соседнее местечко на службу в синагоге. Проблема была в том, что невозможно было найти сандака, который держал бы младенца во время обрезания.

Время шло, а мне еще нужно было вернуться домой на предпраздничный обед.

Внезапно в дверях появился старик, который согласился быть сайдаком. По окончании церемонии старик исчез. Я был удивлен. Никто из жителей деревни не знал того старика и не видел его раньше. Я дал указания матери и отцу и быстро уехал, так как хотел вовремя попасть домой.

Но вернувшись, в дверях собственного дома я увидел не кого-нибудь, а того самого человека, который был сандаком. Я тут же пригласил его за стол, но он отказался. Он вынул из кармана бутылку вина и отдал ее мне с благословением: «Вот вознаграждение за прекрасную мицву, совершенную тобой сегодня: ты предпочел помощь деревенскому еврею деньгам за работу шойхета. Пей вино из этой бутылки по многим радостным поводам до тех пор, пока не женится твой младший внук».

Его благословение исполнилось дословно. С тех пор прошли десятки лет, и на каждом радостном празднике, будь то женитьба моих сыновей и дочерей, а после — моих внуков, я пил сладкое вино из той бутылки. Она всегда была полна и никогда не пустела…

В тот вечер, когда вы приехали в мою гостиницу, у нас как раз было торжество по случаю женитьбы моего младшего внука. Когда вы рассказали, куда собираетесь, я понял, что это знак с небес, что я должен послать бутылку ребе.

Два хасида переглянулись и все поняли. Это было вино Илии-пророка, так что не удивительно, что у него был райский вкус.

Записано по памяти Дворой Фус, как она услышала в местечке Левдов со слов матери.

Культурный, исторический и литературный контекст

Структура

Рассказ состоит из двух встроенных одна в другую историй — паломничество к хасидскому ребе и рассказ хозяина гостиницы. Такая форма распространена, хотя и не часто используется, во многих традициях, в том числе и еврейской (например, см. ИФА 2623, т. 1, № 25; ИФА 7755, наст. т., № 44; ИФА 10611, т. 3, № 54).

В целях анализа удобно различать обрамленные и встроенные нарративы, поскольку в литературном творчестве оба они используются, чтобы воспроизвести рассказывание историй. Эти два типа нарративов не исключают друг друга, и встроенные истории в некоторых случаях включаются в обрамленное повествование. Встроенные истории используются и в устной, и в письменной традиции; однако обрамление (когда ряд рассказов последовательно представлен в вымышленной ситуации повествования) представляет собой литературную форму или редакторский прием, предусматривающий включение различных рассказов в объединяющую рамку. Рамка часто структурирована таким образом, что персонажи оказываются в ситуации, побуждающей к рассказыванию.

Среди известных рамочных повествований — книги, стиль которых сравнительно прост и прямолинеен и направлен на народную аудиторию. Известными примерами являются анонимная «Панчатантра» (100 до н. э. — 500 н. э.), «Книга Синдбада» (ок. V в. до н. э.; сохранившаяся версия на сирийском — X в.н. э.), «Жизнь Секундуса» (II в.н. э.), «Веталапанчавимсати» Кшемендры (XI в.), «Шукасаптати» («Семьдесят рассказов попугая», конец XII в.) [1], «Тысяча и одна ночь, или Арабские ночи» (XIV в.), «Disciplina Clericalis» Петра Альфонси (Педро Альфонсо, XII в.), «Декамерон» Боккаччо (1349–1353), «Кентерберийские рассказы» Чосера (1387–1400), «Приятные ночи» Джованни Франческо Страпаролы (1550–1553) и «Сказка сказок, или Пентамерон» Джамбаттисты Базиле (1634).

В настоящей сказке общественная жизнь хасидского двора служит обрамляющим контекстом истории. Было время, когда система хасидского двора составляла основу социальной, религиозной и политической жизни хасидов. Вероятно, основанная на более ранних прецедентах, она полным цветом расцвела с изменением роли цадика, который в конце XVIII в. из бродячего баал шема (странствующего знахаря) стал оседлым общественным лидером. В течение XIX и в начале XX в. хасидские дворы были центром жизни общины. Примеры из жизни окружения ребе содержатся в мемуарах и художественных произведениях и схожи со сценами, представленными в настоящей сказке. Одно из наиболее ранних описаний встречается в автобиографии Соломона Маймона (1754–1800), просвещенного еврея, который в молодости увлекался хасидизмом [2]. Также изданы вымышленные, анекдотические и исторические случаи из хасидской жизни, ряд которых посвящен отдельным династиям и ребе [3].

Общественная структура большинства иммигрантских групп растворилась в новых условиях обитания, но хасиды сохранили многие аспекты своей общественной структуры, особенно в американских общинах, где ребе и его двор по-прежнему занимают центральное место как в религиозной, так и в общественной жизни хасидов.

История хозяина гостиницы представлена как личное повествование, но сюжет следует схеме рассказов о рóдах в чрезвычайных обстоятельствах или — в еврейском фольклоре — об обряде обрезания.

Как правило, срочная просьба о помощи приходится на особое время — часто полночь или, как в данной сказке, канун Йом Кипура. Далее смертного помощника уводят или направляют в отдаленную местность. В большинстве таких историй человек предлагает помощь тому, кто находится «посередине», между миром смертных и сверхъестественным миром, например младенцу, рожденному от союза человека и демона. В настоящей сказке этот аспект отсутствует; однако человек, помогающий на обрезании и приносящий вознаграждение, интерпретируется как Илия-пророк — особый персонаж, существующий в двух мирах, а в сказке — в двух историях.

Обычно такие истории заканчиваются вознаграждением едой или питьем. В отношении вознаграждения, как правило, даются указания или ограничения. Например, герою запрещается пробовать подаренное в особой местности, чтобы не остаться там навечно; в настоящей сказке хозяин гостиницы получает указание пить вино по радостным случаям и предупреждение о том, что со временем оно иссякнет. В некоторых историях остатки еды, такие как луковая шелуха, превращаются в золото, когда герой возвращается в мир людей.

1 Отдельные истории из этой серии датируются гораздо более ранним периодом; книга была переведена на персидский в XIV в. Зийей ад-Дином Нахшаби как «Тути-наме, или Книга попугая».

2 Maimon, S. The Autobiography of Solomon Maimon (London: East and West Library, 1954), 166–179.

3 Анекдотичные описания хасидских дворов, принадлежащие украинской хасидской династии Тверских, см.: Twersky, J. Be-Hatsar ha-Zaddik [Во дворе цадика] (Tel Aviv: Zion, 1979). О хасидском дворе в Садагуре см. Even, Y. Fun’m Rebins Hoyf [Двор ребе] (New York: Author, 1922).

15 РЕБЕ ПИНХАСЛ ИЗ КОРЕЦА

Ребе Пинхасл из Кореца был знаменитым ребе, последователи которого жили во многих уголках России. Его дом всегда был полон евреев, пришедших за помощью. Ребе принимал их и выслушивал рассказы о бедах. Ребе Пинхасл привык слушать о трудностях простого народа. Он помогал людям и воодушевлял их, стараясь изо всех сил. Он был так занят днем и ночью, что у него не оставалось времени на собственные нужды. Несколько раз ему приходилось останавливаться в середине Амиды, хотя молитву прерывать запрещено. В основном такое случалось, когда приходили больные, и он был вынужден прервать службу, чтобы спасти еврейскую душу.

Так прошло много лет, и вот однажды ребе Пинхасл решил, что более не будет принимать посетителей. В конце концов, согласно мудрецам, «еврей, который прекращает изучать Тору даже на день, грешит перед Господом». Он отдал слугам распоряжение, чтобы к нему никого не пускали.

Евреи приходили и уходили. Вскоре пошел слух, что ребе Пинхасл никого не принимает. Евреи перестали приходить в город Корец. Тогда местные жители, чья жизнь зависела от паломников, почти обанкротились. Конечно, они были недовольны. Дело дошло до того, что некоторые начали подумывать о новом ребе. Но как можно было так поступить с ребе Пинхаслом?

Шло время, и наступили праздники, Рош га-Шана и Йом Кипур. Ребе пришел в синагогу. По своему обычаю в тот раз он пригласил гостей отужинать за своим столом. Однако никто из жителей города не явился на его приглашение. На Йом Кипур ребе почувствовал, что его молитва осталась неполной и непринятой. У него сделалось тяжело на душе. По традиции после праздника многие важные евреи города приходили к нему разговеться и помогали ему забить первый гвоздь в сукку, но в тот вечер никто не пришел. И на следующий день никто не пришел помочь ему с суккой.

Вначале ребе решил, что позовет на помощь гоев, но тут же передумал, поскольку сукка в таком случае будет считаться непригодной. Тяжкими трудами ребе построил сукку сам. В первый вечер праздника Сукес он отправился в синагогу и снова пригласил гостей. Стал бы хоть один еврей сидеть в его сукке без других гостей? Никто не принял его приглашение. В великом унынии вернулся ребе из синагоги. Кроме его семьи, в его сукке никого не было, и, согласно обычаю Израиля, ребе сам налил бокал вина, посмотрел на вход в сукку и стал ждать праотца Авраама, первого из семи ушпизин — гостей праздника. (Ушпизин посещают евреев в каждый день Сукес. В первый день приходит Авраам, во второй — Исаак, в третий — Иаков, в четвертый — Моисей, в пятый — первосвященник Аарон, в шестой — Йосиф, в седьмой — царь Соломон.)

В прошлом ребе всегда ощущал присутствие ушпизин и видел их в сукке; но в тот раз он ничего не увидел. Он стал молиться о милости, но его молитва не была принята на небесах. Во второй вечер праздника, вернувшись из синагоги в сукку, он снова совершил кидуш над вином. Он ждал, надеясь увидеть ушпизин во второй день Сукес, праотца Исаака, но опять никого не увидел. Он молился и горько рыдал, но тщетно. В третий вечер праздника он снова вернулся в сукку без гостей. Он наполнил бокал вином для гавдалы и прочел благословение. Затем он стал причитать и рыдать:

— Отец Иаков! Как согрешил я и в чем мой грех? Почему ты не приходишь?

Тут вдруг ребе показалось, что кто-то зашел в сукку. Он услышал голос:

— Я — праотец Иаков, но мое имя также Израиль. Где сыны мои? Отчего здесь нет никого из сынов Израиля, с которыми бы я сидел вместе?

Тогда ребе понял, что согрешил, уйдя в уединение и не принимая евреев, приходивших излить душу, рассказать о своих бедах, получить его благословение и слова утешения и воодушевления.

После праздника Сукес ребе снова стал принимать всех евреев, как раньше.

Рассказано Ицхаком Чепликом из России Малке Коген в 1973 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ребе

Ребе Пинхасл бен Авром-Аба Шапиро из Кореца (1726–1791) был одним из ранних последователей Бешта. Он был родом из Шклова (Белоруссия) и позднее переехал в Корец (Волынь), вступил в споры с последователями ребе Дов-Бера, магида из Межиричей (1704–1772), и оставил город приблизительно в 1770 г., отправившись вначале в Острог, а затем в Шепетовку. В его время город процветал, во многом благодаря его присутствию. Согласно легендам, ребе Пинхасл был одним из ранних хасидских лидеров, непосредственно общавшихся с Бештом. Он следовал наставлениям Янкева-Йойсефа (Якова-Йосефа) из Полонного (ум. 1782) и изучал еврейский мистицизм. Авром-Иегошуа Гешел исследовал его учение и связи с другими хасидскими лидерами.

Гешел тем не менее не указывает на конфликт ребе Пинхасла с общиной, который мог служить исторической основой данной сказки, впервые появившейся в печати в 1930 г. [1] История описывает влияние хасидского двора на общину в художественной, а не исторической манере. Как место паломничества страждущих исцеления, знаний или вдохновения, двор обеспечивал экономическое процветание городу и одновременно был самостоятельным учреждением с собственной экономикой.

Вера в ушпизин, семерых библейских персонажей, незримо появляющихся в сукке, находится в центре повествования. Хотя арамейский термин ушпизин используется в Тосефте (Маасер-Шени 1:13) во фразе «ба'алей ушпизин» (хозяева гостиницы), впервые для обозначения таинственных посетителей праздника в сукке он появляется в книге «Зохар» (конец XIII в.). По своим коннотациям термин схож с латинским hospes, что значит «гости, посетители, незнакомцы», хотя его использование в еврейской традиции строго регламентировано.

Тема ушпизин представляет собой вариацию мотива V235 «Смертного посещает ангел», который встречается в иудео-христианской традиции, однако в еврейской традиции она аналогична вере в появление Илии как в религиозно-мистическое видение, даруемое людям.

Появление ушпизин связано с конкретным местом и временем — во время праздника Сукес в сукке (аналогично появлению Илии на седере в первый вечер Песаха), — но появление Илии происходит внезапно, хотя оно и ожидаемо.

Деяния, которые вознаграждаются присутствием библейского персонажа в настоящей сказке, а также в первых письменных свидетельствах данного образа и обычая, скорее этические, чем религиозные, и связаны с благотворительным актом угощения неимущих. Как уже упоминалось, данный обычай существовал ко времени написания «Зохара»; но, согласно Халамишу, идея помощи бедным возникла ранее [2].

Маймонид (1135–1204) уже предполагал, что приглашение бедняков и доброе обращение с ними во время праздника — не только в Сукес — имеет духовное значение для надлежащего празднования. Он описывает либо установленный обычай, либо идеал поведения: «Когда человек пьет и ест, ему следует накормить странника, сироту и вдову, а также прочих обездоленных. Но если он закрывает свои ворота и ест и пьет со своей семьей и не подает еду нищим и обездоленным, его празднование не будет празднованием мицвы, но лишь его желудка» (Мишне Тора, Гилхот Йом Тов, 6:18).

В «Зохаре» это идеальное этическое поведение получает мистический оттенок:

Изначально «Зохар» указал в качестве ушпизин лишь праотца Авраама и царя Давида. Остальные были «пятерыми праведниками». Более поздние тексты называют также Исаака и Иакова. Рабби Меир бен Иегуда Лейб ха-Коен (ум. 1662), бывший последним редактором лурианских писаний, чьи собственные работы были широко распространены в Польше и Германии, выявил семерых ушпизин в своей книге «Цадиким» («Праведники»): Авраам, Исаак, Иаков, Моисей, Аарон, Йосиф и Давид [3]. Те, кого он назвал в качестве ушпизин, и порядок их перечисления, вероятно, соответствуют традиции, появившейся на основе учения Исаака бен Шломо Лурии (га-Ари) (ок. 1534–1572).

Указания на идею ушпизин и обычай их приветствия на входе в сукку содержатся в значимой книге Исайи бен Аврома га-Леви Горовица (1565?-1630) «Шней Лухот а-Брит» («Две скрижали Завета») [4]. Данный обычай и приветственная молитва были включены в сефардские и хасидские молитвенники. В настоящее время обычай распространен во всех еврейских общинах. Ушпизин приветствуются по одному в каждый день в следующем порядке: Авраам, Исаак, Иаков (три праотца), Йосиф, Моисей, Аарон и царь Давид.

В данной сказке рассказчик помещает Йосифа после Моисея и Аарона согласно лурианской традиции. Замена царя Давида на царя Соломона является результатом синтеза двух традиций.

Определяя ушпизин, каббалисты основывались на двух списках праведников из литературы Талмуда и мидрашей. Вавилонский Талмуд цитирует традиционную интерпретацию Книги Михея, 5:4:

Семеро пастырей — «Давид в середине, Адам, Сиф и Мафусаил справа от него, и Авраам, Иаков и Моисей слева от него» (ВТ, Сукка 52b). Имена семерых пастухов и семерых ушпизин совпадают лишь частично. Первые три пастуха, представляющие предков человечества, заменяются тремя святыми, связанными с национальным расцветом евреев.

По другой традиции Господь благосклонен к седьмому и в космологическом, и в людском списке:

1 Kahana, Н. Even Shtiyah: Toldotehem shel Zaddikim u-Ma'asehem ha-Tovim ve-ha-Na'im ve-Sippurei Nora im ve-Nifla’im ve-Hayei Torah shel Raboteinu ha-Ke-dushim [Камень миротворения…] (Munkacs [Mukacevo], Czechoslovakia [now Ukraine], 1930 [Reprint ed. Ateret, 1975]), 109 no. 8.

2 Hallamish M. Kabbalah: In Liturgy, Halakhah and Customs (ивр.) (Ramat Gan, Israel: Bar-Ilan University Press, 2000), 323.

3 См. ha-Kohen, Rabbi Meir ben Judaha Loeb. Or Zaddikim (Warsaw, 1889), 43a no. 38 (2).

4 См. Horowitz, Rabbi Isaiah ben Abraham Ha-Levi. Shenei Luht ha-berit (Amsterdam, n.p., 1649 [Reprint ed. Warsaw, 1852]), 2:75b.

16 ПРЕДПИСАНИЕ РЕБЕ ИЗ КАРЛИНА

Как пастух охраняет свое стадо, так и цадик, которого называли «Дитя из Столина», заботился о своем стаде и всех его телесных и духовных нуждах. Однако вел он разговоры и о светских делах: с одним обсуждал философию и этику, другому выписывал «рецепт» для физического здоровья.

Заболев, хасиды приходили к ребе, рассказывали о беде и просили помочь. Ребе задавал вопросы, ставил диагноз и выписывал проверенные рецепты для восстановления здоровья.

Однажды во время Пейсаха к ребе пришел тощий человек с просьбой:

— Ребе, я извозчик, человек кнута и сбруи. Я езжу по дорогам и работаю день и ночь. Летом меня донимает жара, а зимой — холод. Силы гаснут — пусть обойдет вас сия участь, — и на дороге у меня кружится голова. Не смилостивится ли ребе и не выпишет ли мне рецепт, чтобы облегчить страдания?

Ребе вырвал клочок бумаги из своей тетради, написал несколько слов на польском и отдал хасиду.

— Вот твой рецепт, — сказал он, — проверенное средство от головной боли. Иди с миром, и с Божьей помощью излечишься.

Еврей почтительно вышел от ребе и отправился своей дорогой.

Прошло лето, наступила осень, и в один из десяти дней покаяния тот же еврей вновь явился к ребе. По его лицу было ясно, что его мучает ужасная боль. Ребе узнал его.

— В чем дело, хозяин кнута? — спросил он. — Отчего ты такой понурый?

— Ребе, головная боль вернулась. Прошу, сжальтесь и выпишите мне рецепт, чтобы боль снова прошла.

— Но я выписал проверенное лекарство. Если оно закончилось — пойди к аптекарю, и пусть он посмотрит в рецепт, выписанный мной в прошлый Пейсах.

— Пусть будет ребе здоров, вы воображаете, что я возьму написанное ребе и отдам его неизвестному аптекарю? Не дай Бог, ребе! Не дай Бог, чтобы я так поступил!

— Ты меня удивляешь. Ты не отдал его аптекарю? Что же ты сделал с моим рецептом?

— Ребе, живите и здравствуйте, что значит, что я с ним сделал? Я распорол строчку в своем кожаном картузе, вложил рецепт под подкладку и надел картуз на голову. Мне стало лучше, как только я надел его. Полгода боли не было.

— А где сейчас твой картуз?

— Пусть будет ребе здоров, в один ненастный день в прошлом месяце началась буря и проливной дождь. Моя одежда порвалась, а картуз унесло ветром. И, горе мне, пропал и рецепт, написанный ребе. Теперь голова снова кружится, когда я в дороге. Прошу, ребе, сжальтесь и выпишите лекарство снова, чтобы я избавился от боли.

Яаков Рабинович рассказал историю Йоханану Бен-Заккаю в 1967 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Хасидская династия Карлина

Хасидский ребе в этой истории — это га-Енука из Столина (Дитя из Столина), как называли ребе Исроэла Перлова (1869–1921). Он был наследником хасидской династии Карлина. Когда Исроэлу было четыре, его отец ребе Ашер Второй (1827–1873) умер, успев пробыть главой хасидской общины лишь год. Хасиды Карлина сохранили преданность династии и объявили четырехлетнего ребенка своим ребе, вызвав насмешки со стороны других общин. Став взрослым, ребе Исроэл прославился как ученый, сострадательный, справедливый, терпимый и укорененный в традиции, но открытый новым идеям лидер общины. Он говорил на русском и немецком и был способен защитить свою общину от местных властей.

Основателем хасидской династии Карлина был ребе Арн Великий (1736–1772), бывший учеником и последователем Великого магида, ребе Дов-Бера из Межиричей (1704–1772). Ребе Арн основал хасидскую общину в Карлине (предместье Пинска, Белоруссия) и оттуда разъезжал и проповедовал учение своего наставника, распространяя хасидское движение в Литве и Белоруссии. Его последователями были ребе Шломо из Карлина (ум. 1792), его брат ребе Ашер из Карлина (1760–1827), переехавший в Столин, ребе Арн Второй (1802–1872), ребе Ашер Второй, га-Енука из Столина, герой этой сказки.

Общение хасидского ребе и его последователей осуществлялось посредством обмена записками. Посещая ребе, хасиды подавали записки (квитл) и оплату (пидйон) за магическое исцеление или благословение ребе. Записки состояли из двух частей: в первой говорилось об исключительной преданности хасида ребе, во второй указывались личные пожелания, которые часто относились к здоровью, ведению дел, женитьбе или детям. Хасиды подавали квитл и пидйон в присутствии габая, но в закрытом виде. В ответ ребе благословлял своих хасидов устно и иногда давал им записки, составленные писцом и содержащие благословение и лечебные магические формулы.

Ненадлежащее использование рецепта

Рассказы, в которых пациент считает рецепт лекарством или использует его ненадлежащим образом, широко распространены.

Тем не менее Ранке относит данный фольклорный сюжет к XIX в. [1].

В «Указателе интернациональных сюжетов фольклорной сказки» Утер различает четыре подтипа этой темы:

• пациент съедает один из рецептов доктора и просит жену пожарить остальные,

• пациент принимает письменное предписание врача с водой и выздоравливает,

• женщина следует указанию на лекарстве «хорошо встряхнуть перед использованием» и трясет мужа вместо лекарства,

• крестьянин приносит в аптеку дверь, на которой доктор написал рецепт, так как не было бумаги [2].

Хотя настоящая сказка тематически схожа с этим фольклорным сюжетом, в ней содержится уникальная вариация, описывающая личность ребе Исроэла Перлова, га-Енуку из Столина. Как хасидский ребе XX в., он разбирался в науке, медицине и современном мире. В хасидской традиции его помнят как «совершенно отличного от его отца. Он даже одевался иначе. Он был одет как деловой человек. Он не носил кафтан, как ребе, но и не одевался по последней моде» [3].

Среди прочих легенд о нем есть по крайней мере еще две, связанные с рецептами, которые ребе дал генералам русской армии [4]. Как современный ребе, он выдал своему последователю рецепт, но хасид счел его традиционным амулетом.

1 Ranke, К. Blutegelkur (AaTh 1349N*) // Enzyklopädie des Märchens 2:522–523,1978.

2 Uther, H. J. The Types of International Folktales: A Classification and Bibliography, Based on the System of Antti Aarne and Stith Thompson (FFC 284–286. parts. Helsinki: Suomalainen Tiedeakatemia, 2004), 2:150–151.

3 Mintz, J.R. Legends of the Hasidim: An Introduction to Hasidic Culture and Oral Tradition in the New World (Chicago: University of Chicago Press, 1968), 292 no. H69.

4 Ibid. 292–298 nos. H76, H77.

17 ЗАСЛУГА ИСПОЛНЕНИЯ ЗАПОВЕДИ ПРОВОДОВ СУББОТЫ

Жил-был купец, который был крайне щепетилен в соблюдении заповедей. Но наибольшее почтение он испытывал к шалесудес — третьей субботней трапезе — и мелаве малка¹ после завершения субботы. Он всегда старался красиво накрыть стол на мелаве малка, подать довольно еды и питья гостям, пришедшим с ним из синагоги. Он никуда не ходил по вечерам субботы, пока должным образом не проведет мелаве малка.

Он всегда покупал изысканные пряности и свечи на гавдалу.

Однажды, когда он вернулся в субботу из синагоги, его жена стала накрывать на стол к гавдале и мелаве малка. Остальные члены семьи уже ждали за столом. Вдруг кто-то постучал в дверь. Ребенок подошел и открыл дверь. Зашли два хорошо одетых господина, поздоровались и заявили, что хотят поговорить с хозяином.

— Пожалуйста, подождите, — сказал им купец. — Вначале я должен провести мелаве малка, а потом поговорю с вами.

Они ответили, что они — купцы из другого города и торопятся.

Тогда купец отставил бокал для гавдалы и вышел поговорить с ними. Они позвали его ехать с ними в соседний город, куда только что прибыл поезд, полный товаров, и он подумал, что мог бы получить за них значительную прибыль.

Купец вновь попросил их подождать, пока он завершит трапезу. Но они возражали и наконец убедили его отправиться с ними в путь без промедления. Пока он менял субботнюю одежду на дорожную, его жена взяла вино и халу, рыбу и мясо и прочие блюда и сложила в корзину, чтобы ее муж поел в дороге. Купцы сказали, что он вернется следующим вечером.

Слуга запряг лошадей в повозку и был готов к отъезду. Купцы сказали, что слуге нет нужды ехать, так как у них своя повозка и хозяин вернется засветло на следующий день.

Купец оставил жену и детей, приложился к мезузе и отправился в путь. Он забрался в повозку. Лошади знали дорогу, хозяин лишь подгонял их свистом и напевал гимны мелаве малка.

Купцы сели во вторую повозку и поехали впереди, чтобы он следовал за ними. Вот они покинули город, выехали на проселочную дорогу и свернули в лес. Внезапно их повозка остановилась, и два купца спрыгнули на землю. Вынув пистолеты, они подошли к купцу-еврею.

— Ты в ловушке, — сказали они. — Отдавай деньги, или будешь убит!

Бедный купец испугался. Он решил бежать и натянул поводья. Лошади помчались рысью, но те двое стали стрелять и убили одну лошадь, а вторая остановилась. Купец выпрыгнул из повозки и попытался убежать, но его поймали, связали и отобрали все деньги. Затем оттащили его в лес, где был заброшенный дом, швырнули туда и бросили вслед корзину с едой.

— Съешь прежде, чем тебя съедят гости, — сказали они, открыли дверь, и купец увидел громадного медведя.

От страха купец потерял сознание.

Когда он пришел в себя, кругом было темно, только звезды сияли в высоком окне. Постепенно он вспомнил, что с ним приключилось. «Все потому, что я не съел мелаве малка, как обычно, — подумал купец. — Господь наказал меня».

Он стал причитать и внезапно проголодался. Он протянул руку и обнаружил корзину, но тут его снова одолел ужас, и он почти потерял сознание, услышав рядом рычание медведя. Купец старался не шевелиться. В конце концов голод пересилил страх, и он снова нашарил корзину и вытащил бутылку вина. Со слезами на глазах приглушенным голосом он начал читать гавдалу: «Узри, Господь — мое спасение; я буду верить и не буду бояться»². Пока он читал остальные стихи, а за ними благословение на вино, специи и свечи, он слышал рычание медведя. Он так боялся, что чуть не пролил вино, когда пил.

Он знал, что медведь близко.

— В Твою руку предаю дух мой³,— сказал купец и приготовился умереть, зная, что медведь прямо за ним.

Но вдруг купец понял, что медведь остановился. Он снова дотянулся до корзины: взял халу, благословил хлеб и бросил ломоть медведю. Медведь схватил ломоть халы и проглотил его. Тогда купец вынул рыбу, взял себе небольшой кусочек, а остальное кинул медведю, который быстро поймал брошенное и съел. «Если отдам ему всю еду, — подумал купец, — он оставит меня в покое». Так он и поступил. Он брал лишь небольшой кусочек от всего, а остальное отдавал, уверенный в том, что медведь все это съест и не причинит ему вреда.

Так прошло несколько часов. Увидев через окно, что почти рассвело, купец подумал о побеге. Он нашел дверь, которая была не заперта. Воры полагались на медведя.

Купец оставил дом и услышал, что медведь следует за ним. Он испугался, но, прочтя предсмертную исповедь, уже ни о чем не заботился. Тем временем окончательно наступил день, купец стал искать свою лошадь и повозку, а медведь продолжал следовать за ним.

Купец нашел живую лошадь рядом с мертвой. Он распряг мертвую лошадь и вывел вторую лошадь, запряженную в повозку, обратно на дорогу. На дороге купец забрался в повозку, чтобы вернуться в город. Он обернулся — за ним бежал медведь. Не успел он добраться до города, как медведь запрыгнул в повозку. Купец был уверен, что смерть его пришла.

Но тут он услышал, что медведь ревет от боли. Остановив лошадь, он уловил шепот медведя. Внезапно купец понял, что тот говорит по-еврейски.

— Я еврейская душа, — сказал медведь. — Я умерла много лет тому назад, но вернулась на землю, чтобы исполнить одну заповедь, которую не исполнила при жизни, заповедь мелаве малка. Теперь заповедь выполнена, пусть и в теле медведя, и я возвращаюсь в место своего упокоения на небесах. Прошу, умоляю, похорони меня по еврейскому обычаю.

Тут медведь умолк, повалился навзничь и умер прямо в повозке.

Купец вернулся в город без спешки. Рассказав жене обо всех происшествиях, он отправился в похоронное братство и добился, чтобы медведя похоронили в подходящем месте. После того случая он стал еще более щепетилен в соблюдении заповеди мелаве малка.

Записано Лаковом Авицуком от своей сестры, Малки Леви, в 1962 г. в мошаве Аругот на юге Приморской равнины, Израиль. Леви слышала эту историю от отца, Давида Ицковича.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ритуалы окончания субботы

В настоящей сказке рассказчик обращает внимание на строгое соблюдение купцом трех ритуалов, исполняемых при завершении субботы: шалесудес (третья трапеза субботы), гавдала (разделение субботы и будней) и мелаве малка (проводы Царицы Субботы, то есть завершающая трапеза). Появление этих ритуалов прослеживается с периода Талмуда и мидрашей.

Традиционные источники того времени, а также средневековые и современные авторы подтверждают и поясняют значение каждого ритуала.

Шалесудес

В поздней Античности евреи в Палестине, по-видимому, ели дважды в день, тогда как у правящих римлян было четыре трапезы: завтрак, обед, полдник и ужин. В свете вышесказанного возможно рассмотреть значение спора мудрецов и рабби Хидки, таная II в.н. э., описанного в Вавилонском Талмуде:

Обе стороны прибегли к авторитету библейского текста, но мнение рабби было решающим. Другие авторитеты разными способами подкрепляли эти установления.

Позднее рабби Иосе повторял: «Пусть моя доля будет долей тех, кто трижды ест в субботу» (ВТ, Шабат 118Ь).

Тогда как талмудический анализ вращается вокруг значимости тех или иных способов празднования субботы, спор мудрецов и рабби Хидки, возможно, имел более значительные последствия.

Хотя мудрецы настаивали на сохранении традиционных крестьянских обычаев, рабби Хидка стремился следовать римскому образцу трех трапез в течение дня и праздничного ужина вечером, почитая субботу подражанием правящей иностранной элите. Мудрецы, отклонявшие его выводы из текста, отстаивали консервативное отношение к празднованию субботы — в рамках трапез крестьянского общества и согласно более традиционным обычаям, считая ужин в канун субботы дополнительной праздничной трапезой. Рабби Хидка тем не менее исключал трапезу в канун субботы и настаивал на праздновании субботы четырьмя трапезами. Так или иначе, ужин в субботу считался особой заслугой.

Согласно предписанию о трех трапезах в субботу (исключая ужин в канун субботы) в Средние века в Испании и Италии (а также в других странах) установился обычай разделять утреннюю трапезу на две. Более поздняя из них, после послеполуденной молитвы (минхи), считалась ужином.

Субботний ужин получил мистическое значение в каббале:

Средневековые ученые в Испании и Германии также подчеркивают значение субботнего ужина, придавая ему мистическое значение или фиксируя в качестве распространенного обычая. Так, Бахйя бен Ашер бен Хлава (XIII в.) из Испании выводит соответствие трех трапез в субботу и трех сефирот, составляющих основу древа сефирот: ужин в канун субботы соответствует малхут (царство), завтрак — тиферет (слава) и ужин — кетер (корона) [2]. Ужин в субботу стал к тому времени обычаем.

В XVI в. мистики из Цфата продолжили и развили данную традицию. Их влияние на еврейские общины в странах ислама, с одной стороны, и на хасидское движение, с другой, практически сделало шалесудес частью обычаев субботы. В хасидских общинах субботний ужин за столом хасидских ребе стал религиозным и общественным явлением. Ранние хасидские рассказы повествуют об ужине как особом времени, когда рассказывают истории и поют.

Гавдала (разделение)

Аналогично третьей трапезе гавдала — древнейший ритуал. Мишна (Хулин 1:7) и Тосефта (Брахот ЗЗb) ссылаются на практику гавдалы, разделяющей субботу и будни [3]. В Вавилонском Талмуде (Брахот ЗЗЬ) рабби Шамай бен Абба, аморай III–IV вв. н. э., относил возникновение гавдалы к эпохе мужей Великого собрания, которое, вероятно, было историческим и, в таком случае, современным Ездре (V или IV в. до н. э.) или более поздним. В период Талмуда и мидрашей мудрецы приписывали им канонизацию нескольких библейских книг (ВТ, Бава Батра 15а), установление основных молитв, включая гавдалу (ВТ, Брахот 33а), категоризацию устной традиции на мидраш, Агаду и Галаху (ИТ, Шекалим 5:1, 48с).

Рабби Шамай бен Абба и рабби Хия бен Абба, оба амораи начала IV в., рассказывают историю литургической роли гавдалы с точки зрения экономики, причем последний цитирует своего учителя рабби Иоханана, ведущего аморая III в.:

Несмотря на достоверность данной исторической интерпретации гавдалы, различные мудрецы, цитируя своих учителей, предлагают доказательства, наблюдения и мнения, согласно которым изначально чтение гавдалы было включено в вечернюю молитву восемнадцати благословений в субботу (ВТ, Брахот 29а, 33а, ЗЗЬ). Во II в.н. э. гавдалу знали и практиковали как отдельный ритуал, но все еще существовали вариации (Брахот 8:5).

Дом Шамая и дом Гилеля читали благословения над огнем, пищей и специями, а также гавдалу, но в различном порядке (ВТ, Брахот 52b).

Текст молитвы гавдала не был окончательным. Рабби Элеазар, аморай конца III в., сказал от имени ведущего рабби предыдущего поколения Ошаи: «Различений должно быть не более трех, а дополнений — не более семи» (ВТ, Псахим 103b). Три основных различения парадигматически оформляются в молитве гавдалы, противопоставляя святое и профанное, свет и тьму, Израиль и народы мира. Их дополняют следующие четыре различения: «день субботний и шесть дней рабочих, чистое и нечистое, море и суша, горние и дольние воды, священники, левиты и израильтяне» (ВТ, Псахим 104а; ср. ИТ, Брахот 5:2).

Мелаве малка

(проводы Царицы Субботы, четвертая трапеза)

В отличие от первых двух ритуалов, трапеза мелаве малка не является обязательной, ее исполнение добровольно, хоть и ставится в заслугу. В литературе Талмуда и мидрашей приводятся лишь обычные указания о трапезе в конце субботы. Рабби Ханина, аморай начала III в.н. э., рекомендовал, чтобы в конце субботы накрывался стол, даже если будет съедена лишь одна оливка (ВТ, Шабат 119Ь). Средневековые толкователи и каббалисты называют данную трапезу четвертой трапезой субботы, рекомендованной рабби Хидкой, или пиром царя Давида, который, услышав от Господа, что умрет в субботу, праздновал окончание каждой субботы (ВТ, Шабат 30а).

Термин «мелаве малка» (проводы Царицы Субботы) используется на иврите со Средневековья для обозначения праздничного ужина и пения. Среди каббалистов и хасидов данная трапеза, продлевающая дух субботы, получила мистическую и духовную ценность.

Благовония гавдалы

Использование благовоний, в частности мирта (гадаса), в гавдале представляет собой уникальную практику в трех канонических ритуалах окончания субботы. Тогда как освящение вина и благословение пищи — действия, постоянно присутствующие в еврейских религиозных праздниках, благовония используются лишь при гавдале. В Мишне существует указание на использование мугмара в завершение ужина (Брахот 6:6) — данный термин, возможно, означает «сжигание благовоний» и в этом смысле встречается в Тосефте (Шабат 1:23) [4]. В описании ритуала гавдалы в Мишне термин бесамим (множ. число) означает «запахи или благовония», указывая на их различный состав, что характерно для гавдалы.

В большинстве общин листья мирта используются в качестве благовоний. Мирт был священным растением в жизни римлян, имевшим символическое значение в религии, политике и кулинарии. В сегодняшней Италии это значение полностью утрачено. Его участие в еврейских религиозных обрядах является отражением римского влияния на еврейскую культуру в период Талмуда и мидрашей. Все же конкретное использование мирта в ритуале гавдалы остается достаточно неясным. Ивритский термин для обозначения этого растения, гадас, имеет аналоги в нескольких семитских языках. Раввинистическое толкование его использования основано на религиозной концепции субботы и предполагает, что запах восполняет уход дополнительной души, которой люди наделяются в субботу (ВТ, Безах 16а; Таанит 27Ь).

Настоящая история и аналогичная ей сказка ИФА 8792 (наст. т., № 5; также см. ниже) повествуют о другом возможном аспекте использования благовоний в ритуале гавдалы. Значение специй становится очевидно, если три ритуала окончания субботы рассматривать не по отдельности, а последовательно, как этапы единого ритуала. С такой точки зрения каждый соответствует этапу ритуала перехода, предусмотренному в модели, предложенной Арнольдом ван Геннепом в его «Обрядах перехода» и разработанной Виктором Тёрнером в работах «Процедура ритуала» [5] и «От ритуала к театру».

Хотя три ритуала составляют часть еженедельного перехода, а не перехода в цикле жизни, завершение субботы соответствует этапам и принципам реинтеграции в повседневный профанный мир после периода временной отделенности в обители святости. Соответственно шалесудес — ритуал отхода от субботы, гавдала — ритуал перехода от святого к профанному, а мелаве малка — включение жизни обратно в будни.

Ритуал перехода подвергает людей высокой опасности, обычно исходящей от сверхъестественных сил, а запах благовоний обеспечивает необходимую защиту. Он отгоняет демонические силы, перед которыми люди наиболее уязвимы. Час сумерек — период перехода от света к тьме, во время которого, согласно Мишне (Авот 5:6), были созданы демоны, — связан также и с другими опасностями. В мире средневекового еврейства во Франции и Германии считали, что это время, когда мертвые возвращаются в ад после субботней отсрочки и пьют воду, чтобы охладиться. Соответственно в это время людям было нежелательно пить воду.

Использование благовоний в ритуале гавдалы идет с древних времен. Ссылки на особые емкости — вначале стеклянные, затем специальные металлические — начинаются с XII в.

Схожие сказки из собрания ИФА

Настоящую историю можно сравнить со сказкой ИФА 8792 (наст. т., № 5). Их объединяет тема вмешательства злых сил: персонажи сказки ИФА 8792 — демоны, а в настоящей истории — разбойники. В обоих случаях представители зла наказывают человека за несоблюдение ритуала, который он творит в числе прочего для защиты от вредоносных сил. В данной сказке взаимосвязь между нарушением ритуала и наказанием выражена явно.

Другой общий элемент — превращение человека в животное. В сказке ИФА 9797 (наст. т., № 15, мотив D133.1 «Превращение человека в корову») превращение является наказанием за несоблюдение ритуала обрезания ногтей. В настоящей истории главный герой в наказание подвергается жестокому ограблению, а превращение в животное становится наказанием для второстепенного персонажа — медведя, который заявляет, что он — переселившаяся в тело зверя человеческая душа (мотив Е612.8 «Переселение души в медведя»).

1 Lachower, F., and Tishby, I. The Wisdom of the Zohar: An Anthology of Texts (3 vols. Oxford, UK: Oxford University Press for the Littman Library, 1989), 3:1287–1288.

2 Gartner, Y. The Third Sabbath Meal: Halakhic and Historical Aspects (ивр.) // Sidra 6 (1990), 19 n. 95.

3 Соответственно Lieberman, S. Tosefta Ki-Fshutah: A Comprehensive Commentary on the Tosefta (10 vols. New York: Jewish Theological Seminary of America), 1955–1988, и Zuckermandel, M.S. Tosephta. Based on the Erfurt and Vienna Codices. With Lieberman, S. Supplement to the Tosephta (Jerusalem: Wahrmann Books, 1970).

4 Изд. Zuckermandel.

5 V. Turner, The Ritual Process: Structure and Anti-Structure (Chicago: Aldine, 1969), 94-130.

18 ВЫКРЕСТ, СТАВШИЙ ДЕСЯТЫМ В МИНЬЯНЕ

Однажды вечером ребе сказал своему шамесу:

— Запряги лошадей в повозку и отправимся в путь.

Куда? На следующий день канун Йом Кипура.

Никто не знал и никто не спросил.

Шамес запряг лошадей и сказал ребе, что все готово к путешествию. Шамес погрузил в повозку махзор ребе для Йом Кипура, его талес и еду на дорогу.

Ребе забрался в повозку, за ним в качестве извозчика последовал шамес. Лошади понеслись. Так они ехали всю ночь.

К утру добрались до отдаленной деревни, где жило всего несколько еврейских семей. Деревенские евреи, никогда не видевшие святого ребе, не признали его и понятия не имели, кто к ним явился.

Тем не менее они обрадовались прибытию еще двух евреев, которых они пригласят в миньян на Йом Кипур, и тепло приветствовали их.

Утром ребе отдыхал от долгой дороги. Когда подошел вечер, он надел свой белый, как снег, праздничный наряд и отправился в синагогу в сопровождении шамеса. Все жители деревни пришли на молитву Кол Нидрей — но для миньяна не хватало одного человека.

Что им было делать?

— Живут ли другие евреи в округе? — спросил ребе.

— Нет никого, — был ответ.

— Есть один выкрест, — припомнил один из собравшихся, — но он не выносит евреев. Как бы там ни было, кто его позовет? Его двор полон собак, и никто не осмелится зайти к нему.

— Я пойду, — сказал ребе.

Все закричали, предупреждая его:

— Не ходите! Вы подвергаете себя смертельной опасности!

Но ребе не послушался. Он взял свою палку и отправился, куда хотел.

Когда ребе добрался до дома выкреста, собаки бросились на него, готовясь разорвать в клочья, но он поднял палку, и собаки утихли, не смея подойти. Выкрест вышел и увидел у себя во дворе еврея.

— Ты, мерзкий еврей, убирайся отсюда! — закричал он. — Кто тебя звал?

Ребе ответил без промедления:

— Нам не хватает одного еврея для миньяна на Кол Нидрей. Я пришел позвать тебя в миньян. Не забывай — завтра Йом Кипур, день суда, суббота суббот для евреев. Ты должен прийти!

— Конечно нет! А теперь убирайся отсюда, пока кости целы! — вопил выкрест, продолжая нещадно поносить евреев.

Ребе не обращал внимания.

— Ты придешь, чтобы дополнить миньян, — сказал он тихо, но уверенно. — Слышишь, что я говорю?

Ребе отправился обратно в синагогу, а выкрест последовал за ним.

Выкрест не вернулся домой после Кол Нидрей. Он пробыл до утра в синагоге с ребе и его шамесом. Все трое воодушевленно молились, так было и весь следующий день. Когда Йом Кипур закончился, после молитвы Нейла, ребе приказал шамесу запрячь повозку. Однако на этот раз в ней было три пассажира — ребе, шамес и выкрест.

К утру они достигли дома ребе. Выкрест покаялся и стал верным хасидом. Всю оставшуюся жизнь он соблюдал заповеди и покровительствовал бедным.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери, Эсфири Вайнштейн, которая услышала историю от отца, ребе Хаима Зальца.

Культурный, исторический и литературный контекст

В настоящей сказке мотивы, повторяющиеся в еврейской традиции, получают необычную форму.

Обычно мистическим образом появляются сверхъестественные персонажи, такие как Илия-пророк или праотец Авраам в Хевроне, чтобы стать десятым человеком, необходимым для молитвы, — см., например, сказки ИФА 16408 (т. 1, № 1) и 10604 (т. 3, № 1). Хасидские рассказы смещают акцент с персонажа, дополняющего миньян, на духовную силу ребе, способного добиться кворума, найдя или убедив присоединиться к молитве неожиданного человека, и тем самым восхваляют ребе. В одной из таких историй Бешт включает в миньян парализованного. В настоящем рассказе ребе обращается к грешнику, а не святому, призывая его в миньян и вызволяя его из греховной жизни вероотступника.

Добровольное обращение в христианство было частью общественно-религиозной жизни еврейского общества в XVIII–XIX вв. и затрагивало и мужчин и женщин.

Станиславский указывает, что «в XIX в. в Российской империи в христианство обращалось больше евреев, чем где бы то ни было в Европе» [1]. Он выделяет пять типов добровольных выкрестов: стремящиеся к профессиональному и образовательному росту, стремящиеся к экономическому успеху, преступники, верующие, а также бедные и обездоленные. Еврейское общество презирало выкрестов и стремилось вернуть их на путь истинный. См. исследование о еврейском вероотступничестве в Германии [2].

Отношение к выкрестам, представленное в еврейской повествовательной традиции, бескомпромиссно: раскаявшихся принимали, отверженных осуждали и презирали. Наиболее известный рассказ позднего Средневековья о похищенном и крещеном еврейском ребенке, достигшем величия, но вернувшемся к корням, — это история римского папы Элханана, которая была широко известна. Другая традиция, в частности хасидская, считает успешного выкреста потомком кровосмесительной связи [3].

Схожие сказки из собрания ИФА

Большинство рассказов о выкрестах в ИФА отражают преобладавшее негативное отношение к этим лицам в еврейском обществе. Множество архивных рассказов можно сгруппировать в категории:

• сказки, относящиеся к фольклорному сюжету *1768 (ИФА) «Шутки о выкрестах». Подобные истории, несмотря на то что центральную роль в них играет христианство, рассказывались и в исламских странах, и среди нееврейских этнических труп Израиля. Известна ироническая трактовка идеи, что любой выкрест на самом деле не был евреем изначально. Эту мысль подтверждает пословица на идише: «А йид шмадт зих нит, а клорер вет нит мешуге» («Еврей не крестится, здравый разумом не сходит с ума»);

• сказки, в которых выкрест является сыном христианина, изнасиловавшего еврейскую женщину;

• сказки, в которых еврей обращается в христианство из-за романтических чувств;

• сказки, в которых выкрест оказывает помощь;

• сказки, в которых выкрест раскаивается;

• сказки, в которых враждебно настроенного выкреста ожидает наказание.

Есть сказка о колеблющемся выкресте и одна история о корыстном выкресте.

Еще более драматический конфликт между ребе и выкрестом, ставшим епископом, можно найти в сказке ИФА 2623 (т. 1, № 25). Следует заметить, что для среды евреев, говорящих на идише, настоящая сказка уникальна, хотя историй о выкрестах множество.

1 Stanislawski, М. Jewish Apostasy in Russia: A Tentative Typology // Jewish Apostasy in the Modern World (Ed. T. M. Endelman. New York: Holmes & Meier, 1987), 190.

2 Cohen, C. The Road to Conversion // The Leo Baeck Institute Year Book 6 (1961), 259–279.

3 Elstein, Y. The Gregorius Legend: Its Christian Versions and Its Metamorphosis in the Hasidic Tale // Fabula 27 (1986), 195–215.