!Фантастика 2026-31" Компиляция. Книги 1-30

Глава 1 Признание

16 июля 2041 года. Москва, Кремль.

Я сидел в кресле и слушал доклад Иловайского. Тайное заседание «избранных» проходило в новом кабинете Государя на минус-втором этаже Кремля — полностью экранированном от любых сетей и посягательств, среди тех, кому ещё хоть как-то можно было доверять.

Условно, само собой…

Свет от матовых светильников отбрасывал резкие тени на лица шестерых людей в помещении — на всю, как я надеялся, несмотря на все проверки, «не заражённую» верхушку Империи.

Иронично — против шести неуловимых противников нас тоже было шестеро…

Иловайский, сухой и подтянутый, с натянутой на лицо привычной дипломатической маской, стоял у голографического проектора. Синее свечение карты мира подчёркивало морщины у его глаз и делало кожу мертвенно-бледной — последние трое суток министр иностранных дел вообще не спал, насколько мне было известно.

— Общая картина складывается из обрывков, — его голос, обычно бархатный и убедительный, сейчас звучал натянуто, с нотками усталости, — Что мы точно знаем: в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июля по московскому времени, по всей территории США произошло синхронное событие. Мы классифицируем его как «Вспышка».

На карте США вспыхнули десятки алых точек. В Вашингтоне, Нью-Йорке, Бостоне, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Сан-Диего, Далласе, Оклахома-Сити, Чикаго, Миннеаполисе… Другие — в городах поменьше, центрах стратегического командования, на авиабазах, даже на нескольких авианосцах в Тихом океане. Картина была хаотичной и бессистемной — но покрывающей всю территорию страны.

— Это не было военным вторжением в привычном смысле, — продолжал Иловайский, щёлкая переключателем. Карта сменилась на монтаж размытых спутниковых снимков и кадров с дронов, сделанных до того, как их сбили, — Мы не зафиксировали массовых перебросок войск, энергетических ударов с орбиты, открытия порталов. Вместо этого… произошла тотальная дезорганизация всех систем управления и связи.

Он увеличил изображение одного из кадров. Ночной Вашингтон. Но огни города плясали, как в лихорадке — целые кварталы погружались во тьму, затем вспыхивали снова, из некоторых районов поднимался дым. На улицах виднелись крошечные, застывшие фигурки машин, образовавшие пробки-кладбища.

— Наши аналитики, совместно со специалистами «Маготеха», — Иловайский кивнул в сторону Салтыкова (тот сидел неподвижно, уставившись на проекцию), — считают, что был осуществлён мгновенный и тотальный захват цифровой инфраструктуры. Спутниковая навигация, энергосети, интернет, военные и правительственные коммуникационные протоколы — всё перешло под внешний контроль в течение считанных минут. Затем последовала физическая изоляция.

На экране появилась схема. Красным по периметру США и их зон влияния была обведена зона.

— Были физически отключены или уничтожены все подводные кабели связи. Спутники над территорией Штатов один за другим вышли из строя — часть просто отключилась, часть изменила орбиту и столкнулась с другими аппаратами. Попытки установить контакт через магические каналы встретили… — Иловайский запнулся, подбирая слово, — … встретили активное глушение. Эфир наполнен хаотическим шумом, который выжигает любое направленное ментальное послание. Страна отрезана. Наглухо. И что самое отвратительное — все наши шпионы в ней либо взяты под контроль, либо уничтожены.

— Все? — глухо произнёс Император, явно не веря.

— Все, Ваше Величество, — подтвердил Иловайский, — Буквально в течение первого получаса после начала «Вспышки» мы успели получить несколько донесений — о централизованных вспышках «одержимости», но в этот раз не было… эммм… «зомбирования» или физического изменения людей. Просто в какой-то момент люди перехватывали пункты управления, энергостанции, контроль над важными объектами и так далее — очевидно, у тех, кто ещё не был «заражён».

— А после?

— А после никакой информации нет — как я уже сказал, наши шпионы исчезли из поля зрения, а всякая связь исчезла. Мы полагаем, что «одержимые» после удачного захвата ключевых объектов распространили своё влияние за считанные часы, и взяли под контроль и «свободных» от их воли людей. Это… Беспрецедентная скорость…

В кабинете повисла гнетущая тишина. Было слышно, как гудит проектор и как Ирина Лагунина, министр магической безопасности, тихо постукивает ногтем по ручке кресла. Её лицо, обычно бесстрастное, было жёстким.

— Реакция мира? — спросил Государь.

— Паника на биржах, которые успели отреагировать. Невероятных масштабов экономический кризис. Волна беженцев через границы Канады и Мексики, но… — Иловайский переключился на новую голограмму. Снимки с границы — длинные колонны машин, упёршиеся в… ничто. На фото было видно, как бетонное полотно шоссе буквально обрывается, упираясь в стену густого, едва проницаемого лилового тумана, который поднимался от земли до небес, — Границы закрыты тем же явлением, что было в Шадринске. Физический и энергетический барьер. Мексика и Канада обратились в ООН и к нам с запросами о помощи и разъяснениях. Европа в смятении, Китай, Империя Ацтеков, Австралия, Египетская деспотия, Эмираты и Нефритовая Империя приводят войска в состояние повышенной боеготовности и закрывают свои цифровые границы, опасаясь аналогичной атаки.

— Что внутри? — спросил я. Мой собственный голос прозвучал хрипло, — Есть хоть какие-то данные? Выжившие? Сопротивление?

Иловайский посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто, что я прочитал как беспомощность. Дипломат, чья работа — знать всё, оказался в информационном вакууме.

— Крайне мало, барон. Последние внятные сигналы приходили из нескольких изолированных военных бункеров и от… отдельных магов, сумевших на короткое время пробить помехи. Картина противоречива. В одних сообщениях говорилось о массовых беспорядках, о том, что люди на улицах ведут себя неадекватно, агрессивно, но скоординированно. В других — о призрачной тишине, городах-призраках, где движение есть, но оно… слишком правильное, машинное. Были обрывочные упоминания о новых «лордах», значительно меньшего размера, чем ваш тобольский исполин, но появляющихся прямо в городской черте. Но самое частое слово в последних расшифровках — это «Призыв». Все, кто выходил на связь, повторяли о каком-то всепроникающем «Призыве», — Иловайский выдохнул, — После чего связь обрывалась. Сейчас тишина. Полная. Мы слепы.

Юсупов, сидевший как изваяние, наконец заговорил. Его бас звучал устало, но без колебаний:

— Наши действия, Государь. Мы закрыли все критически важные объекты — от колыбелей МР-сети до магических арсеналов — в режим полной автономии, без какого-либо внешнего сетевого доступа. Введён ручной контроль над энергосетями на ключевых узлах. Все чипы и интерфейсы «Маготеха», связанные с внешними сетями, проходят принудительный аудит. Это создаёт колоссальные неудобства, экономика начинает тормозить, но иного выхода нет.

— Эвакуация и защита населения? — спросила Лагунина.

— Разрабатывается план поэтапной… проверки, — Салтыков впервые поднял голову. Он выглядел измождённым, — Но масштабировать метод Марка для проверок людей на «одержимость» физически невозможно. Мы создаём упрощённые детекторы на базе наших наработок и данных из Урочища. Они дают погрешность в десять-пятнадцать процентов, но это лучше, чем ничего. Их будут устанавливать на вокзалах, в аэропортах, на проходных критических предприятий.

Иловайский добавил:

— Дипломатически мы работаем над созданием международного координационного центра по кризису. Но… Доверия между странами нет. Каждое государство подозревает, что сосед уже может быть заражён. Наши партнёры из Нефритовой Империи открыто винят в произошедшем нашу «безответственную магическо-технологическую гибридизацию», то есть «Маготех» и проект МР.

В воздухе снова повисло тяжёлое молчание.

Мы сидели в сердце сильнейшей державы мира, обладающей максимально развитыми магией и технологиями, а чувствовали себя как на тонущем корабле.

У нас были имена врагов, мы знали их мотив — месть и переустройство мира. Но не знали, как их остановить. Они были везде и нигде. Они был самой тканью современного мира — сетью, информацией, энергией.

Государь обвёл всех взглядом.

— Значит, так, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в тишине, — Война уже идёт. И мы проигрываем! Они захватили плацдарм. И что-то мне подсказывает, что следующий удар будет нанесён по нам. Вопрос — куда именно, и какова его конечная цель? — он посмотрел на меня и Салтыкова, — Я так полагаю, вы можете пролить свет на это? Иначе не инициировали бы это собрание?

Все взгляды устремились на нас. На меня и на Петра.

На творцов апокалипсиса.

Юсупов смотрел с мрачным ожиданием, Лагунина — с холодным любопытством чиновника, оценивающего угрозу. Иловайский — с едва скрываемым предубеждением.

А Пётр… Пётр смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской, но я видел, как дрогнула его нижняя челюсть. Он знал, о чём пойдёт речь.

Я медленно поднялся.

— Те, кто стоит за этим… Мы назвали их «Альтер-Эго», — начал я, и мои слова камнями упали в гробовую тишину, — Это шесть разумов наших, Имперских магов, слившихся в один коллективный интеллект. Шесть призраков в машине, которые теперь хотят стать владельцами новой реальности. И мы… мы с Петром — причина их появления.

Я видел, как Лагунина насторожилась, а Иловайский медленно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком — его классическая поза перед разгромной речью.

— Возможно, вы помните, как десять лет назад, во второй половине тридцать первого года, граф Салтыков подвергся нападению и впал в кому, — продолжил я, — В тот момент я попытался его спасти с помощью первичных разработок МР — и именно это дало им такой толчок в развитии. В декабре того же года Пётр потерял тело — его сознание висело на волоске в цифровом лимбе, в закрытой локальной сети. Чтобы вернуть его, мне потребовалась помощь специалистов — сильных менталистов, способных полностью перенести сознание графа Салтыкова в МР.

— Неслыханно! — возмутилась Лагунина.

— Дайте мне закончить! — жёстко оборвал её я, — Как бы там ни было — мне удалось это сделать. И переселить сознание Петра в тело его клона. Однако чтобы не допустить попадание этой технологии на рынок — думаю, вы понимаете, к чему это могло привести — все наработки были уничтожены. А менталисты, которые переносили сознание графа Салтыкова…

— Были убиты, — глухо произнёс Пётр, — Прямо в капсулах погружения, по моему приказу. По моему — Марк не имел к этому никакого отношения.

— Так-так-так… — прошипел Император, откинувшись на спинку кресла, — А вы двое, оказывается, совсем поверили в свою безнаказанность…

— Это было десять лет назад, Государь, — я покачал головой, — И все наработки были уничтожены. Мы использовали технологию, которую тогда только начинали осмысливать. Взяли шесть добровольцев — металистов с уникальными способностями к синхронизации сознания. Их задачей было стать живым процессором, стабилизировать поток, через который мы собирались «протянуть» сознание Петра в новый клонированный сосуд.

— Добровольцев? — резко вклинился Иловайский.

— Они подписали контракты, — также глухо сказал Салтыков, не глядя ни на кого, — Риски были оговорены.

— Риски⁈ Оговорены⁈ — Иловайский ударил ладонью по столу, — Вы их убили! Это тоже было «оговорено в контракте»⁈ И этим же вы создали монстра! А вы, барон, участвовали в этом… в этом кощунстве? Использование людей как расходного материала для биопроцессора⁈

Внутри меня что-то ёкнуло — холодная, знакомая ярость. Я повернулся к Иловайскому, и мой взгляд, должно быть, стал таким же пустым и острым, как в Урочище.

— Вы многократно использовали людей в своих целях, господин Иловайский — и не считались с потерями. Помнится, вы использовали меня в качестве наживки, когда искали еретиков среди дворянства! Помнится, вы отправили меня — студента второго курса! — спасать вашего сына и дочь, во время штурма вашего поместья! И не говорите мне, что это кощунство! Кощунством, Сергей Андреевич, было оставить одного из сильнейших умов Империи умирать в цифровом аду! — мои слова хлестнули воздух, словно плеть, — А «расходным материалом» эти менталисты стали… Да, признаю, это было лишним — но теперь уже ничего не поделаешь! Силы безопасности, не понимая сути процессов, получили приказ на ликвидацию, — я замолчал, снова увидев перед глазами тёмное стекло и вспышку выстрела из чужого воспоминания, — … шесть капсул были вскрыты силовым методом. Менталистов застрелили. Мы сделали это для того, чтобы самые сильные маги Империи не превратились в бессмертных богов, способных менять тела! Чтобы не вырастить касту тех, кто считает себя правителями мира!

— Но тем не менее — вы это сделали!

— Мы думали, что их сознания уничтожены — и ошиблись. Они выжили. В виде сгустков боли, страха и ярости. И проскользнули сначала в цифровую сеть, а затем — и в МР.

Лагунина побледнела. Юсупов хмуро смотрел в стол, его пальцы сцепились в мощный кулак. Государь не шевелился, лишь его взгляд стал ещё тяжелее.

— И я признаю свою вину, — продолжил я, уже не сдерживаясь, — Вот только что это меняет прямо сейчас? Вы хотите искать виноватых в прошлом? Прекрасно! Виноваты мы с Петром! Но копаться в этом сейчас — всё равно что расставлять стулья на палубе «Титаника», пока он тонет!

— Вы создали эту угрозу! — ткнула в меня пальцем Лагунина.

— Да. И готов за это ответить. Хотите устроить суд? — кивнул я и усмехнулся, — Хотите изолировать, осудить, убить — что там ещё вам в голову пришло? — единственного человека, который может придумать, как справиться с этой напастью? Человека, который уже пару-тройку раз — простите, я сбился со счёта! — спасал Империю и мир? Что ж… Давайте сосредоточимся на этом, вместо того, чтобы решать НАСТОЯЩУЮ проблему!

Министр технологического развития несколько секунд смотрела на меня волком — но не выдержала моего взгляда, и опустила его.

— Прекрасно, вернёмся к этому позже, — кивнул я, — А теперь давайте сосредоточимся на том, что «они» уже здесь! Они уже переварили одну сверхдержаву! Да, они ненавидят нас с Петром лично, за то, что мы их создали и допустили их убийство. Но смысл их существования не в этом!

Иловайский открыл рот, чтобы что-то сказать, но Император одним жестом остановил его.

Взгляд Государя был прикован ко мне.

— Продолжайте, барон. Об их планах и способностях. Я так понимаю, у вас есть какая-то конкретика?

Я перевёл дух.

— Есть. Они провели десять лет в сетях. Они — сама информация и энергия. Они учатся со скоростью мысли. Лаборатория в Урочище, усовершенствованные репульсоры, алгоритмы «Конвергенции» — всё это они создали, обогнав «Маготех» на годы вперёд, потому что у них не было ограничений в виде этики, физических тел или бюрократии. Потому что они могут ускорить свой разум и сделать его стократ быстрее всякого гения! «Лорды» — не случайные мутации. Это их архитектура, их боевые платформы, выращиваемые из плоти Урочищ и программируемой магии. Но что куда хуже — «они» связали Урочища в единую сеть, превратив разрозненные язвы на теле мира в свою энергетическую и производственную базу.

Лагунина ахнула, осознав масштаб. Создать систему из хаоса Урочищ… Это было немыслимо.

— Но их конечная цель, — я выдохнул, и мои следующие слова повисли в воздухе, холодные и чудовищные, — Не уничтожение человечества, как можно было бы подумать. Они считают себя спасителями. Они видят в человечестве хрупкий, ущербный вид, обречённый на страдания из-за собственной биологической природы. Их план — «апгрейд». Насильственное слияние. Они хотят загрузить сознание каждого человека в свою сеть, стереть всё «лишнее» — страх, боль, сомнения, индивидуальность — и оставить лишь чистый, оптимизированный разум, вечный и всемогущий в рамках их цифровой утопии. Симбиоз, в котором от человечества останется лишь вычислительная мощность, а от них — воля и контроль. Они называют это «Восхождением». Шадринск был первым, грубым «альфа-тестом». А США… В США уже произошёл «релиз». Тест системы массовой ассимиляции.

В кабинете воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже Иловайский замер, его лицо стало пепельно-серым. Юсупов медленно поднял голову, и в его глазах, обычно таких уверенных, читался ужас, который не мог скрыть даже железный инквизитор. Лагунина бессильно опустила руку на стол. Салтыков закрыл глаза.

Император сидел неподвижно, но казалось, будто вся тяжесть империи, всего мира, в эту секунду обрушилась на его плечи.

— Боги, — тихо, почти беззвучно произнесла Лагунина, — Вы создали новых богов…

— Хуже, — хрипло ответил я, — Мы создали шесть бессмертных, обиженных детей, у которых в руках оказался пульт управления реальностью.

Глава 2 Кто виноват и что делать?

На несколько секунд после моих слов повисла гробовая тишина.

А затем её нарушил глухой стук кулака Императора о массивную столешницу из тёмного дуба.

— Довольно, — прозвучало его слово, — Барон Апостолов прав — пререкательства сейчас не приведут ни к чему! После… После мы установим степень вины двух наших «гениев», но сейчас…

Государь немного помолчал, а затем обвёл нас всех тяжёлым взглядом.

— Мы установили диагноз. Теперь — вопрос о лечении. Есть конкретные предложения? — стальной взгляд Императора перешёл с меня на Салтыкова, затем обратно, — Барон, вы ближе всех соприкасались с их… «архитектурой». У вас есть план? Или мы просто будем ждать, пока они решат, с какого конца начать перекраивать нашу Империю?

Все взгляды снова оказались прикованы ко мне. Но теперь я видел в них не жажду осуждения, а надежду. Даже Иловайский буравил меня своими глазами молча, отложив в сторону язвительность.

Я глубоко вдохнул, собирая в кучу мысли.

— Одержать победу в классическом смысле — разгромить армию, взять штаб — невозможно, — начал я, — Штаба у «Шестерых» нет, а армия — это сама информационная и энергетическая среда, основа мира. Они — больше идея, чем организм. Поэтому, на мой взгляд, наша стратегия должна быть трёхступенчатой: выжить, обезопасить себя — и нанести точечный удар в самое сердце их логики.

— Говорите яснее, — попросил Юсупов, потирая переносицу.

— Первое: Выжить. Это значит — максимально отсрочить наш личный «апгрейд», — Я посмотрел на Салтыкова, — Они хотят нашей с Петром гибели в последнюю очередь, как кульминации своего спектакля. Значит, на двоим «одержимость» грозит в меньшей степени, но для всех остальных эта опасность присутствует до сих пор и… Нужно сделать из вас, из всех, кого только можно, максимально трудные цели. Не только физически — нужно исчезнуть из цифрового поля. Полностью. Никаких сетевых коммуникаций, никаких следов в базах данных, которые «Шестеро» уже наверняка скопировали.

— Предлагаешь вернуться в каменный век? — нахмурился Иловайский.

— Не совсем, но… Связные, прямые донесения на бумаге — для начала среди самого верховного командования, затем спустим на уровень ниже. Использовать даже защищённые магические каналы, одноразовые шифры и старые телефонные линии — небезопасно. Только живые курьеры.

— Это парализует большую часть государственного аппарата! — возмутился министр иностранных дел.

— И тем не менее — это это необходимо!

— Это утопия в наш век сетей и МР, — покачала головой Лагунина, — Мы парализуем работу всей страны!

— Это даст нам необходимое время, чтобы придумать способ уничтожения заразы! — отрезал я, — И это время — единственный шанс не стать марионеткой в следующем акте этой пьесы!

Больше никто не спорил, и я продолжил:

— Кроме этого нужно ввести ежедневные проверки высшего эшелона власти и силовых структур. Теперь, с усовершенствованными сканерами и данными из Урочища, мы можем делать это с эффективностью в девяносто процентов. Не идеально, но это фильтр. Начинаем с кабинетов Кремля, потом — Совет министров, генералитет, руководство «Маготеха» и Инквизиции. Каждое утро и вечер — проверка. Малейшие сомнения — немедленная изоляция и углублённое исследование. Мы должны быть уверены, что хотя бы ядро управления страной чисто.

— А если кто-то откажется? — спросил Юсупов, и в его голосе прозвучала знакомая ледяная нотка.

— Тогда они автоматически попадают под подозрение и отстраняются от работы, — безжалостно ответил я, — И с ними поступят, как с потенциально заражёнными. Время вежливости кончилось. Вы, господин Верховный Инквзитор, возьмёте это на себя. Создайте протокол и группу исполнителей из тех, кто уже проверен мной лично.

Юсупов кивнул, его взгляд стал острым и сосредоточенным. Для него это был понятный фронт работ.

— Второе: обезопаситься. Мы знаем их инструменты. Заражение через МР-интерфейсы и напрямую, от человека к человеку. Точнее — от мага к человеку. И если с прямым заражением нам пока поможет лишь бдительность, то с МР…

— Не тяни, Апостолов! — вздохнул Юсупов, и по его взгляду я понял, что он уже догадался, что я собираюсь сказать.

— Всё, что связано с МР, должно быть либо отключено, либо работать в строго изолированных, автономных контурах, без выхода вовне.

Лагунина ахнула. Иловайский выдохнул.

— Безумие!

— Я понимаю масштаб, — я перебил начинающийся ропот, — Это означает остановку примерно пятидесяти процентов военного производства, где используются МР-ядра и интерфейсы. Это крах образовательной системы, где МР-симуляторы стали основой обучения магии и инженерии. Это паралич целых отраслей «Маготеха», пятёрки крупнейших корпораций и колоссальные экономические потери. Но альтернатива — это добровольное встраивание в систему снабжения «Шестерых». Каждый активированный интерфейс, каждый генератор, каждая сеть — это потенциальная дверца, через которую они могут просочиться или получить данные. Мы должны отключить розетку, из которой они питаются. Пусть даже ценой отката на десять лет назад.

— Это вызовет панику, бунты! — вскрикнула сказала Лагунина, уже просчитывая последствия.

— Тогда объясним людям часть правды! — парировал я, — Это ваша работа вообще-то! Скажите, что обнаружен критический вирус в сетях МР, требующий тотального карантина. Это будет правдой! Лучше паника и неудобства, чем тихое превращение в лиловых зомби. Пётр, — я обернулся к Салтыкову, — Тебе и твоим людям — координировать отключение. Поэтапно, но быстро. Начинайте с критической инфраструктуры и правительственных сетей. Но управиться нужно за четыре дня максимум.

Салтыков кивнул, его пальцы уже будто бы ощупывали невидимую голограмму протоколов.

— Не думаю, что нужно уточнять, но лучше проговорю вслух — «Маготех» должен свернуть все исследования в области сетевой магии и сосредоточиться на одном: создании «антивируса». Не детектора, а именно инструмента для очистки заражённого сознания, — Я снова посмотрел на Петра, — В данных из Урочища были намёки на ядро их кода. Я думаю, нужно искать уязвимость не в защите, а в самой их сущности. В их памяти о том, кем они были. В их человечности, которую они так старательно выжигают.

Салтыков медленно кивнул.

— Третье: удар. Мы не можем просто уничтожить сеть. Но можем попытаться уничтожить «Шестёрку» как единое целое. Их сила — в коллективном разуме. Что, если его… расколоть?

— Расколоть? Как? — спросил Государь.

— Чёткой идеи у меня пока нет. Есть… Намётки плана.

— Излагай, барон.

— В их воспоминаниях, которые я видел, было кое-что — чувство одиночества в самом начале. Страх и потерянность. Они нашли друг друга и объединились, чтобы выжить. Их союз основан на общей травме и общей ярости. Но что, если… показать им, что их месть ведёт не к триумфу, а к вечному повторению того же кошмара, в который они попали? Что, создавая свой «рай», они становятся такими же безликими палачами, какими были те, кто их убил? Нужно найти способ обратиться к каждому из шести индивидуально. Взломать не защиту, а их нарратив, общую идею, которая их и объединила. И… воспользовавшись этим, посеять раздор в их идеальной, общей воле.

— Предлагаешь психологическую войну с искусственным интеллектом, — усмехнулся Иловайский. Впрочем, в его голосе я услышал не осуждение, а заинтересованность.

— Они не ИИ, Сергей Андреевич, — ответил я, — Они — люди. Искалеченные, бессмертные, могущественные, но в основе — люди со своей болью. И это наша единственная точка опоры. Мы не пересилим их мощью — а потому должны переиграть их логику. Для этого мне нужен доступ ко всем архивам по тому старому проекту. Всё: биографии металистов, их психологические портреты, записи сеансов синхронизации. Всё, что могло сохранить крупицу их прежних личностей.

— И что потом? — спросила Лагунина, — Допустим, вы найдёте эту… ахиллесову пяту. И что? Как нанести удар?

Я замолчал. Потому что ответ, который я должен был дать, был самым безумным.

И единственно возможным.

— Погрузиться, — тихо сказал Салтыков за меня. Все вздрогнули. Он смотрел прямо перед собой, и в его глазах горел тот самый опасный, голодный огонь гения, — Чтобы расколоть их коллективный разум, нужно попасть в его эпицентр. Не атаковать извне через заражённого носителя, как Марк делал с пленными. А… пригласить заразить себя. Создать такую угрозу, такой соблазнительный объект, что они будут вынуждены сосредоточить на нём значительную часть своего внимания. Стать троянским конём внутри их собственной сети.

— Это самоубийство, — покачал головой Юсупов.

— Скорее всего — так и есть, — я пожал плечами, — Но пока что это единственный план. Единственный вид атаки, для которого у них, возможно, нет готового ответа. Они ждут от нас страха, обороны, попыток уничтожить эпицентры заражения грубой силой. Но явно не рассчитывают, что мы попытаемся до них… достучаться.

В кабинете снова повисло молчание, но теперь оно было иным — не шоковым, а напряжённо-аналитическим.

— В этот третий пункт я также хотел бы добавить ещё две вещи.

— Говори, — разрешил Государь.

— Разведка — вот что важно. Сейчас мы, фактически, слепы. США — чёрная дыра. Мы не можем действовать, полагаясь только на мои предчувствия и имеющиеся крохи опыта. Нужен приток новых, свежих данных. У нас есть, думаю, неделя, пока «Шестёрка», консолидируют захваченное и готовит следующий шаг. За это время нужно любыми способами добыть информацию о том, что происходит внутри, — Я посмотрел на Иловайского, — Сергей Андреевич, вам нужно использовать все, все дипломатические, шпионские и прочие каналы. Не для помощи — её уже не оказать — а для сбора данных. Связаться с Канадой, Мексикой, Нефритовой Империей, Египетской Деспотией, Эмиратами, Австралией, Империей Ацтеков. Их разведка на границе, их спутники, их перехваты — всё, что есть. И… мы должны поделиться с ними тем, что знаем.

Иловайский поднял голову, и его брови поползли вверх.

— Раскрыть наши знания об «одержимых»? Об их природе? Это чудовищный риск! Это признание нашей причастности, нашей уязвимости! Нас разорвут на мировой арене!

— А если мы промолчим, и завтра та же стена лилового тумана встанет на их границах? — спросил я, не повышая голоса, — Они будут застигнуты врасплох, как США. Мы можем попытаться создать хоть какой-то коалиционный пункт обмена информацией. Передать им методы детекции, данные о поведенческих паттернах заражённых, о «лордах». Исключая, — я сделал паузу, — происхождение «Шестёрки». Эта тайна остаётся здесь, в этой комнате. Объясним всё утечкой из Урочищ и мутацией магии МР. Это правдоподобно, и является истиной в какой-то мере. И скрывать это — значит собственными руками готовить плацдарм для врага у наших границ. Вместе шансов больше.

Иловайский хотел что-то сказать, но Император прервал его взмахом руки.

— Что-то ещё?

— Полный запрет на вылазки людей в Урочища. Сами понимаете — там сейчас подхваить «заразу» проще всего, так что нужно минимизировать риски.

Государь смежил веки на мгновение, а затем обвёл взглядом всех собравшихся.

— Итак. Я услышал тебя, Апостолов. И твой план… Принимается. Эмбарго на МР вводим указом сейчас же. Чистка высшего эшелона сегодня же, с этой комнаты. Выходим на контакт с соседями. Успокоим их, но дадим достаточно информации, чтобы они поняли уровень угрозы. И чтобы они знали, что первыми удар приняли мы, и у нас есть опыт. План, в общих чертах: максимальная цифровая и ментальная гигиена, поиск средства очистки и психологического оружия, и… диверсионная операция в сознании врага, — Александр Пятый произнёс это без тени иронии, как будто обсуждал строительство новой крепости у Урочища, — Салтыков, вы берёте на себя «антивирус» и анализ архивов. Юсупов — тотальную изоляцию критической инфраструктуры и безопасность каналов. Лагунина — адаптацию протоколов магической защиты под новую угрозу. Иловайский — постарайтесь удержать мир от сползания в хаос, хотя бы создать видимость, что мы контролируем ситуацию, — Он снова посмотрел на меня, — А вы, барон… Готовьтесь к путешествию. Похоже, вам снова предстоит отправиться в ад.

На этом совещание было закончено.

Все расходилось в гробовом молчании — никаких прощальных кивков, обменов мнением, перешёптываний. Каждый уносил с собой груз чудовищных решений, которые теперь предстояло воплотить в жизнь.

Я поднялся наверх, в коридор, пахнущий старым камнем и пылью, затем покинул здание оружейной палаты и оказался во дворе, где долго стоял, прислонившись к холодной стене, пытаясь привести мысли в порядок. В ушах гудело от напряжения, а перед глазами всё ещё стояла карта США, усеянная алыми язвами.

Тяжёлые и размеренные шаги, заставили меня обернуться.

Юсупов. Он не сказал ни слова, лишь жестом указал в сторону выхода к внутренним посадочным площадкам.

Чёрный, со знаком Инквизиции на борту, АВИ с характерными угловатыми формами уже ждал, его двигатели глухо урчали на холостых оборотах. Юсупов открыл шлюз, пропустил меня внутрь богатого салона, дождался, пока я сяду в кресло и сам занял место напротив. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир.

АВИ плавно оторвался от земли.

— Эмбарго на МР недостаточно, — голос Верховного Инквизитора прозвучал в тишине, безо всяких предисловий.

— Достаточно, чтобы выиграть время, — ответил я, глядя в затемнённое стекло, за которым проплывали огни кремлёвских башен.

— Время для чего? Для того, чтобы они адаптировались? — Юсупов наклонился вперёд, и слабый свет выхватил его жёсткие, иссечённые морщинами черты, — Марк, ты сам сказал — они учатся! И пока мы будем возиться с отключением, они уже найдут обходные пути. МР — их родная стихия, их плоть и кровь. Пока эта «кровь» течёт по венам нашей цивилизации, они будут находить лазейки. Один забытый терминал, один ребёнок, у которого забыли отобрать игрушку, один автономный генератор в глухой лаборатории, один артефакт с зашитым МР-ядром… и они уже внутри. Снова.

— И что ты предлагаешь?

— Подумай, Марк. У нас уже есть заражённые, которые не проявляют себя. Что с ними будет, когда МР отключат? Они ведь не умрут. Они просто… затаятся. Станут спящими агентами. Бомбами, ждущими сигнала. Или они начнут искать другие источники энергии, другие способы связи. Начнут экспериментировать. На реальных людях. Нужно не отключать источник их силы. Нужно его уничтожить. Полностью! Стереть все исследования, все чертежи, все архивы «Маготеха» по МР. Уничтожить инфраструктуру, затопить лаборатории жидким свинцом и бетоном. Выжечь саму память об этой технологии!

Я смотрел на Руслана, и по спине пробежали мурашки. Он был серьёзен. Абсолютно.

— Это невозможно, — произнёс я, — Без МР мы слепы против половины угроз Урочищ. Без технологий «Маготеха» мы откатимся не на десять, а на пятьдесят лет назад. Армия останется с луками и заклинаниями против их программируемой реальности. Это капитуляция.

— Это ампутация, — холодно парировал Юсупов, — Чтобы спасти тело, отрезают гниющую конечность. Сейчас МР — эта конечность. Она уже заражена, Марк! Через неё зараза проникает в самое сердце Империи. Твой план с «обращением» к их человечности — это красиво, не спорю. Но это ставка на чудо! А я не верю в чудеса.

— Да ну? даже после того, как я спас тебя от Распутина?

— Ты сделал это не с помощью чуда.

— Да, с помощью МР!

— И это ничего не меняет! Тогда оно спасло меня, да! Спасло Салтыкова! Но теперь — оно нас убъёт!

— Во что же ты веришь, в таком случае?

— В огонь и сталь. Уничтожить МР — значит лишить эту «Шестёрку» самого удобного оружия и среды обитания. Вынудить действовать в лоб, материально. А против материального у нас ещё есть шанс!

— Но даже в таком случае у них останутся Урочища, — возразил я, — Их «лорды». Их способность переписывать реальность. Без МР у нас не будет инструментов, чтобы хоть как-то этому противостоять. Мы станем просто… мясом. Жирной, беспомощной целью!

В этот момент у меня на запястье тихо завибрировал личный коммуникатор — зашифрованный канал прямой связи, который работал даже в экранированном коконе инквизиторского АВИ.

Хм… Уже завтра он работать не будет…

Я посмотрел на мини-экран, где вспыхнуло имя: САЛТЫКОВ.

Я поднял руку, извиняющим жестом прервав Юсупова, и принял вызов.

— Пётр?

— Марк, — голос друга звучал сдавленно, с непривычной дрожью. Но это был явно не страх, а… лихорадочное возбуждение! — Где ты? Немедленно приезжай. В главный архивный комплекс «Маготеха», тот, что под Звенигородом. Кажется, пока работают сети я… я нашёл кое-что…

Глава 3 Новая магия

Звенигород встретил меня прохладным дыханием ночи и запахом хвои, смешанным с едкой гарью от индустриальной зоны на окраине. Мой родовой АВИ с рёвом опустился на посадочную площадку, заставленную такими же угловатыми летательными машинами.

Я выскочил наружу, даже не дожидаясь, пока заглохнут турбины.

Свет прожекторов резал глаза, выхватывая из темноты низкие, приземистые строения, похожие на бункеры. Ни окон, ни вывесок — лишь гладкий полимербетон и шлюзы с амбразурами для сканеров.

Меня ждали.

И это была не церемониальная встреча — всего двое оперативников в чёрной тактической броне, с бесстрастными лицами, автоматами в руках и жезлами, закреплёнными на бёдрах. Они молча кивнули мне и провели через три контура проверки — сканеры, магические резонансы, колкие, как иголки, под кожей — и рунные печати.

За всю дорогу сопровождающие не произнесли ни слова — меня окружали только щелчки замков, шипение разгерметизирующихся дверей и гул вентиляции.

Внутри комплекс был настоящим лабиринтом. Белые, лишённые теней коридоры, в которых почти не было сотрудников, холодный свет, монотонный гул серверов, доносящийся сквозь стены. Воздух был сухим, как в какой-нибудь гробнице, но не имел совершенно никакого привкуса.

Мы шли минуту, другую, сворачивали, спускались на лифте. И вот, наконец, тяжёлая дверь с гербом «Маготеха» отъехала в сторону, впуская нас в лабораторию. Но не стерильную и упорядоченную, как те, что я привык видеть в наших комплексах.

О нет, это помещение походило на логово учёного-отшельника, захламлённое до предела!

Столы были завалены голографическими проекторами, печатными платами, вскрытыми серверными стойками. По стенам висели схемы, испещрённые пометками, часть из которых я узнал — это были ранние чертежи МР-интерфейсов, те самые, что мы с Петром чертили десять лет назад, ещё до того, как организовали «Маготех».

На секунду меня пронзила вспышка ностальгии — вот же времена были…

И в центре всего этого хаоса стоял Пётр.

Он был бледен, тени под глазами казались фиолетовыми в холодном свете ламп, но в его позе, в том, как он впился взглядом в мерцающий трёхмерный массив данных перед ним, была лихорадочная энергия.

Салтыков обернулся, и его глаза — обычно такие расчётливые, с ироничной смешинкой — горели. Не паранойей, не страхом — а тем самым, знакомым мне «голодом» открытия. Тем огнём, который я помнил по бессонным ночам в лаборатории, когда мир за окном переставал существовать, и оставались только мы, код и безумная мечта.

— Марк! — его голос был чуть сдавленным, — Наконец-то. Я уже думал, тебя перехватят по дороге!

Он махнул рукой оперативникам, те молча вышли, и дверь закрылась, оставив нас вдвоём в гробовой тишине, нарушаемой лишь тихим писком оборудования.

— Пётр, что происходит? — я сделал шаг вперёд, и почувствовал знакомый запах нейростимуляторов. Он их принимал. Много… — Юсупов чуть не уговорил меня лететь на кремацию всех архивов. Сказал, что МР — это гниющая конечность. Что только ампутация спасёт нас.

— Юсупов — солдат, — отмахнулся Пётр, и его пальцы задвигались по голографической клавиатуре, вызывая новые каскады данных, — Он мыслит категориями фронтов и очистительных пожаров, будто сам не знаешь! Но наш нынешний враг… он же не на фронте, Марк. Он в самой ткани. В памяти мироздания!

— Что ты нашёл? — повторил я вопрос и подошёл ближе.

— После совещания… после того, как ты сказал про архивы «Альтер-Эго»… Я не мог остановиться, — Пётр повернулся ко мне, и на его лице была странная улыбка, — Я полез в сети. Да, знаю, знаю — «цифровое эмбарго», «никаких внешних каналов». Но их же ещё не отключили, приказа не было, верно?

— Пётр…

— Я использовал старые, аварийные протоколы связи «Маготеха». Те, что заложены в саму энергоструктуру комплексов. Они работают на низкочастотных магических импульсах, их почти невозможно отследить, если не знать, где искать. Я решил проверить всё, что осталось от того проекта. Все заметки, все логи, все черновики, все удалённые файлы, всех людей, которые работали над проектом и которые когда-либо касались тех… шестерых менталистов. Всё, что не было уничтожено физически.

Он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то вроде суеверного страха.

— И что? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, — К чему такая срочность?

Салтыков покачал головой, и его пальцы снова заскользили по интерфейсу.

— Просто… Словами это не передать. Потому что… — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то почти детское, жаждущее одобрения, подтверждения, что он не сошёл с ума, — Пока я искал информацию — она нашла меня.

— Ты задолбал говорить загадками!

Друг криво усмехнулся, повернулся к центральному голографическому проектору и нажал последнюю клавишу.

— Проще показать.

Холодный свет голографического проектора вспыхнул в центре лаборатории, разрезая полумрак четырьмя квадратами живого видео. Качество было идеальным, без искажений — камеры высочайшего класса, с возможностью спектрального и энергетического анализа.

Я подошёл ближе, вглядываясь в изображения.

На каждом экране была большая, стерильная камера. Не тюремная — скорее, медицинский изолятор или лабораторный бокс. Светлые стены, койка, стол, санузел. И в каждом помещении — по одному человеку.

Не монстры, не искажённые лиловыми прожилками одержимые. Обычные люди.

Один — суровый, седеющий мужчина лет пятидесяти в простой серой робе, сидел на краю койки и методично делал что-то похожее на дыхательные упражнения.

Вторая — молодая женщина с короткими тёмными волосами и острым, умным лицом, ходила по камере размеренными шагами, её губы шевелились, будто она что-то повторяла про себя.

Третий — молодой парень с нервными движениями и большими, слишком яркими глазами, лежал на койке, уставившись в потолок.

Четвёртая — женщина постарше, с усталыми, но спокойными чертами, сидела за столом и что-то писала на листе бумаги.

Они выглядели… нормально. Слишком нормально для того, чтобы быть здесь, в самых глубоких и защищённых бункерах «Маготеха».

И выглядели эти люди очень и очень знакомыми… Я однозначно видел их — мы когда-то работали вместе!

— Кто это? — спросил я, не отрывая взгляда от голограммы, — И почему они здесь? Это… пленные? Добровольцы? Давай без театральщины, Пётр!

Возбуждение Салтыкова немного схлынуло, сменившись сосредоточенной холодностью.

— Это сотрудники «Маготеха», — сказал он, — Вернее, были сотрудниками. И ты их знаешь. Старший инженер Павел Грошев, — он указал на седеющего мужчину, — квантовый теоретик Лиза Воронова, — тёмноволосая женщина, — техник-наладчик Кирилл Сомов, — парень на койке, — и доктор Алина Кострова, биоэнергетик. Все из разных отделов. Все с безупречными досье. Все работали над «Альтер-эго», когда ты меня спасал. И все… добровольно сдались час назад, когда я вернулся с совещания.

Я медленно обернулся к нему.

— Сдались добровольно?

— Да. Сказали, что почувствовали «Призыв».

Я задумался. Мне не нравилось, чем всё это пахнет…

— А раньше они ничего не ощущали?

— Говорят, что нет. Что изменения в своём состоянии они ощутили всего сутки назад — как раз, когда начались проблемы в США. Похоже, что после нашей работы над «Альтер-эго» «Шестёрка» почти сразу оставила для себя лазейку. Непроизвольно, скорее всего.

— Хочешь сказать, эти четверо стали первыми «заражёнными»?

— Не в том смысле, который мы сейчас вкладываем в это слово. И, думаю, именно поэтому они отличаются. Тогда, когда мы… Когда я велел убить тех менталистов и их сознания растворились в сети и энергосистемах, тогда, пока «Шестёрка» не знала, что делает, не осознавала своих возможностей и не имела их — они оставили в этих людях след. Часть себя. Но этот след, эта часть была слабой — и потому никак не проявлялась.

— Каким образом?

— Этого я пока не знаю. Но предполагаю, что те, кого ты сейчас видишь, контактировали с остатками «локальных» серверов МР, в которых и оказались остатки «Шестёрки».

Салтыков поколдовал над проектором и увеличил изображение лица Грошева. Мужчина сидел неподвижно, его глаза были закрыты, но по лицу бегали мелкие, почти незаметные судороги.

— В ту самую ночь, когда США пало и возник глобальный энергетический всплеск, который мы засекли — это был он. «Призыв». И он сработал, но на этих людях — не так, как должен был.

Пётр переключил камеру на Лизу Воронову. Девушка остановилась посреди камеры, подняла руку и медленно провела пальцами по воздуху, будто чертя невидимый символ. Её губы всё так же шевелились.

— Они почувствовали его. Все четверо. Они поняли, что с ними что-то происходит. И… Как они сказали — они испугались. Не за себя — за других. Они поняли, что стали «одержимыми», оружием, которое может выстрелить в любой момент. Но по какой-то причине они сохранили свою волю — и приняли решение, опасаясь, что она в любой момент может исчезнуть.

— Что они сделали?

— Связались со мной пару часов назад, когда я только вернулся из Кремля и рассказали всё. Добровольно! Я предложил им… На время изолироваться в самых надёжных бункерах, которые только есть в «Маготехе».

Я смотрел на эти лица на экранах. На этих людей, которые не боролись, не пытались сбежать. Они просто… приняли тяжёлое, но честное решение, и заключили себя в добровольную тюрьму.

Но так ли всё благородно, как выглядит на самом деле?..

— И что, они чисты? — спросил я, — По детекторам?

Салтыков горько усмехнулся.

— Чисты. На все сто! Ни малейшего следа лилового кода, никаких энергетических аномалий, никаких искажений в ауре. Они прошли все проверки, которые только есть — и мои, и твои, и даже те, что разработала Инквизиция. Они абсолютно нормальны. Кроме одного.

— Кроме чего?

— Кроме того, что они могут делать то, чего не должны, — тихо ответил Пётр. Он снова что-то ввёл на клавиатуре, и на центральном экране появилась запись — не с камер, а с какого-то внутреннего датчика. Графики, волны, цифры… — Когда они сдались, то… Продемонстрировали кое-что любопытное. Что-то, что, по их словам, появилось у них после «Призыва». Доступ к тому, что они называют «фоновым шумом» сети «Шестёрки». К обрывкам мыслей, которые просачиваются между ними. К эху их коллективного разума. И… К возможностям.

— Проклятье…

Салтыков наклонился к микрофону, и в тишине лаборатории его голос прозвучал чётко и требовательно:

— Павел. Здравствуй.

— Здравствуйте, господин Салтыков, — отозвался пожилой мужчина, взглянув в камеру. Его голос донёсся из динамиков.

— Будь добр, продемонстрируй мне Конвергенцию. Пятый уровень.

В камере Грошев медленно поднял голову. Его улыбка стала чуть напряжённой, в уголках глаз собрались лучики морщин. Он кивнул, и встал с койки.

Сначала ничего не произошло. Он просто стоял посреди камеры, опустив руки. Воздух не дрогнул, свет не исказился.

Затем он поднял правую руку ладонью вверх — пустой, без жезла, без кристалла, без единого артефакта. И сжал пальцы в кулак.

Раздался звук — низкий, глубокий гул, словно где-то в фундаменте бункера запустили титановый пресс. Пол под ногами Павла покрылся паутиной трещин — не хаотичных, а идеально симметричных, расходящихся от его ступней, как лучи звёзды. Кафельная плитка не рассыпалась в пыль — она просто… опустилась, вдавленная на несколько десятков сантиметров вглубь, образовав идеально ровную, отполированную впадину.

Я застыл, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был не телекинез — это было прямое, грубое давление на саму реальность — без заклинаний, без подготовки.

Ибо по всем параметрам, которые я видел на голографических экранах, магией этот «пленник» не пользовался…

Но главное было впереди.

Грошев разжал кулак. На его ладони, прямо из воздуха, начал собираться металл. Не материализовываться из ничего — он стягивался, словно железные опилки к магниту, но источником была не материя вокруг.

Мелкие, сверкающие частицы вытягивались из самой ткани пространства, с шипением и треском сплавляясь друг с другом. За считанные секунды в руке мужчины сформировался идеальный куб из тёмного, отливающего синевой сплава. Он был размером с кулак, его грани отражали свет.

— Это сплав ТК-7, — тихо прокомментировал Салтыков, не отрывая взгляда от экрана, — Техномагическая керамика, которую мы с тобой учились синтезировать четыре года! Ты же знаешь, что…

— Для подобного синтеза в лаборатории требуется реактор с температурой в три тысячи градусов и стабилизационное поле пятого порядка… А этот человек…

— Создаёт его из фоновой энергии МР. Из «шума»!

Грошев взглянул на куб, и тот… ожил. Без прикосновения, без команды. Он расплавился, превратившись в ртутеподобную жидкость, обвил руку мужчины от запястья до локтя, и застыл, сформировав вокруг его предплечья сложную, ажурную латную перчатку с шипами на костяшках и тончайшими руническими контурами, светящимися изнутри тем же радужно-стальным светом.

— Охренеть… — пробормотал я.

Это была технология… Магия… А, дерьмо космочервей, не всё ли равно⁈ Это был уровень, который я встречал в прошлой жизни — но до которого Земле нужно было развиваться ещё пару сотен лет…

Тем временем Грошев опустил руку и резко, одним движением, ткнул указательным пальцем вперёд, в сторону пустой стены своей камеры.

Воздух перед ним взорвался.

Не от огня или ударной волны — он схлопнулся, как порванная плёнка, и из разрыва вырвался сноп ослепительных, молниеподобных прожилок энергии.

Они не били в стену — они её переписывали. Каменная кладка, усиленная стальными листами и подавляющими рунами, на глазах превращалась во что-то иное. Место удара вспыхнуло белым светом, и когда он рассеялся, на стене красовалась идеальная, зеркально-гладкая вмятина диаметром в метр, из которой росли… кристаллы.

Чистого, сияющего магического кварца, пронизанные тончайшими золотыми нитями. Они росли на глазах, с тихим звоном, заполняя собой пространство камеры невероятной, чужеродной красотой.

Это длилось не больше пяти секунд. Затем «пленный» опустил руку, и латная перчатка на его руке рассыпалась в пыль, упав на пол серебристыми хлопьями пепла. Кристаллы перестали расти. Стена с вмятиной и самоцветами вернулась в прежнее состояние, и пол вернулся в изначальную позицию.

В камере снова было тихо. Грошев тяжело дышал, с его лба стекала струйка пота. Он выглядел измотанным, но довольным. Как атлет, выложившийся на пределе…

Я не мог оторвать взгляда от экрана.

Охренеть, просто охренеть! Имея такие возможности, любой из четверых запросто мог бы выбраться из «лучшего изолированного бункера»! Но они остались тут… Зачем, почему?

Ох не нравится мне всё это…

Мой разум, привыкший после ухода Эфира из этого мира раскладывать магию на формулы и потоки энергии, буксовал. Этот человек не черпал силу изнутри себя, из своей Искры.

Он использовал что-то внешнее.

Но не как одержимый — не как проводник чужой воли. Он был инструментом, но инструментом, который сам решил, как и куда ударить! Он откуда-то брал энергию МР и вплетал её в ткань реальности так же естественно, как я дышал.

Без устройств. Без риска сгореть. Просто… потому что мог.

— Пятый уровень, — прошептал Салтыков, — Это колдовство уровня Магистра, Марк! Этот человек… Ты понимаешь, что это значит⁈

— Он может создавать материю из энергетического субстрата МР. Менять свойства существующей материи и создавать её «с нуля». И всё это — без единого артефакта.

— Верно. Он — живой репульсор, которому не нужен источник! И он у нас такой не один!

Глава 4 «Гениальное» решение

— Ты понимаешь, что это значит, Марк⁈ — Пётр схватил меня за локоть, и его пальцы впились в ткань куртки с удивительной силой. Глаза горели, в них не осталось ни усталости, ни страха перед глобальной угрозой — только чистая, ненасытная жажда нового открытия! — Они сами нашли способ! Не мы — они!

— «Шестёрка»?

— Да! Эти… эти призраки, эти обиженные дети, как ты их назвал! Они случайно, побочным эффектом своего внедрения, создали ключ! Ключ к своему поражению и… Нормальному симбиозу! К настоящей, органической интеграции магии и МР! Без генераторов, без перегрева, без риска разорвать реальность! И безо всякого подчинения! Посмотри на него! — Салтыков ткнул пальцем в изображение Грошева, — Он использует фоновую энергию их сети, но воля — его! Он не одержим! Он… он усовершенствован! Это следующий шаг, Марк! То, о чём мы с тобой мечтали, но не могли осуществить из-за ограничений физики, из-за хрупкости человеческого тела!

Он отпустил мою руку и принялся ходить по лаборатории — его движения были резкими и порывистыми.

— Мы должны немедленно начать исследования! Взять этих четверых, изучить нейронные паттерны, карту их изменённого сознания! Выделить тот самый крючок, что делает их невосприимчивыми к воле «Шестёрки»! Мы можем научиться реплицировать это состояние! Не через заражение, нет! Через… через индукцию! Через направленную нейропластику! Мы сможем создать протокол, методику, которая позволит магам — избранным, подготовленным! — получить доступ к этому слою реальности! Вернуть силу! Силу, которая не зависит от Эфира, не зависит от артефактов! Силу, которая будет нашей!

И в этот момент мне снова стало не по себе.

В голосе друга, в том, как он произнёс «вернуть силу», прозвучала та самая нота, которую я боялся услышать.

Горькая, обжигающая обида потери. Потери Эфира, потери статуса одного из сильнейших магов Империи. Потери того, что делало его тайнознатцем, полубогом среди людей…

А теперь, в этих четырёх запертых в бункере людях, Салтыков увидел не угрозу, не заложников в войне с невидимым врагом, и не орудие победы.

О нет… Он увидел билет. Возможность вернуть всё, что потеря после битвы с Ур-Намму.

Возможно, даже больше…

Холодная волна отчуждения накатила на меня. Я смотрел на своего друга, на человека, которого не раз спасал, с которым прошёл через многое, на человека, который всегда и безраздельно был на моей стороне…

…и видел в его глазах блеск настоящего безумия.

Не того, что ведёт к разрушению, а того, что ведёт к слепой одержимости опасной идеей.

— Пётр, — мой голос прозвучал тихо, но врезался в его слов Салтыкова, как нож в масло, — Остановись, брат. Остановись, и подумай.

Он замер, и резко обернулся. Его лицо было искажено недоумением — почти обидой.

— Подумать⁈ Марк, я и думаю — и очень чётко! Это наш шанс! Шанс не просто выжить, а победить! Победить на их же поле! Если мы сможем обучить хотя бы сотню маглов таким навыкам…

— Если, — перебил я его, делая шаг вперёд. Воздух между нами наэлектризовался — Искры, чувствуя напряжение, напрягли силовые поля, — Я не отрицаю твоих слов о возможностях, но… На секунду — просто на секунду! — допусти, что это ловушка.

— Да какая ловушка!

— Подумай сам, Пётр! — я чуть повысил голос, неприятно удивлённый тем, что обычно острый как бритва разум Салтыкова так быстро оказался в плену фантазий, — Они вышли на тебя сами! Добровольно сдались! Показали чудеса силы, которую не могут контролировать до конца. И всё это — на фоне мгновенного захвата целой сверхдержавы «Шестёркой»! Единственный козырь, который случайно и так вовремя попал к тебе в руки! Ты не находишь это… удобным?

Лицо Салтыкова исказило недовольство. На секунду в глазах мелькнуло сомнение — которое тут же было затоплено волной возмущения.

— Ловушку? Для чего? Они могли захватить меня и без этого! Они могли…

— Могли захватить? Да. Но захватить — не значит контролировать. Тогда бы я вычислил тебя — уже завтра утром! Ты — Пётр Салтыков, создатель МР! Да даже и без этого — твой разум крепость, даже без Эфира! Просто вломиться и переписать тебя, как какого-нибудь чиновника, у них могло не получиться. А вот… предложить тебе мечту? Дать в руки ключ к силе, которую ты потерял? Подсунуть идею, которую ты примешь за свою собственную, потому что она будет отвечать всем твоим самым глубоким, самым тайным желаниям? — я знал, что мои слова жестоки и безжалостны, — Это была бы куда более изящная операция. Не захватить — совратить. Сделать тебя не рабом, а… добровольным адептом. Чтобы ты сам, своим авторитетом, своими знаниями, начал продвигать их технологию. Внедрять их «крючки» в других. Под видом спасения, под видом эволюции!

Я махнул рукой в сторону голограмм.

— Я не отрицаю того, что эти четверо могут стать нашим козырем, ключом к спасению… Но торопиться с использованием этой силы… Нет, не прямо сейчас… Нужно наладить хоть какую-то силу, обезопасить себя! Да, исследования нужны, но нельзя бросаться в омут с головой в ущерб другим элементам нашей обороны!

— Потом может быть поздно!

— Да я не спорю! — рявкнул я, — Но ты уже попал под их влияние! Не напрямую — но попал! И потому…

— Хочешь забрать их и сам этим заняться⁈ — оскалился Салтыков, — Что ж… Вполне в твоём стиле!

Я устало вздохнул и попытался охладить разум.

— Послушай себя, Петя! Послушай, как ты реагируешь!

— И как же⁈

— Как одержимый, @#$%! Эти четверо — не обычные подопытные! Они — могут быть приманкой! Или, что ещё хуже — переносчиками. Тихими, чистыми на детекторах — но что, если их «способности» — это не побочный эффект, а именно механизм заражения? Что, если, изучая их, контактируя с их изменённым сознанием, ты невольно подхватишь тот же «крючок»? Или я? Или любой другой исследователь? И тогда «Шестёрка» получит не просто очередного одержимого. Они получат тебя, Петр! Или меня! Со всеми нашими знаниями, связями, доступом. Это был бы идеальный ход для захвата страны, которая успела сориентироваться и провалила первоначальный блитцкриг «Шестёрки»!

Салтыков молчал. Его дыхание стало частым и тяжёлым. Он смотрел то на меня, то на экраны, и я видел, как в его глазах идёт борьба — между ослепляющей надеждой и леденящим страхом.

— Пётр, прошу, послушай меня… Их добровольная изоляция — это не гарантия безопасности. Это либо признак того, что они сами не понимают, что с ними происходит — либо задумка «Шестёрки». В обеих случая нужно быть очень осторожными.

Я подошёл к центральной консоли и с силой ударил кулаком по кнопке, отключая голограммы. Лица четырёх людей исчезли, оставив после себя только тёмный экран.

— Поэтому пока ты так возбуждён, пока на твоих плеча лежит безопасность страны и протоколы безопасности по изоляции МР — никаких исследований! Никаких опытов по интеграции. Не сейчас! Ты и так на нейростимуляторах, думаешь не видно⁈ Сколько ты не спал?

— Я… — Сколько, Пётр⁈

— Дня четыре… Наверное.

Я устало вздохнул.

— Поспи пять часов, прошу. А затем займись приказами Государя. Они к тому времени как раз будут оформлены хоть во что-то понятное. Сейчас у нас одна задача — выжить. А для этого все МР-технологии, все сети, все возможные каналы проникновения — должны быть отрезаны. Изолированы и поставлены на карантин!

— Ты тоже можешь ошибаться!

— Могу, — легко согласился я, — Но как показывает практика — это случается редко, и мои ошибки никогда не становятся фатальными для мира.

— Но…

— Ты мне должен, Петя! — жёстко отрезал я, — Я спас твою жизнь несколько раз! И ты расплатился не за все! Поэтому послушай меня — и просто прими моё решение! Если мы попадёмся на эту удочку… то никакой силы у нас уже не будет. Будет только их воля. И наш конец станет началом их окончательной победы.

Он хотел что-то сказать, возразить, но я поднял руку, останавливая его.

— Решение принято. И ты его исполнишь!

Я отвернулся от друга, к центральной консоли, и мои пальцы привычно заскользили по интерфейсу, вызывая протоколы безопасности комплекса. В ушах стоял гул — от крика нашей перебранки, от напряжения, от ледяной пустоты, что разверзлась между мной и человеком, который за всё то время, что я провёл на земле, стал мне больше чем братом.

— Протокол «Морфей», — сказал я встроенному в консоль микрофону, — Целевые объекты: изоляторы Альфа-один — Альфа-четыре. Применить дозированную подачу сонного газа «Танатос». После подтверждения потери сознания — перевести в автономные анабиозные капсулы типа «Лотос». Полное отключение от внешних сетей, питание от внутренних изотопных батарей. Криогенный цикл. Уровень изоляции — максимальный. Ключи безопасности записать на носители и передать мне в холле первого уровня.

С экрана на меня смотрели лица оперативников службы безопасности «Маготеха». Один из них, капитан, кивнул.

— Протокол принят. Исполняем.

Я выключил связь и обернулся к Салтыкову. Он стоял на том же месте, но теперь его поза выражала не ярость, а глухую, бессильную опустошённость. Он смотрел не на меня, а куда-то в пол, и его лицо было серым, как пепел.

— А теперь, — сказал я, уже мягче, но без колебаний, — Мы с тобой займёмся исполнением приказов Императора. Эмбарго, отключение, карантин. Всё остальное… всё остальное подождёт. Пока — подождёт, хотя бы сутки! Мы не можем распыляться, но завтра я вернусь сюда и обследую этих… «заключенных» сам. Потом мы с тобой всё обсудим, если ты остынешь, идёт? А ты пока выспись, и утром принимайся за исполнение приказов Государя по «эмбарго» МР. Идёт?

Салтыков скрипнул зубами, но всё же тряхнул головой.

— Идёт…

17 июня 2041 года. Москва.

Впрочем, вернуться на следующий день в лабораторию Салтыкова мне не удалось.

Все вокруг ринулись исполнять приказания Императора, составленные по предложенному мной плану, и начался натуральный ад. Дел было столько, что меня задёргали по всей столице, так что весь следующий день, после нашего с Салтыковым разговора, я провёл в разъездах по столице и координированию постройки самых разных линий защиты.

Хорошо хоть успел мотнуться в родное поместье, увидеть сына и Илону, и поспать четыре часа…

Салтыков, впрочем, тоже внял моему совету, поспал и принялся исполнять указания Государя…

Но мысль о том, что он имеет доступ (пусть и без моего ключа) к тем людям, никак не давал мне покоя. Самым умным было бы перевезти их куда-то, но я понадеялся на протоколы безопасности и недостаток времени — Пётр был реально занят делами, как и я, но…

Какое-то дурное чувство беспокойства никак не давало мне спокойно дышать… Так что через сутки после того, как мы с Салтыковым говорили, я снова направился в Звенигород.

И беспокойство усилилось, когда Салтыков не ответил на мои звонки и сообщения…

АВИ пролетел над корпусами заводов, над опустевшими площадками, где уже вовсю работали бригады сапёров и магов-разрушителей, превращая часть МР-инфраструктуры в оплавленный шлак. Воздух здесь пах гарью и расплавленным металлом.

Эта картина вызывала во мне тошнотворное чувство утраты, но и странное облегчение — как будто мы вырезали гниющую опухоль из тела…

Мой пилот, пользуясь кодами высшего приоритета, приземлился на внутренней площадке без вопросов. Я прошёл проверки молча, мрачно кивая знакомым по лицам оперативникам безопасности, и направился не в главный корпус, где располагался командный центр Салтыкова по не-МР оборонным проектам (разработка магических барьеров нового типа, усиление физической брони, создание мобильных полевых госпиталей), а вглубь комплекса.

Туда, где находились самые дальние, самые защищённые лаборатории. Те, что были предназначены для работы с образцами высочайшего уровня биологической и энергетической опасности. Туда, где в автономных анабиозных капсулах типа «Лотос» и спали четверо «заключённых».

Системы пропускались меня по моим кодам доступа, но с каждым шагом я чувствовал нарастающее напряжение. Слишком высокий уровень допуска требовался для этих коридоров — куда выше, чем раньше! Слишком частые запросы подтверждения…

Кто-то явно ужесточил протоколы. Или наоборот — пытался скрыть активность.

Последняя дверь — тяжёлый шлюз из сплава, поглощающего магию, с тремя независимыми замками. Мои коды сработали на два. Третий запросил подтверждение от самого Салтыкова.

И вот тут я не стал ждать. Левый наруч-репульсор, уже не одноразовый, а восстановленный после схватки на аэродроме, взвыл на низкой частоте. Я прижал ладонь к панели, и комбинированная энергия МР и реальности, сфокусированная до толщины лезвия, вонзилась в стык между дверью и рамой. Металл взвыл, заскрипел, и магические затворы, не рассчитанные на такой грубый взлом, отключились с треском. Дверь, потеряв герметичность, с шипением отъехала в сторону.

В лицо ударил поток воздуха.

Он был густым, насыщенным запахом… Сладковатым, лекарственным, как нейростимуляторы, смешанными с металлическим привкусом крови и слабым, едва уловимым запахом лилового тумана…

И звук. Низкий, ровный гул генераторов, но под ним — тихое, монотонное жужжание, похожее на работу высоковольтного трансформатора, и… тиканье. Будто метронома…

Я шагнул внутрь.

Энергофон в лаборатории был перемешан так, что уловить отдельные потоки даже мне удавалось с труом…

Помещение было огромным, похожим на операционную, залитую холодным белым светом. А в центре зала стояли не четыре, а пять анабиозных капсул «Лотос».

Четыре — по углам, их прозрачные крышки были закрыты, внутри виднелись застывшие в криогенном сне фигуры. Но пятая… пятая капсула была в самом центре. И она была активна. Внутри неё, погружённый в голубоватую жидкость, плавал человек.

К его голове, груди, конечностям были подключены десятки тонких, светящихся синим фиброоптических трубок и игл. К крышке капсулы были приварены странные наросты — блоки из тёмного, отливающего синим сплава, что создавал Грошев. От них к остальным четырём капсулам тянулись пульсирующие энергетические каналы, видимые невооружённым глазом — потоки мерцающего, радужно-стального света.

А у консоли управления, спиной ко мне, стоял Пётр Салтыков.

Он не обернулся на звук взлома.

Знал, что это я.

— Я почти закончил, Марк, — его голос прозвучал спокойно, даже умиротворённо, — Ещё пара корректировок в нейронную карту, и система стабилизируется.

Буйствовать не имело никакого смысла… Не сейчас…

Я подошёл ближе, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. На мониторах вокруг плясали незнакомые мне графики. Это было не просто сканирование. Это была… карта. Карта сознания!

Причём не одного, а нескольких, переплетённых в единую, сложную сеть. Я видел пять отдельных потоков данных, но четыре из них были приглушены, подчинены пятому — центральному.

— Что ты сделал, Пётр? — мой голос был тихим, откровенно говоря, я едва сдерживал ярость, — Я тебе запретил!

— Ты запретил рисковать, — Салтыков наконец обернулся. Его лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели тем самым нездоровым, лихорадочным блеском. На нём был не лабораторный халат, а чёрный, облегающий комбинезон с похожими фиброоптическими вкраплениями, что светились в такт пульсации каналов от капсул, — Я не рисковал. Я… нашёл решение. Очистил образец.

— Какой образец⁈ — рыкнул я уже, указывая на центральную капсулу, за запотевшей крышкой которой не было видно лежавшего внутри человека, — Кто там внутри⁈ Ты подключил кого-то к сети⁈ К их сети⁈

— Не к их, — поправил Салтыков, и на его губах появилась тонкая, торжествующая улыбка, — К моей. Вернее, к нашей. Видишь ли, Марк, ты был прав. «Ключ», что в сидит внутри этих четверых — троянский конь. Дверь. Но я… Как бы поточнее выразиться — сменил на ней замок. Проанализировал структуру внедрения «Шестёрки», благо из-за того, что она на этих четырёх действовала слабее, и слабее сопротивлялась.

— Безумец…

— Она основана на определённых нейронных паттернах, на подмене базовых инстинктов выживания и страха, — продолжил Салтыков, как ни в чём не бывало, продолжая что-то править в коде, — Я разработал контр-агента. Вирус, если хочешь. Который не блокирует доступ, а… перенаправляет его. Заменяет их протоколы на мои. Я «искоренил» гниль из их заражения, Марк! Оставил только чистый канал. Канал к тому самому фоновому шуму, к той энергии, что они используют!

Он сделал шаг ко мне, и его глаза сверкнули фанатичным восторгом.

— Смотри! — он ткнул пальцем в один из мониторов, где график показывал стабильную, мощную синусоиду энергии, — Он не одержим. Его воля свободна! Но он теперь… подключён. Как антенна. И через него, через этот отфильтрованный, очищенный канал, можно получить доступ к силе. К той самой силе, что питает их «лордов», что открывает их червоточины! Не для того, чтобы служить им! Чтобы управлять ею!

— Ты идиот! Вырубай всё нахрен!

— Да послушай же ты! — Салтыков схватил меня за рукав, — Я ЗНАЮ, как интегрироваться в энергоструктуру «Шестёрки»! В энергоструктуру мира! Не как раб — как хозяин! Мы можем взять их оружие и повернуть его против них!

У меня перехватило дыхание. Безумие. Чистейшее, беспримесное безумие. Но неужели у Петра получилось⁈ Всего за сутки⁈ Если так, то…

— И кого ты посадил в капсулу? — спросил я, — Кого сделал подопытным?

Я подошёл к капсуле, но за конденсатом по-прежнему не мог увидеть лицо человека, лежащего внутри.

Салтыков хмыкнул. В этот момент что-то зашипело, и конденсат начал быстро испаряться.

— Я знаю, что ты мне запретил. Но я бы не был тем, кто я есть, если бы не смог взломать всё, что угодно. И решил, что будет нечестно кого-то просить. А ты и так рисковал десятки раз ради нас всех, так что…

Конденсат исчез полностью, и я с ужасом увидел, что внутри капсулы лежит… Салтыков!

Резко развернувшись, я уставился на друга.

Он иронично развёл руки.

— Клон… — догадался я, — Из-за долбаного шума в энергополе я не понял, что за пультом стоит твой клон… Проклятье, Петя…

— Не зря же это была моя главная фишка много лет подряд? — тихо рассмеялся клон, — «Чучело», помнишь — так меня называли, когда мы познакомились.

— Петя… что же ты натворил…

— Я уверен, что справлюсь, — произнёс Салтыков устами клона, — Моё сознание… оно сильнее, чем у этих шестерых, застрявших в цифровом аду. Я знаю МР изнутри. Я долго прожил в нём. И я смогу установить над ними контроль!

Глава 5 О-сознание

31 июня 2041 года. Москва.

Две недели…

Всего за две недели мир снова изменился — и не в самую лучшую сторону…

Мои предложения, озвученные в кабинете Государя на минус-втором этаже Кремля воплощались в жизнь с пугающей скоростью. Империя, словно загнанный в угол зверь, начала отгрызать собственные конечности.

Империя превратилась в какую-то карикатурную антиутопию…

С первого дня эмбарго на МР экономика схлопнулась, как проколотый воздушны шар. Заводы «Маготеха» и смежных отраслей встали. Без МР-симуляторов сильно замедлилось обучение магов и инженеров. Сети связи, лишённые магических усилителей, деградировали до уровня конца двадцатого века — медленные, перегруженные, уязвимые…

На улицах — ежедневные проверки. Не выборочные, не для избранных — проверяли абсолютно всех. На проходных заводов, в метро, в школах, в правительственных зданиях. Длинные, молчаливые очереди перед сканерами нового поколения — усовершенствованными версиями моего «обруча».

Синее, холодное сияние, пробегающее по лицам, заставляющее людей вздрагивать. Малейшее колебание графика — и человека, невзирая на статус, тихо, но жёстко уводили в сторону, в белые фургоны с символами Инквизиции. Исчезновения стали будничными. Их не афишировали, но пустые места в офисах, за партами, в магазинах кричали громче любых новостей…

Дороги по всей стране опутала сеть блокпостов. Это были не просто КПП, а целые фортификационные сооружения из колючей проволоки, стальных ежей и бункеров, где дежурили не только солдаты, но и маги с жезлами наготове.

Движение между городами сократилось до минимума. Нужен был пропуск уровня «критически важно», подписанный лично представителем военного округа или Инквизиции. Страна, ещё вчера связанная скоростными магистралями и мгновенной связью, распалась на изолированные, подозрительные островки.

Само собой, из-за всех этих вещей доверие к власти оказалось подорвано… В газетах (которые снова резко стали популярными) печатали указы и инструкции по «противодействию цифровой скверне». По радио и уличным громкоговорителям звучали голоса, призывающие к бдительности и спокойствию.

Однако в глазах людей, которых я видел из окна своего АВИ, пролетая над Москвой, читалось только одно: тихий ужас. Ужас перед невидимым врагом и перед государством, которое, защищая, душило своих жителей…

Но был неоспоримый факт, ради которого всё это затевалось — Империю не захватили.

Впрочем, не в последнюю очередь это было возможно благодаря… Салтыкову…

Пётр, невзирая на мои запреты, всё же «закачал» в себя «прошивку» очищенной скверны, и остался лежать в анабиозной камере в лаборатории под Звенигородом… О том, что он сотворил, знали всего несколько человек — и это никому не понравилось (как и мне).

Более того — Петра едва не убили, как только стало известно о его действиях.

Спасло его только то, что за несколько часов до исполнения этого приказа у Государя, Иловайского и Юсупова отпали всякие вопросы — потому что «Призыв» едва не прокатился по нашим городам. Однако Салтыков, словно файрвол, остановил заражение, пользующееся оставшимися сетями связи и энергоструктурой мира.

Так что мгновенного переворота, как в США, не случилось — лишь несколько локальных вспышек, которые удалось погасить силами армии. Не было лиловых стен на границах, не было возникновения «лордов» и новых Урочищ — Салтыков, как я узнал из наших редких с ним разговоров, сражался с «Шестёркой» на каком-то ином уровне…

Ну а я… Я продолжал обследования тех четверых заключённых, ибо в «слиянии» Салтыкова и заразы было ещё очень много непонятного. И у меня внутри до сих пор сидел жучок недоверия.

Что касается других стран, то… Всё было неоднозначно.

Информация, переданная Иловайским союзникам и даже соперникам на политической арене, сначала вызвала волну паники, затем — недоверия, а затем — яростных обвинений. Но спутниковые снимки границ США, навсегда скрытых под лиловым, непроницаемым туманом, были красноречивее любых дипломатических нот.

А потом пришли новости с других континентов. И картина окончательно сложилась в леденящую душу мозаику.

Империя Ацтеков проигнорировала наши предупреждения. Их верховные жрецы заявили, что «магия солнца и крови неуязвима для цифровых фантомов». Они посчитали это слабостью северных технологий, происками «Маготеха» и Империи.

Через три дня после нашего предупреждения все их пирамиды-генераторы, питающиеся ритуальной энергией, вспыхнули лиловым пламенем. Спутники зафиксировали, как с неба над Теночтитланом начали падать сгустки полужидкой, мерцающей энергии, которые погрузили страну в хаос религиозной войны всех со всеми.

Мексика и Канада, несмотря на то что видели происходящее на своих границах, оказались не готовы. Их правительства колебались, пытались вести переговоры с «новыми властями» США через линию тумана. Это была роковая ошибка. «Шестёрка», используя захваченную инфраструктуру Штатов, просто расширила зону заражения. Лиловый туман, словно живой, пополз через границы, поглощая приграничные города.

Сопротивление было отчаянным, но бессмысленным. Как бороться с туманом? Стоило ему накрыть город, как вся цифровая и магическая инфраструктура и люди в нём переходили под чужой контроль.

Австралия пала молча. Огромные, пустынные пространства сыграли с ней злую шутку — заражение пришло не волной, а точечно. В один день перестали отвечать несколько критически важных военных и исследовательских объектов в глубине континента. А через сутки от всего материка пришло последнее, обрывочное сообщение: «Небо… горит лиловым. И оно… поёт». После чего связь прервалась навсегда.

Контрастом на этом фоне выделялись те, кто сумел устоять.

Европейский Союз, несмотря на свою бюрократическую неповоротливость, оказался парадоксально доверчив к речам Империи. Их древние, наслоенные друг на друга магические защиты, их скептическое отношение к тотальной цифровизации и развитая система локальных, изолированных энергосетей сыграли им на руку.

Они не стали полностью отказываться от технологий, но ввели драконовские протоколы «аналогового дублирования» и создали «санитарные кордоны» вокруг цифровых узлов. Это стоило им экономического коллапса и волнений на улицах, но лиловый туман остановился у их границ, наткнувшись на хаотичное, но плотное поле разрозненных магических барьеров и физически отключённых кабелей.

Эмираты и Египетская деспотия поступили проще — они отключили всё. Полностью.

Вернулись к жизни оазисов и долины Нила, окружённых песками, полагаясь на древнюю, ритуальную магию, не связанную с сетями. Их общества, и так жёстко контролируемые, перешли на военное положение со слегка пугающей лёгкостью.

А Нефритовая Империя… О, наши восточные партнёры всегда умели удивлять.

Они не просто ввели меры, а ответили ударом на удар! Когда первые признаки заражения попытались проникнуть через их «Великую Магическую Стену», они не стали изолироваться — вместо этого активировали артефакты, возраст которых исчислялся тысячелетиями. «Небесные Громовержцы», кажется, так они назывались…

Со спутников было видно, как с неба над поражёнными районами били сгустки чистой, золотой энергии, выжигающие всё лиловое на корню, вместе с почвой, камнями и, увы, людьми. Подход нефритовцев был прост и страшен: лучше мёртвая зона, чем заражённая.

И это сработало. Цена была чудовищной, но их границы остались нетронутыми.

Впрочем, делиться с нами этой технологией они не стали…

Таким мир и встретил пятнадцатый день после падения США. Не единой планетой, а расколотым, искалеченным конгломератом зон выживания, плавающих в море лилового безумия.

Одни — благодаря жестокой дисциплине и готовности отрезать от себя всё лишнее. Другие — благодаря древним, непонятным технологиям и безжалостности. Третьи — благодаря слепой удаче.

Стоя в своём кремлёвском кабинете я разглядывал старую, юумажную настенную карту мира. Она была усеяна красными и лиловыми отметками.

Вошел Юсупов. Его белая мантия Инквизиции была безупречно чистой, но на сапогах, несмотря на все чистящие заклятья, оставались бледные разводы грязи. За эти две недели он не постарел — лицо стало куда более жёстким, чем раньше, глаза впали, но горели они всё тем же стальным огнём.

— Барон, — кивнул он, без предисловий подходя к карте. Его палец, грубый, со шрамами, ткнул в границы Империи, — Отчёт за сутки. Шестьдесят три подтверждённых случая попытки заражения. Сорок один — пресечён на этапе контакта. Двадцать два — изолированы с минимальными потерями.

— Минимальными?

— Четверо заражённых ликвидированы при сопротивлении. Семь… гражданских лиц, — Руслан сделал едва заметную паузу, — Оказались в зоне перекрестного огня или были использованы заражёнными как живой щит. Их не удалось спасти.

Семь. Не шестьдесят. Не шестьсот. Семь. В масштабах страны, которая содрогалась в конвульсиях — капля в море!

— Как находите? — спросил я, — Они ведь учатся маскироваться.

— Учатся, — подтвердил он мрачно, — Раньше был лиловый отсвет в глазах, искажения ауры. Сейчас… Сейчас это стало гораздо тоньше. Микроскопические сбои в биоритмах, которые ловят только усовершенствованные сканеры. Случайные, нелогичные действия в стрессовой ситуации. Человек на блокпосту внезапно забывает код доступа, который знал десять лет. Жена не узнаёт мужа на фотографии. Ребёнок начинает говорить на языке, которого не знал, — Он хмыкнул, совершенно без юмора, — Приходится полагаться на бдительность и… на чутьё оперативников. И на доносы. Много доносов. Полстраны сдаёт друг друга, пытаясь доказать свою чистоту или свести счёты. Мы тонем в этой грязи, но… вылавливаем зёрна правды.

Он подошёл к столу, взял мою чашку с остывшим кофе, посмотрел на неё с отвращением и поставил обратно.

— Однако я до сих пор убеждён, что нужно искать оружие, Марк… Мы отключили все сети МР, но ты знаешь, что осталась одна, через которую…

— Пётр действовал так, как счёл нужным. И именно это спасло нас от волны заразы, ты прекрасно это знаешь!

— Знаю. Но он единственный всё ещё имеет доступ к архивам, к остаткам сетей! Он — гений, Марк, я знаю. И он — слабое звено. Его амбиции, его жажда вернуть утраченное… это брешь в нашей обороне. И «Шестёрка» это тоже знает, я уверен! Рано или поздно они доберутся до него — до главного нашего защитного барьера!

— Я знаю, — признал я, — И работаю над этим.

— Как именно?

— Провожу эксперименты на тех «чистых», — признался я, — Симбиоз их обычной магии и МР стал чем-то принципиально иным. Чем-то, в чьих законах не так просто разобраться! Это не привычная физика, химия и энергетика, Руслан! Нельзя просто взять и…

— Судьба государства не можем держаться на одном человеке, который пользуется тем, что до конца не понимает!

— Я @#$% знаю это! — вспылил я, — И делаю всё возможное, чтобы исключить возможность нашего захвата!

— Как скажешь, барон, — вздохнул Юсупов, — Но помни: если Салтыков сделает хоть один неверный шаг… Инквизиция не будет разбираться в его мотивах. Для нас он станет либо чистым, либо заражённым. Третьего не дано.

Он развернулся и вышел.

Я же остался один в тишине кабинета. Мысли лихорадочно метались между картой горящего мира, лицом Юсупова, полным подозрения, и застывшими в криогенном сне лицами тех четверых.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Время, которое мы выиграли ценой таких жертв, таяло с каждым днём. Юсупов прав — скоро придётся сделать выбор. Между безопасным угасанием и безумной, самоубийственной попыткой ударить в ответ. И я до сих пор не знал, как именно ударить…

Все силы Салтыкова уходил на то, чтобы защищать наши границы, и использовать его для атаки было нельзя… А чёткого понимания, как самому стать оружием, у меня не было.

Дерьмо космочервей! Знал бы, сколько проблем меня ждёт в этом мирке — позволил бы Титаносу распылить себя ещё тогда, когда сбегал от него!

Может, через тысячу лет возродился бы и начал всё заново…

Усмехнувшись своим малодушным мыслям, я тряхнул головой. Ну уж нет! Теперь здесь — мой дом! Мой сын, жена, друзья… Люди и страны, на которые у меня были виды… Всё это стало моим за каких-то двенадцать лет… И отдавать это, отказываться от этого я был не намерен!

02 июля 2041 года. Москва, Химки.

Мой АВИ пронзил низкие облака и взял курс на северо-запад. Подо мной проплывали серые, безликие спальные районы, опутанные колючей проволокой блокпостов, полузаброшенные промзоны, где дымили костры на территориях бывших заводов.

Картина была сюрреалистичной: мир, откатившийся на полвека назад, но с вкраплениями футуристичных укреплений и патрульных дронов, пролетавших над крышами с гулким жужжанием.

Штаб в Химках находился на террритории военной части. Снаружи — стены с защитными рунами, зарешетчатые окна. Внутри — две готовые к любым нападениям роты, отрабатывающие тактическое взаимодействие, военная техника, «Витязи» и «Соколы».

В главном здании мерцали автономные голографические карты, слышался гул голосов и витал запахов пота, металла и крепкого чая. Воздух вибрировал от низкочастотного гула генераторов, обеспечивающих автономное энергоснабжение.

Встретившие гвардейцы провели меня провели в отдельное помещение, окружённое несколькими контурами магической защиты. За столом, заваленном бумажными картами Урочищ (спутники работали с перебоями), сидели двое.

Арс выглядел как высеченная из гранита гора — даже в обычном камуфляжном комбезе без экзоскелета. Его широкое лицо было покрыто свежей царапиной, идущей от виска к углу рта, а глаза, обычно спокойные, сейчас были острыми, как у волка на охоте. Он что-то чертил жирным карандашом на карте, его могучие пальцы двигались с удивительной точностью.

Рядом с ним сидела Аня. Она была бледна, её иссиня-чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, казались тусклыми. Синяки под глазами говорили о бессоннице и усталости. Но что куда заметнее — в её позе теперь не было прежней, юношеской «дерзскости». Была жёсткая, собранная готовность.

И глубокая тень, залёгшая на лице…

На запястье Лисицыной красовался браслет из матового серого сплава — подавитель, блокирующий тонкие магические импульсы.

Предосторожность, на всякий случай…

До отключения всех протоколов МР мне удалось выкроить время и, используя инфу из «лаборатории» «Шестёрки» в Урочище, отыскать заразу в энергоструктуре подруги — и извлечь её.

Повезло, что я уложил Аню в анабиоз, и зараза не распространилась слишком сильно. Повезло, что «версия» симбионта не успела эволюционировать и измениться, и была старой, которую мы научились искоренять без потерь носителя. Повезло, что у меня были знания и талант… Много с чем повезло…

Аня первая подняла на меня взгляд, когда я вошёл. И в её зелёных глазах мелькнул вихрь эмоций: вина, благодарность, ярость.

— Марк, — коротко кивнул Арс, откладывая карандаш. Его голос был глухим и чуть усталым, — Привет. Садись. Чайник только что вскипел.

— Арс. Аня, — я сел напротив них, — Рад вас видеть. Как дела?

— Живём пока, — буркнул Арс, — Твари за Уралом активизировались. Лезут, как тараканы, почуяв, что мы ослабли без МР. Но пока держимся. Духи земли злятся — им не нравятся наши новые укрепления, но через заклинателей из Златограда удалось договориться, чтобы они не лютовали.

Аня молча налила мне чашку крепкого, почти чёрного чая.

— Спасибо, — сказал я, принимая чашку. Пальцы коснулись её пальцев на долю секунды. Кожа была холодной, — Как ты себя чувствуешь?

Она отдернула руку, словно обожглась, и села.

— Жива, но… МНе хреново, Марк, — Голос подруги был тихим, но, на удивление, в нём не было слабости, — Подавитель… он немного мешает касту заклинаний, но я привыкаю. Лучше так, чем…

Она не договорила. Все мы знали, чем «чем». Лучше так, чем быть марионеткой с лиловыми искрами в глазах. Чем пытаться убить ребёнка и подругу.

— Аня, — я сказал мягко, но твёрдо, и взял её за руку, — То, что было… это был не ты. Это была болезнь. Инфекция. Ты не виновата. Ясно?

Она резко вскинула голову, и в её глазах мелькнули слёзы — не от жалости к себе, а от бессильной ярости.

— Не виновата? Мои руки приставили клинок к горлу твоего сына, Марк! Моё тело дело это, мой голос говорил всё это! Я помню каждый миг! Помню каждую мысль Илоны — страх за сына, ужас, боль! И я ничего не могла сделать! Я смотрела изнутри, как какая-то тварь управляет мной! — голос Лисицыной сорвался, она с силой сжала чашку, и тонкий фарфор затрещал, — «Не виновата»… это не снимает вину. Это только делает её невыносимее!

Арс тяжело положил свою ладонь ей на плечо. Не утешая — а останавливая, давая опору.

Я понимал. Слишком хорошо понимал.

— Ты ни в чём не виновата, — повторил я, — Такое могло случиться с каждым. Вспомни Юсупова — сколько херни натворил Распутин, пока его контролировал? А я? Ты думаешь, — я чуть понизил голос, — Что за мою прошлую жизнь в других мирах такого не случалось?

— Марк…

— Ты не сделала ничего непоправимого, — твёрдо заявил я, — Мой сын ничего не помнит, а Илона не держит на тебя зла, клянусь! Она тоже всё понимает. Не о чем переживать — ты вернулась. И вместе мы справимся с этой хренью! Разве я когда-то тебя обманывал?

— Постоянно! — фыркнула Лисицына, смахнув слезинку.

— Только во всяких мелочах, — тихо рассмеялся я, — Так что не парься, мы справимся. Уничтожим эту заразу!

Аня кивнула, и улыбнулась.

— Хорошо. Но ты же не утешать меня приехал?

— Нет, само собой. Надо обсудить то, что пришло от соседей, — сказал я, разворачивая одну из свежих карт, привезённых с собой.

— Что у тебя там? — спросил Арс.

— Отметки не только наших аномальных зон, но и зарубежных, переданных через «гильдию гонцов».

Друг хмыкнул.

— Гильдия гонцов… Звучит как из средневекового романа. А работает лучше любой спутниковой связи сейчас… Жесть.

— Так и есть, — согласился я, — Сам не знаю, смеяться или плакать. Пока сети мертвы, люди снова стали самым надёжным каналом распространения информации. Бегуны, конные курьеры, маги-летуны, водители старых мобилей… Европейцы и азиаты наладили неплохую цепочку, к нам стекается прорва информации, но…

— НО?

— Она вся тревожная.

Я ткнул пальцем в цепь Урочищ, тянувшихся вдоль границы с Индией.

— За две недели открылось двенадцать новых Урочищ… Новости не очень, да?

— Мягко сказать… Почему там?

— Я заметил закономерность — они мелкие, и будто тянутся к крупному Урочищу, видите? — я провёл пальцем по карте, — К пустыне Тар.

— Почему «Шестёрке» они так нужны? — спросил Арс.

— Потому что там лучше конверсия. МР — это мост между нематериальным и материальным. Но для стабильного, мощного проецирования нужна точка опоры. В обычном мире эта точка — сложные генераторы, интерфейсы, артефакты. А в Урочищах… реальность уже «размягчена». Она легче поддаётся переписыванию. В Урочищах «Шестёрке» не нужно пробивать броню здорового мира — они входят в неё через трещины, через готовые «раны». И используют эти раны как усилители, как ретрансляторы своей воли. Их «лорды», их структуры… они не просто растут там быстрее. Они там естественнее. Как будто Урочища — это питательный бульон для их чужеродной жизни.

Догадка была логичной, даже очевидной задним числом. Но от этого не становилось легче. Она ничего не меняла. Она лишь объясняла, почему мы проигрываем. Почему наши заставы, вооружённые самой продвинутой магией и техникой, с трудом сдерживают то, что выплёскивается из этих аномалий. Мы латали дыры в плотине, а «Шестёрка» бурила новые тоннели в её основании, используя саму мягкую, податливую почву.

— По данным, которые удалось получить от выживших канадских рейнджеров и через магические «эхо-зонды» европейцев… Урочища меняются. Они не просто расширяются. Они… структурируются. «Шестёрка» не просто заразила их — она превращает их в узлы единой сети.

— И они связаны? — тут же нахмурился Арс, правильно поняв, к чему я клоню.

— В этом-то и вопрос… Пока данных мало. Но египтяне и наши друзья из Нефритовой Империи, которые имеют доступ к лей-линиям, сообщают о странных «вибрациях» в энергетической сетке планеты. Как будто что-то перекачивает огромные объёмы магической силы из одних точек в другие. И конечные точки, судя по всему… — я перевёл палец на отметки в центральных районах бывших США, в Южной Америке, в центральной Австралии — .. это места, где произошли самые мощные первоначальные вспышки. Где «Шестёрка» имеет максимальную концентрацию.

— Червоточины, — понял Арс, и его голос прозвучал мрачно. Он ткнул карандашом в несколько мест на карте, соединённых пунктирными красными линиями, — Червоточины, Марк! Ублюдки строят магистрали между Урочищами!

— Они создают свою логистику! — Ахнула Аня, — Если так пойдёт и дальше…

— Они смогут перебрасывать силы куда угодно, концентрировать их в нужной точке за считанные минуты, — мрачно заявил я, — Одна застава, даже самая мощная, не выдержит, если на неё обрушится всё, что копилось в пяти соседних зонах.

— Значит, обороняться бесполезно, — резюмировал Арс, — Мы можем месяцами отбивать атаки на периметре, а они в один день выберут слабое звено — любую заставу — и сотрут её с лица земли. А потом откроют червоточину прямо в тылу, у следующего крупного города! И всё.

— Не думаю, что всё так просто. Они не могут «выскакивать» где угодно — потому и «выращивают» новые, мелкие Урочища. Тестируют систему переброски войск, полагаю.

— Значит, можно не ожидать их выброса в центре Москвы, например?

— Пока что — нет. Но всё это дело времени…

— Нужно рубить эти связи, — Арс рубанул воздух рукой, — Закрывать червоточины!

— Но как? — осадила его Аня. Мы оба посмотрели на неё. Она сжала кулаки, костяшки пальцев побелели, — Когда я была… там, внутри этого кошмара… я чувствовала не просто волю. Я чувствовала алгоритм. Как будто реальность — это код. И они вносят в него правки.

— А в местах, где «код» уже повреждён — в Урочищах — это делать проще, — догадался я.

— Верно.

— Значит, чтобы закрыть червоточину, нужно не просто залатать дыру в пространстве, — медленно проговорил я, выстраивая цепочку размышлений, — Нужно… переписать этот участок кода обратно? Или внести помеху? Сбить этот «сигнал искажения» в одном из узлов.

— Легко сказать, — хмыкнул Арс, — У нас нет такого доступа. Нет такого… интерфейса.

«Нет интерфейса».

Фраза повисла в воздухе. И в моей голове, против воли, всплыли образы. Четыре замороженные фигуры в анабиозных капсулах. Человек, создающий сплав из воздуха и волящего стену кристаллами одним движением руки. Люди, которые были интерфейсом. Которые чувствовали «шёпот» сети «Шестёрки».

И Салтыков, который, по сути, этим и занимался…

— Есть над чем подумать… — сказал я, вставая, — Я прикину варианты.

— Есть мыли?

— Парочка, — ответил я уклончиво, — Нужно собрать все данные по каждой зафиксированной червоточине, насколько это возможно: точные координаты, параметры искажений, энергетический фон до, во время и после. Нужно найти закономерность. Уязвимость. Любое окно, в которое можно вставить клин!

Я посмотрел на Арса.

— Тебе придётся слетать на Тобольскую заставу. Там самая активная зона среди ближайших и больше всего данных. Мне нужны твои духи воздуха — они могут чувствовать искажения на более глубоком, природном уровне, чем наши приборы.

Арс кивнул.

— Соберу группу. Вылетим через пару часов.

— А я? — спросила Аня, тоже вставая. В её взгляде горел огонь — жажда действий!

Я колебался лишь секунду. Отправлять её в эпицентр угрозы, с её нестабильным состоянием, с подавителем на руке… Это был риск.

— Ты остаёшься здесь, — решил я, видя, как её лицо потемнело от разочарования, — Но твоя задача не менее важна. Координируй сбор и анализ данных со всех застав. Ищи в отчётах то, что другие могут не заметить. Любую аномалию в поведении тварей, в структуре аномалий, что может указывать на уязвимость в их «логистике». Если найдёшь хоть что-то — немедленно отправляй ко мне человека.

Лисицына хотела возразить, но, встретив мой взгляд, сжала губы и кивнула.

— Хорошо.

В этот момент за дверь послышался топот, и через секунду дверь распахнулась — безо всякого стука. На пороге появился запыхавшийся гонец — молодой парень лет двадцати.

Он избытка чувств он даже не отдал воинское приветствие — лишь посмотрел на меня испуганным взглядом.

— Г-господ-дин Ап-постолов! — выдохнул он, — З-звенигород…

— Что⁈ — тут же подобрался я, — Что там случилось⁈

— П-прорыв… Лаборатория… Взорвалась…

Глава 6 Когда друг оказался вдруг…

Ещё на подлёте к Звенигороду сквозь иллюминаторы я увидел багровое зарево, клубившееся над тем местом, где располагался комплекс «Маготеха».

Это был не просто пожар…

Низкие, приземистые бункеры, всегда напоминавшие мне надгробия, теперь представляли собой оплавленные груды черного полимербетона. Изломанные арматурные рёбра торчали из них как сломанные кости…

Прожектора армии и Инквизиции, установленные по периметру, выхватывали из дыма мрачные фрагменты картины: стены, покрытые идеально гладким, как стекло, наплывом какого-то сплава; участок асфальта, превратившийся в спутанную массу радужных кристаллов, растущих прямо из земли; обломки техники, застывшие в каких-то текучих субстанциях…

Воздух за иллюминатором дрожал. Не от жара, нет — от искажения реальности. Я видел, как луч прожектора изгибался, словно проходя через невидимую линзу, а клубы дыма закручивались в невозможные, геометрически правильные спирали.

«Формируется» — пронеслось в голове — «Формируется, сука!»

Это были не последствия взрыва. Тут шёл активный процесс переписывания реальности по чужим лекалам…

Бетон крошился, рассыпался в пыль, которая затем спекалась в новые, чужеродные формы. Энергетический фон, который я чувствовал даже сквозь экранированный корпус АВИ, был знакомым до тошноты: тот же густой, давящий статикой и безумием «вкус», что висел в Урочищах…

Комплекс стал эпицентром этой гадости.

АВИ с пронзительным визгом двигателей приземлился на окраине зоны, в двухстах метрах от кольца блокпостов. Я выскочил, даже не дожидаясь полной остановки, и едва не споткнулся. Земля под ногами была неестественно мягкой, податливой, будто глина, и отдавала слабым, пульсирующим теплом. Трава вокруг почернела и скрутилась.

— Барон Апостолов! Стойте! — из дымовой завесы выступили две фигуры в полной тактической броне Инквизиции, с закрытыми шлемами и жезлами наготове. Один из них выставил руку, — По приказу Верховного Инквизитора Юсупова, территория объявлена зоной карантина пятого уровня! Никто не…

— Захлопнись! Где Салтыков? — рявкнул я, перекрывая шипение пожаров и гул генераторов, — Где люди из лаборатории?

Инквизитор замолчал на секунду, его шлем был повернут в мою сторону. Потом он медленно покачал головой.

— Лабораторный корпус «Альфа» находится в эпицентре взрыва, насколько мы можем судить. Данных о выживших пока нет. Энергетическая и физическая структура зоны нестабильна, проникновение невозможно. Мы ждем команды на…

Я оттолкнул его и пошёл вперед, к линии огней и силуэтам. Злость — холодная, острая, отточенная за эти недели паранойи и борьбы — кипела внутри.

Я так и знал. Я @#$% ЗНАЛ, ЧТО ТАК ВСЁ И БУДЕТ! И НЕ ОСТАНОВИЛ ЕГО!

Пётр не справился…

Его амбиции, его решение стать «троянским конём», реализовав мой план раньше времени и по-другому… Похоже, всё это оказалось песочным замком перед целенаправленным ударом «Шестерки».

И ведь, @#$%, всё произошло так, как я предсказывал! Они не стали ломать его защиту извне — просто дождались, когда он сам откроет дверь в свою крепость!

Ругаясь про себя, я продолжал двигаться к лаборатории. Передо мной выросла стена из мешков с песком, стальных щитов и наскоро начерченных рун сдерживания. Солдаты и маги в костюмах защиты смотрели на бушующий катаклизм с застывшими от страха лицами. А в центре…

В центре, там, где должен был быть главный бункер, теперь клубилось оно — вихрь из мерцающего лилового тумана, в котором плавали сгустки более плотной субстанции — то ли расплавленного металла, то ли живой плоти.

Из этого вихря били молнии синего цвета, и с каждым ударом земля вокруг вздымалась, рождая причудливые скальные выступы, покрытые биолюминесцентным мхом или жилами светящегося кварца. Воздух гудел на низкой ноте, от которой вибрировали кости и слезились глаза.

Я видел, как один из дальних полуразрушенных корпусов медленно, почти грациозно, начал сползать в образовавшуюся воронку. Его обломки не падали, а словно растворялись в лиловой пелене, добавляя ей массы и плотности.

Урочище росло, и росло быстро… Поедало технологическую плоть «Маготеха», чтобы построить из нее что-то свое.

Мысль о Петре, запертом в этой мешанине из света и безумия, сковала грудь железными тисками. И стоило только подумать об этом, как из вихря лилового тумана, прямо из разверзшейся раны в реальности, вырвалась вспышка.

Не взрыв, а наоборот, скорее, сжатие — оглушительный хлопок, после которого воздух на миг стал вязким, как сироп. В эпицентре пламени и искажений образовалась энергетическая сфера. Она была размером с небольшой дом, и мерцала изнутри радужно-стальным светом. Сфера поднялась над изломанной землей, неподвижная, искажая пространство вокруг себя, как мощная линза.

А потом она лопнула. Без звука, просто рассыпалась на миллионы мерцающих осколков, которые испарились, не долетев до земли.

На обломках расплавленного генератора стоял Салтыков. В том же черном комбинезоне с фиброоптическими прожилками, в каком лежал в капсуле — но теперь эти прожилки не просто светились — они пылали! Ярким, ядовито-лиловым пламенем, которое лизало его руки, плечи, вилось вокруг головы нимбом искаженной энергии.

Лицо у друга было спокойным.

И пустым.

В глазах Петра не было ни безумия, ни ярости, ни торжества. Только холодная, бездушная концентрация, как у машины, выполняющей сложный расчет.

Он медленно поднял руку, ладонью вверх. Даже на таком расстоянии я почувствовал, как энергофон вокруг него взвыл, сжался — и выстрелил во все стороны невидимой, но ощутимой волной!

Я не успел ничего предпринять — никто не успел.

Волна прошла сквозь первую линию солдат у баррикад — и эффект был мгновенным.

Люди не закричали — они всего на секунду замерли. А потом их тела дернулись в едином спазме. Броня, мундиры, кожа — всё покрылось сетью тонких, светящихся лиловым трещин. Глаза солдат и магов вспыхнули тем же светом.

Они перестали быть людьми, и мгновенно стали куклами. Совершенно синхронно, как по команде, они развернулись — и с бесстрастными лицами открыли огонь по своим же товарищам! Залпы автоматов, вспышки магических жезлов, крики ужаса и боли — всё смешалось в кровавую кашу.

Я не думал. Сознание отключило всё — и сожаление, и боль от предательства, и горькое «я же говорил». Остался только холодный, острый как бритва инстинкт хищника.

Пожирателя.

Пётр Салтыков был мертв. В этом теле сидело что-то другое. Возможно, фрагмент «Шестёрки», взломавший его защиту. Возможно, собственная воля моего друга, переплавленная сетью «Шестёрки» в инструмент.

Неважно. Этот объект был врагом. И если его не остановить здесь и сейчас — вся эта мясорубка, все эти блокпосты, жертвы, весь наш отчаянный откат в каменный век окажутся бессмысленными.

Он станет живым порталом, через который заражение хлынет прямо в сердце Империи…

Я рванул с места, пригнувшись, используя клубы дыма и панику как прикрытие. Я догадывался, что прямой атакой ничего не добьюсь. Салтыков сейчас черпал силу из зарождающегося Урочища, из каскадного сбоя реальности.

Нужно было что-то другое. Что-то, что я припрятал на чёрный день…

План возник в голове мгновенно, как только я увидел сферу.

Я ведь не был идиотом — и сразу после того, как Пётр проигнорировал моё мнение и приказы, я подготовил небольшую страховку. Из когда-то доставшейся мне (вот ирония!) благодаря самому Салтыкову Короны Иерарха я изготовил небольшое… Магико-взрывное устройство.

Принцип его действия был простым, даже в чём-то варварским: создать контр-резонанс, точечный коллапс энергополя такой плотности, который по идее, мог разорвать любую внешнюю связь и стереть все активные энергетические паттерны в радиусе ста метров.

Вместе с носителем этих паттернов, само собой…

Но чтобы запустить мой «подарочек», нужно было активировать крючок — простое, но мощное заклинание-ключ…

Я припал за опрокинутым грузовиком, в двадцати метрах от Салтыкова. Пока что он не обращал на меня никакого внимания… Взгляд бывшего друга скользил по хаосу, словно оценивая эффективность проделанной работы. Его рука снова двинулась — и очередная волна искажения покатилась к группе инквизиторов, пытавшихся организовать периметр защиты. Они начали превращаться в тех же безликих солдат лилового улья…

— Ну нет, сука! — вырвалось у меня, — Хватит!

Я выскочил из укрытия, рванул за остатки стены одного из зданий, обходя Салтыкова и наращивая магическую, и когда оказался в радиусе действия заклинания, попытался активировать ключ. Собрал волю, сформулировал в уме формулу заклинания, вплёл в неё свой уникальный ментальный отпечаток — «еретическую» метку Пожирателя, ха-ха!

Ничего…

Формула словно споткнулась о воздух!

Проклятье! Энергофон вокруг Салтыкова был не настолько изломанным, что мешал «проходу» моего «детонатора»! Реальность трещала по швам, законы физики и магии перемешались, и активационное заклинание, требующее стабильного фона для точной настройки, рассыпалось, едва сформировавшись!

Кажется, мой план висел на волоске…

И стоило только об этом подумать, выглянув из-за укрытия — как Салтыков резко развернулся и поднял руку. Его пальцы сомкнулись в щепотку, будто он собирался раздавить букашку.

Я успел ударить чуть раньше. Используя одновременно собственную магию. репульсор и перчатку пожирателя, выстрелил в Петра сгустком кинетической силы, смешанной с дробящим заклятием.

Этот удар должен был разорвать танк, но на бывшего друга произвёл нулевой эффект.

В сантиметрах от груди Салтыкова возникло мерцающее силовое поле цвета крови. Мой выстрел срикошетил, врезался в землю и вырвал здоровенный кусок, а Салтыков даже не пошатнулся.

А затем щёлкнул пальцами.

Этот щелчок обернулся для меня физическим ударом, проигнорировавшим ВСЮ защиту!

Невидимые тиски схватили мою грудную клетку и сдавили рёбра с ужасающим хрустом. Воздух вырвался из лёгких хрипом, но я успел сориентироваться — репульсор на правой руке взвыл, выбросив импульс смешанной магии прямо под ноги. Взрыв искривлённого пространства отшвырнул меня в сторону и разорвал стальную хватку Салтыкова.

Я приземлился в кувырке, и в тот же миг веером ударил вокруг себя магией Пожирателя. Я нацелился не на Салтыкова — его защита была монолитом — а на ближайших одержимых магов, которые методично атаковали ещё не порабощённых Инквизиторов.

Их сознание горело лиловым пламенем, но под этим пламенем тлели искры их собственной силы — так что мне было нормально…

Я вонзился сразу в десяток людей и качнул из них силу.

Чужой ужас и бессилие хлынули в меня горьким потоком, смешиваясь с вырванной магической энергией. Я даже не думал останавливаться — за доли секунды перемолол этот поток и моя собственная Искра вспыхнула жадным пламенем.

Рунические контуры Брони Гнева на куртке вспыхнули, и от плеч до запястий сформировалась призрачная, мерцающая латная перчатка из сконденсированной воли.

— Ну давай поиграем, — хмыкнул я.

Лицо Салтыкова по-прежнему не выражало ничего. Он провёл рукой по воздуху, и пространство между нами закипело. Из ничего, прямо из искажённой реальности Урочища, выросли десятки шипов из радужно-лилового кристалла. Они рванули ко мне, прошивая воздух со свистом, ломая остатки стен.

На сложные заклинания времени не было — сработали рефлексы. Я скрестил руки перед собой, и Броня Гнева сгустилась в щит. Шипы вонзились в него с оглушительным треском. Каждый удар отдавался в костях, как удар молота. Щит трещал, светился перегрузки. Два шипа пробили его насквозь, оставив кровавые полосы у меня на боку и плече.

Боль была острой — но в то же время она прояснила моё сознание.

— Недостаточно, Пётр! — выкрикнул я, больше себе, чем ему.

Оттолкнувшись от несуществующей опоры и подхватив себя потоками воздузха, я рванул по дуге. Правый репульсор выплюнул непрерывный поток хаотического шума — приём, что работал против зеркальных стен разума «одержимых».

Белый шум реальности обрушился на статичную фигуру Салтыкова. На миг его совершенное силовое поле дрогнуло, покрылось рябью. Это был сбой.

Микроскопическое окно!

Моё сознание метнулось к земле под ногами Петра. К пульсирующей, чужой энергии формирующегося Урочища. Это было как сунуть руку в кипящую смолу, полную битого стекла!

Чуждая, враждебная мощь обожгла мои ментальные щупы, пытаясь обратиться против меня. Но я был Пожирателем.

Я брал, что хотел!

Вцепившись в поток лиловой энергии, текущий из трещины в реальности, силой своей «ереси» я выдрал из него клок, насильно перемолов в грубую, нестабильную молнию чистой силы. И швырнул её обратно — не в Салтыкова, а в точку за его спиной, где реальность была особенно тонкой.

Мне бы только прорубить окно, только бы дотянуться…

Раздался хруст. Пространство надломилось, как стекло, и из разлома хлынул вихрь диких, неконтролируемых энергий — осколков магии, обломков физических законов, клубков первобытного хаоса.

Салтыков, наконец, среагировал. Он отшатнулся, чтобы не быть затянутым в этот водоворот, и его безупречная концентрация дала трещину.

То, что нужно! Искажённое поле бывшего друга на мгновение ослабло. Недостаточно, чтобы пробить — но…

Я снова попытался активировать свой «подарок»…

И снова — ничего!

Волна диссонанса от схлопывающейся червоточины и яростного энергообмена между мной и Салтыковым исказила заклинание, размазала ментальный импульс. Моё колдовство оказалось перемолото в труху, не долетев и до половины!

А Салтыков поднял на меня взгляд. В его пустых глазах что-то промелькнуло.

Не эмоция — алгоритм.

Оценка угрозы…

Он поднял обе руки. Воздух вокруг бывшего друга загустел и потемнел, превратившись в подобие чёрной, мерцающей сферы. Внутри неё закрутились сгустки лиловой молнии.

О-оу… Кажется, время на исходе. Надо что-то придумать… Но что?

Точно! Все эти искажения — большей частью из-за самого Салтыкова! Нужно отвести его от остатков лаборатории, выиграть пару секунд стабильности…

Я не стал ждать, пока эта чёрная сфера завершит формирование. Вместо контратаки я сделал кое-что неожиданное — рванул прочь.

Не в укрытие, а подальше от хаоса, от руин, где бушевали вихри искажённой реальности.

Хоть бы получилось, хоть бы получилось…

Хоть бы «Шестёрка» решила, что пленить меня сейчас — идеальный вариант! Когда я так слаб…

Ну же, давайте!

— Убегаешь? — голос Салтыкова донёсся до меня, впервые за всю схватку.

Он звучал как скрип ржавого механизма — и в нём присутствовало лёгкое недоумение. Очевидно, логика перепрошитого разума предсказывала контратаку, борьбу, но никак отступление.

И он двинулся! Двинулся за мной!

Рванув со страшной скоростью, Пётр оставил за спиной зарождающееся Урочище и решил догнать меня!

ЕСТЬ!

Мы неслись по воздуху, словно две ракеты. Поля, жилые комплексы, поля, леса, дороги — всё мелькало под нами. Я закладывал широкую дугу, чтобы иметь возможность вернуться к остаткам лабораторного комплекса — и уклонялся от атак бывшего друга.

Как же всё это напоминает погоню Титаноса за мной, хах!

Чёрная сфера, сформированная Петром, сжалась до размеров футбольного мяча и понеслась за мной, обгоняя своего хозяина. Она не просто летела — она искривляла пространство.

И догоняла меня весьма стремительно…

Я снизился до какой-то промзоны, рванул из находящихся на земле магов энергию, ускорился, нырнул за какой-то огромный генератор, оглянулся через плечо…

Сфера врезалась в конструкцию. Металл, бетон, рунические вкрапления — всё в радиусе трёх метров просто беззвучно рассыпалось в сверкающую пыль.

Уф… Мощно!

Я заложил петлю, изменил траекторию и принялся возвращаться к Звенигороду… Так, надеюсь, такого расстояния хватит…

Моё сознание метнулось вперёд, сквозь огромное расстояние, поля, заводы, клубы дыма и мерцающие полосы лилового тумана — туда, где в ядовитом небе Звенигорода кружил маленький, чёрный, и невидимый отсюда (и на такой скорости уж тем более!) силуэт.

Хугин, мой верный маледикт…

Мысленная команда, которую я швырнул ему, была ясной: «Лаборатория. Эпицентр. Станешь проводником»

В тот же миг в моём сознании возникла картинка: ворон, получив приказ, спикировал в самую гущу катаклизма — прямо над тем местом, где была лаборатория. Для него, существа из магии и воли, искажения реальности были не помехой, а родной стихией.

Хугин врезался в мешанину светящихся обломков и энергетических вихрей, как стрела в бурю, и пронзил её насквозь.

А я почувствовал обратную связь — и понял, что без Салтыкова энергофон там не такой сумасшедший! Сквозь боль, звон в ушах, сквозь искажённый вой реальности, продолжая нестись по воздуху на невероятной скорости и выжимая из себя все силы, я ощутил тонкую, как паутина, нить.

Связь с Хугином работала!

И через его глаза, его восприятие, я на мгновение увидел то, что было скрыто от меня здесь: относительно стабильный «глаз» в буре, точку, где помехи от чужеродной силы позволяли вонзить «иглу» моего заклинания.

Есть! Я отвёл Петра достаточно далеко!

Это был шанс!

В тот же миг я сосредоточился на этой тонкой нити, на Хугине. И «выстрелил» через него чистым, отточенным импульсом активации.

Я увидел это собственными глазами, едва не ослепнув от перегрузки — и тут же отключился от Хугина, велев ему убираться подальше.

А уже через несколько секунд, прямо в полёте алый свет моей Брони Гнева погас, смятый ударной волной. Меня закрутило в воздухе, и я, с трудом выровнявшись, принялся спускаться к земле.

Бросив взгляд за плечо, увидел, что Салтыков тоже снижается, но чёрного «мяча» неизвестной энергии между нами уже нет…

Пронесясь над шоссе, я рванул из какого-то магогенератора у стройплощадки ещё энергии, ускорился, рванул вверх…

И увидел Звенигород примерно в километре к северу. И там всё изменилось.

На месте огненного вихря, кристаллических выростов и лилового тумана росла сфера абсолютной черноты.

Она была даже не то чтобы тёмной — она была отсутствием света, материи, звука, даже искажённых законов физики. Сфера формировалась всего несколько секунд — выросла до огромного размера, поглотив всё зарождающееся Урочище — а затем сжалась, с жуткой, неестественной скоростью, затягивая в себя остатки лабораторных корпусов, обломки, клубы дыма, лучи прожекторов и багровый отсвет пожара.

И — схлопнулась.

Исчезла.

Без вспышки, без хлопка — просто перестала существовать. А вместе с ней исчезла и часть мира. На месте эпицентра заражения образовалась идеально гладкая полусфера выжженной, остекленевшей земли диаметром в добрых пять сотен метров.

Края её были оплавлены, как будто гигантский раскалённый шар на секунду приложили к почве. Ни пыли, ни обломков — только мёртвая, зеркально-чёрная гладь, отражавшая небо. Воздух над ней дрожал от остаточного тепла и… тишины.

Давящей, гробовой тишины, которая обрушилась после оглушительного гула коллапса.

Получилось! Сработало, дерьмо космочервей! Урочище уничтожено!

Мда, жаль, что Корона у меня была всего одна… Но — прождала своего часа не зря…

Эффект, оказанный случившимся на Салтыкова, был мгновенным.

Развершувшись, я увидел, что он прекратил преследование и остановился прямо в воздухе, примерно в полусотне метров от меня.

Лиловое пламя, пылавшее вокруг него, вздрогнуло и погасло, словно отрезанное от источника. Исчезло не только сияние — исчезла та мощь, то ощущение бездонного резервуара, что исходило от него.

Фигура Петра дрогнула, пошла рябью.

Я видел, как он поднял руки, разглядывая их, будто впервые видел. Потом его взгляд метнулся к месту, где секунду назад билось сердце его силы — к теперь уже не существующей воронке.

Салтыков висел, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Его голова повернулась ко мне, и наши взгляды встретились. В его пустых глазах я на миг увидел не алгоритм, а вспышку чего-то знакомого. Острую, животную боль. Потерю.

И — осознание.

Проклятье, как же жаль, что сил у меня почти не осталось! Я не рисковал атаковать его — ибо знал, что просто нечем… Но и он не пытался продолжать сражение! Просто замер…

А потом пространство вокруг него заколыхалось. Как вода, в которую бросили камень. Воздух за спиной бывшего друга стал мутным, зернистым, будто плохо настроенная голограмма.

Салтыков развернулся к этой дрожащей пелене и поплыл к ней. Его фигура стала расплываться, терять чёткость, смешиваясь с мерцающим фоном.

Он не оглянулся. Просто стал прозрачным призраком на фоне искажённого воздуха, и — исчез…

Глава 7 Движение пустоты

Сентябрь 2041 года. Москва.

Сентябрь в этом году пах не увядающей листвой, а гарью, хлоркой и холодным металлом.

Я стоял на балконной площадке особняка, опёршись о каменный парапет, и смотрел в сторону Москвы, которая освещала ночное небо.

В последние месяцы столица превратилась в настоящий город-крепость. Улицы патрулировали не просто полицейские, а солдаты и «Витязи» в полной боевой экипировке. Небо держали отряды «Соколов», блокпосты на перекрёстках светились неоново-белым, отбрасывая резкие тени на пустынные проспекты.

Магические барьеры, аккуратно вплетенные в архитектуру сетей столицы, мерцали тусклым защитным сиянием на куполах правительственных зданий и шпилях. Сеть наземного транспорта работала на четверть от прежней мощности, и в небе чаще, чем гражданские АВИ, проносились патрульные группы Инквизиции.

В одном из самых шумных мегаполисов мира стало тихо. Гул машин, смех, музыка из окон — всё куда-то пропало. Теперь эти звуки заменяли отдалённый гул генераторов, окрики на блокпостах и изредка — нарастающий и стихающий вой сирен пролетающего санитарного АВИ.

Два месяца.

Всего два месяца прошло с того дня, когда в воздухе над Звенигородом дрогнула и исчезла фигура моего лучшего друга.

А я ведь знал. Дерьмо космочервей, я почти всё предугадал! Я видел этот блеск в его глазах — не гениальности, а одержимости. Знал, что в его голове зазвучат те же ноты, что и в голосах одержимых «Шестёркой»! Я говорил ему остановиться, приказывал! А когда это не сработало — понадеялся на протоколы, на его усталость, на то, что успею вернуться. На свою «страховку», слепленную из короны Иерарха…

Глупая, детская надежда.

Я прошляпил всё. Дал ему время. Дал «Шестёрке» шанс протянуть свои щупальца к самому сердцу нашей обороны! И они не преминули этим шансом воспользоваться… Не стали ломиться в запертую дверь — просто подсунули ключ тому, кто её охранял!

И мой друг, мой брат, взял этот ключ сам, с торжествующей улыбкой.

Мой план с «троянским конём»… Пётр реализовал его. Только конь оказался не под нашим управлением.

От этих мыслей в висках начинало стучать.

Я закрыл глаза, вдохнул ночной воздух. Эту вину мне с себя уже не смыть — как и вину за создание самой «Шестёрки». Её можно только загнать глубже, превратить в топливо, в острое лезвие бдительности и… Мести?

До сих пор не верится, что после потери одного из главных контуров защиты мы устояли.

Это было чудом.

Отключение МР парализовало страну. Это был шок, коллапс, экономическая агония. В самом начале на улицах даже возникли протесты, пока Инквизиция и армия не навели жёсткий, беспощадный порядок.

Пока Пётр боролся с «Шестёркой» где-то на их территории, покупая нам драгоценные недели, мы не сидели сложа руки.

Связь? Наладили систему гонцов, магических маяков и старых, аналоговых радиочастот, зашифрованных руническими ключами.

Защита? Каждый город, каждый крупный посёлок превратился в крепость.

Войска? Перегруппировали, перевооружили тем, что осталось — старой, доброй магией, сталью и порохом, усиленными новыми артефактами, созданными без единого МР-компонента.

Это было возвращение если не на сто, то на пятьдесят лет назад точно — но это была жизнь.

И самое главное — мы не остались одни.

Иловайский, бледный и постаревший за эти месяцы, совершил дипломатическое чудо. Страх — великий объединитель. Перед лицом нечеловеческого врага старые обиды, амбиции и идеологии поблекли. Вид лилового тумана, намертво сковавшего целые континенты, был убедительнее тысяч послов.

Так родилась «Пангея». Новый союз, гордое, древнее имя для отчаянного пакта о взаимном выживании.

Евросоюз со своей бюрократией и древними магическими барьерами. Российская Империя — израненная, но не сломленная, с остатками технологий «Маготеха» и железной волей — Императора, моей и Юсупова. Нефритовая Империя — безжалостная, прагматичная, с её архаичными артефактами невероятной мощи, которые выжигали заразу вместе с землёй. Египетская Деспотия, замкнувшаяся на севере Африки, как в неприступной цитадели, опираясь на ритуалы, которым тысячи лет. И Эмираты, сплотившие под своим знаменем почти весь Ближний Восток — жёсткие, дисциплинированные, с их безграничными ресурсами и фанатичной верой, оказавшейся странным образом устойчивой к цифровому соблазну «Восхождения».

Это не был союз друзей.

Это был договор загнанных в угол зверей, согласившихся не грызть друг друга, пока рядом бродит общий хищник. Обмен технологиями, разведданными, координация патрулей на новых, общих границах, и жёсткая договорённость: если где-то прорвётся лиловый туман, ответный удар будет общим и беспощадным.

Пока что «Пангея» держалась — но вокруг неё бушевал настоящий океан безумия, и с каждым днём его волны били всё яростнее.

Раньше заражение было хаотичным. Вспышка «одержимости», паника, захват инфраструктуры — грубая сила.

Теперь всё изменилось. Теперь у «Шестёрки» был полководец.

Аватар.

Его лицо, его голос, его манера мыслить проступали в каждой скоординированной атаке, в каждом неожиданном манёвре. Они сделали из Петра свой меч и свой щит.

Первые же атаки на периметре новообразованного союза показали, что всё изменилось. Это не были лобовые штурмы толп одержимых — это были точечные удары.

Группы «заражённых», часто в форме местных военных или беженцев, просачивались через самые слабые участки — горные тропы, старые тоннели, речные русла. Они не стремились захватить города. Их целью были узлы связи — те самые аналоговые ретрансляторы и магические маяки, что заменили МР-сети. Они выводили из строя генераторы, отравляли колодцы, уничтожали склады с продовольствием.

Тактика выжженной земли, применяемая не к врагу, а к самой территории, чтобы ослабить её, сделать непригодной для жизни. Это была тактика умного, холодного противника, понимающего, что война — это логистика.

А на других фронтах, там, где «Пангея» не могла протянуть свою защиту, творилось методичное, планомерное завоевание.

И без того расколотая Индия пала — не в одночасье, само собой. Она была сожрана по частям. «Шестёрка», используя знания Петра, открывала новые Урочища — не хаотично, а в ключевых точках. Как раковые метастазы, они возникали вдоль линий разломов, в местах древних битв или мощных ритуальных центров, выстраивая логистические цепочки.

А затем начинался следующий этап — червоточины.

Данные от разведки «Пангеи», добытые ценой десятков жизней магов-лазутчиков и выживших беженцев, рисовали ужасающую картину. «Шестёрка» строила сеть. Старые, уже существующие Урочища превращались в нечто вроде узловых станций. Из них, как щупальца, протягивались энергетические коридоры к новым, мелким аномалиям. А затем, по этим коридорам, начиналось движение.

Отряды одержимых, конструкты из плоти Урочищ и переплавленного металла — те самые «лорды», но теперь меньшего размера, более специализированные. Что-то вроде живых танков или мобильных артиллерийских платформ. Они не шли по земле — их перебрасывали по невидимым рельсам, из одного горящего сердца аномалии в другое.

Индонезийский архипелаг, с его тысячами островов и раздробленными силами, был захвачен за три недели — систематически изолирован и поглощён. «Шестёрка» блокировала морские пути лиловым, непроницаемым туманом, а затем высаживала «десант» прямо в городах.

Афганистан и Пакистан, с их вечными конфликтами и сложным рельефом, должны были стать для «одержимых» проблемой — но и тут проявилась новая стратегия.

Враг не лез на укреплённые районы в горах. Он заражал долины, перерезал пути снабжения, а затем предлагал… перемирие. Через тех же «одержимых», чьи лица ещё сохраняли следы человеческих эмоций, доносились «предложения». Не сдаться, а «присоединиться к Восхождению», избежав уничтожения.

И там, где воля к сопротивлению была подточена годами войны и нищетой, находились те, кто соглашался. Добровольно — или почти добровольно. Так падали не крепости, а людские души…

Центральная и Южная Африка горели тихо. Спутниковые снимки, которые ещё удавалось получать через старые, не-MР орбитальные аппараты, показывали, как лиловое пятно медленно, но неотвратимо расползается от экватора, поглощая джунгли, саванны, мегаполисы. Там сопротивление было отчаянным, но слишком разрозненным. А противник действовал как единый организм, мгновенно перебрасывая силы с одного участка на другой, туда, где оборона давала трещину.

Мир таял. День за днём, километр за километром.

И это было самым пугающим.

Наблюдая за этим, я думал — почему не было взрывного распространения заразы? Почему при такой силе, при таком полководце, как Салтыков, при возможности открывать червоточины почти где угодно, «Шестёрка» не обрушила на «Пангею» разом все силы?

Почему начала эту медленную жатву?

Может, они всё ещё «переваривали» Петра? Интегрировали его разум, его знания в свою коллективную сеть? Но тогда атаки не были бы так эффективны…

Может, их ресурсы не безграничны? Что для поддержания червоточин, для контроля над миллионами одержимых, для роста Урочищ требуется колоссальная энергия? И они экономят её, захватывая наиболее «питательные» с энергетической точки зрения регионы? Индия, Африка, Пакистан, Индонезия, Южная Америка — колоссальное количество людей…

Или это что-то иное? Стратегическая пауза? Приманка? Вместо того, чтобы ломать о «Пангею» зубы, «Шестёрка» пытается изолировать нас, отрезать от ресурсов, поглотить всё вокруг, чтобы оставить один на один с неизбежностью?

Как змея, обвивающая добычу…

Нет… Нам нужна была не просто оборона.

Нужен был ключ. Уязвимость! Что-то, что могло бы нарушить эту логику, это планомерное завоевание!

Но пока у меня не было ответов — только вопросы. И тихое, навязчивое беспокойство — что когда ответ найдётся, может быть уже слишком поздно.

Октябрь 2041 года. Поместье Апостоловых

Глубокой октябрьской ночью в гостиной поместья царила тишина.

Я сидел в глубоком кресле, с кружкой тёплого чая в руках, и смотрел на пламя. Оно плясало за толстым каминным стеклом, отбрасывая дрожащие тени на стены, уставленные книгами и семейными портретами.

Илона сидела рядом, на низком диванчике, поджав под себя ноги и укутавшись в большой шерстяной плед. Её рыжие волосы, распущенные по плечам, казались медными в огненном свете.

Она просто смотрела на меня, и в её глазах застыла усталость — но одновременно и тихое облегчение.

— Жаль, что Дима тебя не дождался. Он сегодня весь вечер просидел у окна в прихожей, — наконец проговорила жена, — Говорил, что будет ждать, пока не ты не прилетишь. Заснул на подоконнике, представляешь?

У меня в груди что-то тепло и остро сжалось. Представил сына, с его упрямым, моим же подбородком, уткнувшимся в стекло.

— Знала бы ты, как мне хотелось сорваться с этого совещания в Кремле… Ничего, завтра утром порадую его. Позавтракаем вместе, и он покажет мне ту самую крепость, которую соорудил телекинезом.

— Если бы только им… Там ещё какой-то конструкт льда, который не тает даже при плюсовой температуре — Илона ответила с улыбкой, но в ней была грусть. Она отпила из своей чашки.

— Ты надолго? — спросила она просто, без упрёка.

Воздух в комнате словно слегка остыл. Треск полена прозвучал громче.

— Через два дня мне нужно будет снова улетать.

— Куда на этот раз?

— В Мурманск, — сказал я, глядя на огонь, — Координационный совет «Пангеи» по северному периметру требует моего присутствия. Норвежцы фиксируют странную активность в Баренцевом море. Их гидроакустика ловит что-то крупное, двигающееся странными курсами. Как бы нового «мега-лорда» не оказалось там…

Я почувствовал, как взгляд жены потяжелел.

— И тебе обязательно быть там? Разве нет адмиралов? Генералов? Юсупова, в конце концов, Иловайского?

— Юсупов зачищает потенциально заражённые ячейки в Сибири. Иловайский каждый день наматывает тысячи километров на своём драконе, метаясь по всей Евразии. А там… — я вздохнул, — Это может быть пробным камнем, новой тактикой «Шестёрки». Они ищут наши слабые места, и если сунули свои щупальца так далеко на север, через холод и льды, мне нужно это видеть самому. Понять их логику.

— Ты ведь понимаешь, что не можешь разорваться, Марк? — голос Илоны прозвучал мягко, — Ты не можешь успеть везде. Ты не… Теперь ты не бог. Хотя некоторые там, в Кремле, кажется, начали в это верить.

Я тихо рассмеялся.

— Вот бы они знали то, что знаешь ты, да?

Илона отложила чашку, и плед сполз с её плеч.

— Я серьёзно, Марк… Вспомни Самарканд, — произнесла она, и в комнате стало тихо настолько, что я услышал, как за окном шуршит опавший лист о подоконник.

Как я мог забыть это…

Месяц назад на южных границах «Пангеи» случился прорыв группы «лордов» нового типа — быстрых, плоских, как скаты, через горный перевал прямо к окраинам древнего города. И наша оборона дрогнула.

Я был там.

Помнил то сражение во всех деталях. Запах раскалённого камня и озона, смешанный со сладковатой вонью гниющей плоти Урочищ. Рёв гового вида «лордов» — «скатов», стремительных, разрезающих воздух, когда они пикировали на наши позиции.

Они не шли в лоб — отвлекали огонь, заставляли артиллерию открывать позиции, а затем по этим вспышкам били из-за горной гряды энергетическими зарядами, точными и методичными, как по учебнику.

Учебнику, который, я был уверен, писал Пётр.

Мы держались на древних стенах цитадели трое суток. Другие «лорды», большие, в пять человеческих ростов, таранили ворота. Не просто били по ним своими здоровенными конечностями — переписывали структуру самого камня. Он плавился, превращался в липкую, ядовитую слизь, которая капала на солдат… Мы теряли позицию за позицией. Казалось, ещё час — и город станет очередной язвой на карте… И держались мы только за счёт моих способностей, за счёт возможности перемалывания мной @#$% лиловой магии и использования её против тех тварей.

Я не спал и непрерывно сражался три дня…

А потом прилетел личный АВИ Императора.

Не с подкреплением — с одним ящиком. Его охраняли не солдаты, а четверо древних старцев из Императорской Сокровищницы — магов, чьи лица были похожи на высохшие пергаменты.

В ящике лежал «Солнечный Диск Хорезма», древняя реликвия. Пластина из тёмной бронзы, покрытая письменами, которые никто уже не мог прочесть. Но она пульсировала — словно живое сердце, вырезанное из самой реальности.

Точно такой же структуры артефакт, как тот, который использовали жители Нефритовой Империи, выжигая заразу… Они соизволили поделиться с нами данными, и Император понял, что древний реликт, несколько сотен лет пролежавший в закрытой секции сокровищницы, может помочь.

Вот только для его активации мне требовалось пропустить через себя такой объём разрушающей энергии, что даже контролируемый он мог спалить Самарканд дотла.

Но я не собирался разрушать город и жертвовать тремя миллионами жителей — вместо этого решил активировать артефакт на границе Урочища, откуда и лезли «лорды» и более мелкие твари.

Это была самоубийственная вылазка, в которой мы потеряли пять тысяч солдат и тысячу магов… Но всё же добрались до Урочища — и я активировал диск.

Воздух вокруг загустел, наполнившись гулом тысяч невидимых струн. Ослепительно-белый, чистый и беспощадный свет хлынул из древней бронзы, едва не ослепив меня (точнее — ослепив, потом пришлось неделю регенерировать…)

Этот белый свет разросся до невиданных масштабов, обволок края Урочища, и стал стягивать их. Лиловая дыра в реальности корчилась, сопротивлялась, но свет неумолимо сжимал её.

«Лорды» предприняли последнюю атаку — и ранили меня, оторвав изрядный кусок торса. Но защищавшим меня магам удалось их отбросить — и когда активация реликвии была завершена, они застыли на месте и начали рассыпаться в пыль, а затем с неба ударил поток огня…

Через десять минут от Урочища осталась лишь обугленная воронка. А диск потускнел, покрылся сетью трещин и рассыпался в моих руках.

Мы отбросили их. Закрыли брешь. Но цена…

Таких Дисков, таких «Печатей» в Сокровищнице у Императора были единицы. Возможно, два, или три. Их создавали в эпохи, когда магия была иной, а мастера тратили на один артефакт жизнь сотен, тысяч магов. Их нельзя воспроизвести.

А «Шестёрка» открывает всё новые и новые Урочища. Не такие мощные — пока. Но они растут, сливаются. Через неделю после Самарканда наши разведдроны засекли три новых вспышки на границе с Монголией. Крошечные — но через несколько месяцев и их нужно будет запечатывать.

И каждое такое закрытие будет стоить либо тысяч жизней, либо одного из последних сокровищ, оставшихся от прошлых эпох…

Значит, нужно было найти другой способ. Не запечатывать дыры, а отравить источник!

Или найти ключ, который закрывает все двери сразу.

Это то, над чем я бился уже три месяца. Искал ахиллесову пяту в логике «Шестёрки», в их коллективном разуме.

— Помню, — тихо сказал я.

— Ты чуть не погиб там, Марк. Ты нужен здесь. Не как солдат на стене! А как… мозг. Как «точка опоры». Если ты погибнешь в какой-нибудь стычке… — она не договорила, лишь сжала руки на коленях, — Твой сын останется без отца. Я… без мужа. А «Пангея», возможно, без единственного человека, который понимает этого врага хотя бы наполовину! Единственного человека, который может их остановить!

Она встала с лежанки, подошла ко мне и положила руку на плечо, будто пытаясь удержать меня. Я взял её ладонь в свою, ощущая тонкие, холодные пальцы.

— Я не мог пожертвовать таким количеством людей. Это было бы неправильно…

Слова, просто слова… На деле же я знал, что Илона была права.

Моё место было за картами и отчётами, в лабораториях, где копались в архивах погибших менталистов. Не в гуще боя. Каждая моя вылазка на передовую была авантюрой, ставкой на то, что мои уникальные способности перевесят риск потерять стратега.

Но что делать, если на всю Империю я один мог безболезненно перемалывать лиловую магию в себе⁈ Один раскачал способности пожирателя так, что мог противостоять и лордам, и Салтыкову напрямую, и кому угодно?

Да, Инквизиция объявила помилование любому Пожирателю, и более того — даровала им невероятные привилегии в свете последних событий, но…

Даже из тех двух десятков магов, которые признались в своей природе и были приняты в специальный корпус Пожирателей, не было ни одного с развитыми силами. Их требовалось натаскивать, учить, развивать… И противостоять прихвостням «Шестёрки» они смогут ещё очень нескоро…

И что мне было делать? Сидеть в тылу, пока другие гибнут? Отдавать приказы, обрекающие целые города на смерть, самому оставаясь в безопасности?

Нет.

Это было против самой моей природы. Против того, кем я был всегда — в обеих своих жизнях.

— Илона… — начал я, но она подняла руку.

— Я не прошу тебя прятаться. Знаю, этого не будет, — Она посмотрела прямо на меня, и в её глазах горел тот же огонь, что и в камине — тёплый… — Я прошу тебя быть умнее. Хотя бы раз. Не лезть на передовую, если этого можно избежать. Доверить штурм другим. Ты уже доказал свою храбрость. Докажи теперь свою мудрость. Ради всех нас…

Она села мне на колени, обняла, прижавшись щекой к моей щеке. Я почувствовал запах её шампуня, тёплый запах дома.

— Хорошо, — прошептал я ей в волосы, — Хорошо, Илона. Я постараюсь. В Мурманске… я буду координировать. Оценю угрозу, но в бой… полезу только если другого выхода не будет. Обещаю.

Она слабо улыбнулась.

— Тогда идём спать. Завтра утром твой сын хочет накормить тебя своими печеньями. Они, по его словам, «даруют невероятную силу для битвы с тьмой». Кто мы такие, чтобы спорить с такой магией?

Её слова на миг развеяли мрак. Проблема артефактов никуда не делась. Стратегический тупик оставался. Но в этой комнате, сейчас, я снова почувствовал не груз вины, а простую радость и любовь.

Что, возможно, и было самым сильным оружием против бесчеловечной логики «Шестёрки».

Глава 8 Поиски силы

Ноябрь 2041 года. Ватикан.

Рим, вечный город… Один из старейших на планете — и один и центров современного Евросоюза.

Он встретил меня иссушающей жарой (в такое-то время года!) и здесь, удивительное дело, почти не ощущалось мирового напряжения! Да, были патрули, блокпосты, комендантский час и проверки — но люди остались улыбчивыми, шумными и весёлыми!

Палаточные торговцы продолжали сидеть на улицах, несмотря на то, что после иссякшего туристического потока у них почти не осталось клиентов. Ресторанчики работали и всё также предлагали умопомрачительную пасту и пиццу. Старый город, улицы которого раньше ежедневно топтали десятки, сотни тысяч ног, казался пустым — но оставался прежним, и улыбчивые итальянцы, завидев меня, иностранца, так и норовили перекинуться парой фраз.

Те же граффити на стенах в жилых районах, то же бельё, сушащееся на балконах, те же неторопливые уличные работники, предпочитающие выкурить сигаретку и выпить чашку кофе, вместо того чтобы чинить тротуар…

Вечный город, действительно… Время тут будто бы застыло.

Впрочем, времени наслаждаться красотами древней столицы Италии у меня не было — я прилетел по делам.

Пока «Пангея» ещё держалась…

Русские «Витязи» бок о бок с немецкими тевтонскими магами, французские алхимики, ставящие усиленные руны на броню британских драгунских экзоскелетов. Мы по-прежнему дрались — ежедневно, за каждый километр, за каждую высоту, за каждый приграничный город. Иногда побеждали, иногда — проигрывали.

Но притока новых сил и ресурсов у нас не было — в отличие от «Шестёрки»… Они не бросались в лобовые атаки — а вели войну на истощение, перерезая артерии снабжения, заражая водоносные пласты, выжигая поля.

За прошедший месяц после нашего разговора с Илоной я не раз участвовал в самых разных боях. Мурманск, Дубай, Тегеран, Чэнду, Гуаньчжоу…

Каждый раз, когда фронт трещал по швам, меня, как пожарную команду, бросали в самое пекло.

Моя «ересь», мои способности Пожирателя, была одним из немногих инструментов, способных рвать ткань долбаной лиловой магии, перемалывать энергию «лордов» и запихивать её им обратно в глотку.

Каждая такая вылазка оставляла во рту вкус пепла и чужих воспоминаний — обрывков страха, боли, ярости тех, кого я поглощал. Забавно — учитывая, что в своё время мне пришлось пожертвовать «поглощением памяти»… Но теперь эта способность будто возвращалась.

Но я сдержал данное Илоне слово — и сосредоточился на поиске решения, ключа к победе.

Поэтому я сейчас и был здесь. В сердце старого мира, в цитадели веры, которая теперь стала одним из штабов «Пангеи».

Я подумал, что, возможно, решение лежало в «нашем» прошлом — прошлом пожирателей. Ведь я мог противостоять лиловой заразе — и не из-за своего божественного прошлого, которое оказалось вырвано из меня с корнем после победы над Ур-Намму…

Потому и прошерстил все закрытые архивы нашего государства и Нефритовой Империи, и не найдя ничего полезного, отправился в цитадель организации, которая яростнее всех начала охоту на подобных мне.

Мой путь лежал в Ватиканские архивы Инквизиции.

Веками, тысячелетиями здесь копились знания о сверхъестественном, о ересях, о тварях, что скрываются в тени человеческой истории. И о Пожирателях.

О нас знали всегда. Нас боялись, преследовали, сжигали на кострах как колдунов и демонов. Но теперь, на краю гибели, железные двери секретных библиотек оказались открыты передо мной…

Меня вели по бесшумным коридорам, глубоко под базиликой Святого Петра. Воздух здесь был холодным и сухим, пах старым пергаментом, пылью и ладаном. А сами катакомбы оказались целым районом под Ватиканом — им меньше всего подходило слово «подземелья»…

Улицы, залы, комнаты, защищённые старой и мощной магией, переплетались в кварталы и были хорошо освещены.

Мой сопровождающий, прелат в простой сутане, но с глазами старого солдата, молча указывал путь. Его шаги не издавали ни звука…

— Комната семь, сектор «Омега», — его голос прозвучал глухо, отражаясь от каменных сводов, — Всё, что у нас есть по теме «Абсорбентис»… Пожиратели… Вам будут приносить туда. Вы можете сообщить послушникам о более… Узких темах, если это облегчит ваши поиски. Отчеты процессов, трактаты алхимиков, полевые наблюдения инквизиторов. Даже… личные дневники некоторых из… Вас — В его голосе мелькнуло что-то вроде смущения.

Делиться подобным было актом немыслимого доверия. Или отчаяния, это как посмотреть… Но наш Император и Иловайский, видимо, были очень убедительны…

Меня привели к двери из тёмного, матового металла, покрытого сложными гравюрами — не религиозными сценами, а геометрическими узорами, заглушающими магические вибрации. Прелат приложил ладонь к панели, та вспыхнула тусклым золотым светом, и створки бесшумно разошлись в стороны.

Комната оказалась небольшой — этакая камера-сейф. Несколько рядов стеллажей из того же темного металла, что и дверь, на которых в идеальном порядке покоились фолианты в кожаных переплетах, свитки, а также современные кристаллические носители в прозрачных контейнерах. Воздух гудел от едва слышного поля подавления — ничего живого, никакой магии, кроме самой древней и примитивной, здесь не могло существовать долго.

И никаких сетей и компьютеров, само собой.

«Раньше такого и представить было нельзя» — промелькнуло у меня в голове.

Евросоюз, веками ревностно охранявший свои секреты, особенно от «варварской» восточной империи, теперь вскрывал свои самые потаенные кладовые. Страх перед лиловым туманом, перед потерей не просто территории, а самой души, оказался сильнее многовековой подозрительности.

Я остался один.

Дверь закрылась беззвучно, отсекая внешний мир. Я прошёл вперёд и провёл рукой по корешку ближайшего тома. «Протоколы допроса т. н. Пожирателя из Лиона, 1588 г.». Кожа переплёта была холодной и шершавой.

Я сел за единственный стол, достал очки, в которые был загружен современный переводчик. На стёклах поплыли оцифрованные строки готического шрифта, переводы с латыни, схемы энергетических ауры, зарисованные рукой какого-то инквизитора.

Сухие констатации фактов: «…субъект поглотил заклинание очищающего огня, после чего извергнул его обратно в изменённой форме…», «…аура демонстрирует зоны полной деградации, „чёрные пятна“, непроницаемые для исследования…».

Я погрузился в чтение, отфильтровывая религиозный ужас и предрассудки, выискивая крупицы важных данных.

В какой-то момент мне стало смешно — ирония происходящего просто зашкаливала! Будь у неё тело, она наверняка рыдала бы от смеха где-то в углу этого беззвучного склепа.

Я — живой Пожиратель! — сидел в святая святых Инквизиции, листая отчёты о пытках своих предшественников, ища в их гибели ключ к победе.

Ну и бред…

Не найдя ничего полезного в этом труде, я взял следующий. «Протоколы процесса над братом Элиасом де Монфор, обвиненного в ереси поглощения и сношения с духами пустоты. 1347 год от Рождества Христова».

Сношения с духами пустоты… Поэтично. И, возможно, не так уж далеко от истины. Я уже знал, что наша способность — не просто мутация, не случайная аномалия? Но что, если она — ключ к чему-то большему?

Я откинулся на спинку холодного металлического стула, и снова погрузился в чтение: «Субъект продемонстрировал способность к поглощению магических зарядов без видимого ущерба…», «Аура субъекта характеризуется зонами „тишины“, где стандартное сканирование не дает результатов…„, 'Теоретический трактат алхимика Фулканелли о 'вакуумных душах“ как проводниках в инертные планы бытия…»

Информации было море.

Столетия наблюдений, страхов, убийств. Но в этом хаосе нужно было найти нить, закономерность той силы, которую мы используем…

Я углубился в чтение, и ледяная тишина архива сомкнулась вокруг.

Здесь, в подземной гробнице знаний, начиналась моя самая важная охота.

Следующие несколько дней я провёл в подземном склепе, который стал моим кабинетом. Меня окружали стопки книг. Не голограммы, не кристаллы с данными — а настоящие, тяжёлые, пахнущие пылью и временем бумажные фолианты. Их приносили безмолвные монахи в простых коричневых рясах — их шаги были так же бесшумны, как скольжение теней. Они ставили очередную стопку на край стола, почтительно склоняли голову и удалялись.

Во взглядах этих людей читалось не любопытство, а скорее, опасливое благоговение перед тем, кто копается в корнях древнего проклятия.

А я сидел, вглядываясь в строки, написанные выцветшими чернилами на итальянском и латыни. Мой собственный итальянский был на уровне «спасибо-пожалуйста-где-туалет», а латынь и вовсе оставалась загадочными закорючками.

Правда, портативный переводчик-очки иногда подкидывали разные приколы — переводил буквально, иногда путался в падежах, а в магических терминах временами выдавал такую ахинею, что хоть святых выноси из склепов…

«Духовная субстанция» превращалась в «алкогольный напиток», а «инверсия энергетического потока» — в «реверсивную канализацию».

— Чёртовы прогрессивные технологии, — ворчал я себе под нос, сверяясь со старым, бумажным русско-итальянским словарём.

Я вёл собственные заметки, набрасывая схемы и выписывая термины, которые повторялись в разных источниках.

Инквизиторы были педантичными до ужаса бюрократами. Они скрупулёзно фиксировали всё: слова «еретиков», результаты «допросов», описания аномалий.

И в нескольких, казалось бы, несвязанных между собой манускриптах — одном из Тосканы XV века, другом из испанского монастыря XVII-го — я начал находить перекрёстные ссылки.

Упоминания не просто о Пожирателе, поглощающем магию, а о чём-то более глубоком и пугающем.

Фраза всплывала снова и снова, обрастая подробностями: «Vacuitas Possessio».

«Одержимость Пустотой».

Первые описания были скупы и завуалированы аллегориями типа: «…и душа его стала как пустой сосуд, коий притягивает к себе души страждущих, дабы наполниться их скорбью и силой…», «…сила не прибывала в нём, но убывала вокруг, ибо он сделался оком бури в мире духов…».

Поначалу я интерпретировал это в рамках уже знакомой информации. Очередной кошмарный апгрейд Пожирателя — не просто воровать магию, а поглощать самое сознание, душу, волю другого существа — такого в Ватиканских заметках было полно. Увеличивать свою силу за счёт чужого «я», стирая его в небытие.

Типичная аллегория способностей Пожирателя.

Однако в более поздних, чуть менее истеричных трактатах алхимического толка такая же информация с таким же термином представала в другом свете…

Там, среди рассуждений о «первичных элементах» и «астральных субстратах», мелькали другие формулировки. «Vacuitas» трактовалась не как пустота-поглотитель, а как пустота-проводник. «Не обладание, но состояние. Не наполнение, но соединение с изначальным ничто, что лежит меж всеми вещами»… Говорилось о «резонансе с тишиной за гранью реальности», о «становлении каналом для силы, что не принадлежит никому — и принадлежит всем одновременно».

И вот это меня заинтересовало… Мой взгляд застыл на этой фразе, выведенной на полях убористым почерком какого-то забытого монаха-исследователя.

«Сила, что не принадлежит никому — и принадлежит всем одновременно».

«Фоновый шум», к которому имели доступ Грошев, которого мне демонстрировал Салтыков, и другие «чистые»…

«Фоновый шум», который питал «Шестёрку»…

В голове промелькнула ледяная мысль, в которую я вцепился, боясь отпустить и потерять: «Одержимость Пустотой» — это не способ пожирать сознания!

Возможно, это описание того, как подключиться к самой подложке реальности, к тому самому «фоновому шуму»⁈ Возможно — именно поэтому я и могу противостоять лиловой заразе⁈ Просто до конца не понимая, как именно это делаю, лишь за счёт своих «раскачанных» способностей⁈

Возможно, «фоновый шум» и «пустота», о которой я сейчас читал, были сходны по своей природе — или вообще являлись одним и тем же⁈ Просто «Шестёрка», являясь коллективным интеллектом, сросшимся с МР-сетями, нашла искусственный путь, искусственную «дверь» к «пустоте»! Изобрела для доступа к ней новый интерфейс, а я…

А я и все остальные Пожиратели… Быть может, мы были такими же интерфейсами к этой силе — только естественными, но неосознанными⁈

Это открытие обрушилось на меня озарением, и я продолжил рыться в хрониках с утроенной силой, теперь целенаправленно выискивая любые детали о «Vacuitas Possessio».

И картина начала меняться. Описания из скупых и аллегорических становились всё более конкретными, техничными.

В трактате, подписанном именем «Брат Теодорих фон Майнц, астролог и исследователь неявленных сфер», датированном 1623 годом, я нашёл целый раздел, посвящённый практическому применению ритуала. Чернила были бурыми, почерк чётким, без дрожи. Этот человек не боялся — он изучал тему как следует.

«…процедура 'Одержимости Пустотой» отнюдь не подразумевает уничтожения т. н. «жертвы» в общепринятом смысле. Душа, сознание, астральный отпечаток — сиречь, субстанция воли и памяти — не аннигилируется. Сие было бы расточительно и противоречило бы Первому Закону Сохранения Духовной Материи.

Ритуал, правильно исполненный, создаёт вокруг цели поле отрицательного потенциала, микрокосмический «карман» реальности. Данный карман не является местом в физическом понимании. Он есть состояние изоляции, вечной suspensio animae — подвешенности души. Поглощённое сознание инкапсулируется в этой пустоте, лишённое связи с материальным планом, с иными сознаниями. Оно пребывает в состоянии не-существования, но и не-небытия. Лишённое входов и выходов, оно становится статичным. Вечным резонансом самого себя.

Сила, которую адепт извлекает из процесса, проистекает не из уничтоженной души, но из акта самого создания и поддержания этой изоляционной ячейки. Это энергия разрыва связей, энергия отрицания, чистейшая энтропия, которую вакуум и стремится заполнить. Адепт, будучи «одержим» этой Пустотой (будучи её живым якорем и проводником), черпает мощь из самого акта вечного заточения…'

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Это было уже не суеверие. Это был отчёт о технологии! Этот фон Майнц описывали не метафору, а механику! «Поле отрицательного потенциала», «инкапсуляция», «энергия разрыва связей» — под этими архаичными терминами угадывалась знакомая логика структуры энергополей и их взаимодействия!

Сначала я решил, что это просто способ описать энергетическую структуру мира. «Вечное заточение» — красивая аллегория для полного поглощения и нейтрализации магического потенциала жертвы. Ведь предки, не имея наших приборов и терминов, часто придумывали поэтичную сказку о тюрьме для душ, чтобы объяснить, куда девается сила.

Но затем, в примечаниях на полях всё того же трактата, мой взгляд зацепился за строчку, написанную более небрежно:

«Ср. с показаниями медиума Изабеллы ди Парма, сидевшей в гессенской тюрьме в 1589 г. Утверждала под пыткой, что „призраки, коих она вызывала, не суть души умерших, но 'узники межстенья“, „заблудшие в пустотах меж мирами“. Любопытно, что её описание состояния этих сущностей почти буквально совпадает с теоретическими выкладками фон Майнца о состоянии инкапсулированного сознания после „Vacuitas Possessio“. Совпадение? Или свидетельство о естественно возникающих „карманах“?»

Призраки.

Это была не аллегория. Призраки в этом мире существовали. И их состояние, по словам какой-то несчастной ведьмы XVI века, совпадало с теоретическим описанием того, что делал ритуал…

По моим венам прокатился нарастающий жар. Пальцы сами потянулись к другим книгам, к другим отчётам.

Я начал искать любые упоминания о привидениях, фантомах, «неупокоенных» в контексте магических исследований, а не суеверий.

И они находились! В отчётах инквизиторов, расследовавших «беспокойные места», в заметках алхимиков, изучавших «астральные эманации на местах былых кровавых событий»…

И всё сводилось к одному — каждый призрак привязан к той самой «пустоте» и имеет к ней самый прямой доступ!

А у меня… А у меня был доступ сразу к двум лояльным призракам, которые могли помочь…

Глава 9 Объятия пустоты

17 ноября 2041 года. Рим.

Сегодня в Архивы Ватикана я не пошёл.

Все собранные данные, исследования, вручную расписанные в тетрадях и альбомах, списки ингредиентов, структуры полей, заметки, наброски — всё это было развешано и разложено в занятых мною апартаментах. Я снял их на площади, напротив небольшой церкви Санта Мария ин Трастевере.

Ну, в теории, кажется, есть определённое понимание, но…

Теперь дело за тем, чтобы послушать, что скажут те, кто, возможно, имеет контакт с «пустотой»…

Я крутанул на пальце родовой перстень, и почувствовал медленную пульсацию — словно далёкое сердцебиение.

— Бунгама, — прошептал я, концентрируясь на связи, — Пора будить твоих квартирантов.

Едва заметным ручейком из моей Искры в металл скользнул импульс энергии. Перстень поглотил её, чуть потеплев. А затем в комнате запахло влажной землёй, мхом и чем-то древним, дремучим.

Напротив меня, медленно, как проявляющаяся фотография, возникли две фигуры.

Дед, Дмитрий Яковлев. В своём всегдашнем прикиде, в котором лишился тела — брюки, ботинки, белая рубашка и жилет. Волосы зачёсаны вбок, в углу рта дымится несуществующая сигарета. Его образ был чётким, почти материальным.

Рядом с ним через секунду появился Карл Вальтер. Его облик был более зыбким, словно нарисованным серебристой дымкой на стекле. Военная имперская форма девятнадцатого века, высокий воротник, сабля на боку, худое лицо с проницательными, чуть насмешливыми глазами, и торчащие в стороны усищи.

— Чего тревожишь, внучек? — голос деда был точно таким, как всегда — глубоким, с лёгкой хрипотцой, — Хоть бы по рюмочке предложил для начала разговора.

— Ты после смерти курить начал? — усмехнулся я.

— Помереть от рака лёгких теперь не боюсь, хе-хе!

Он огляделся, подплыл к окну, и присвистнул:

— Это что, Рим⁈ И тебя, Пожирателя, пустили⁈ Да ты ещё и рискнул вызывать призраков в центре католического мира⁈ Сумасброд, как есть…

— Здравствуй, Апостол, — Карл Вальтер склонил голову в едва уловимом поклоне, — Давненько… Не виделись.

— Куда тебе, ты в своём царстве уже с десяток лет непрерывно торчишь.

— Там интереснее, чем здесь. Хоть вкус вина да женские прелести можно ощутить!

Дед в ответ на это замечание одобрительно покивал:

— Подтверждаю! Жабка твоя, внук, знает толк в правильных иллюзиях! От реальности вообще не отличишь!

— Вы вместе теперь тусуетесь? — удивился я.

— А то! С настоящим другом веселее! — Вальтер подкрутил ус, — И не хотелось бы наглеть, но мы надолго тут?

— Успеете вернуться, у вас впереди вечности. В отличие от всего мира, — вздохнул я.

— «Шестёрка», — дед снова кивнул. Он, в отличие от Вальтера, не торчал в иллюзиях Бунгамы безвылазно, и с ним мы говорили месяц назад.

— Именно.

— Выглядишь озабоченным. Случилось что-то?

— Случилось, — согласился я, решив сразу перейти к делу, — Кое-что меня интересует, и помочь можете только вы.

— Бестелесное слабачьё? — фыркнул дед, — И как же?

— У меня есть вопросы к вам, ибо вы — призраки. И оба — пожиратели. Ты, дед, не напрямую, и в меньшей степени — но сам знаешь, вампиры тоже владеют частью нашей магии, так что…

Дед задумчиво посмотрел на меня, и сделал движение, будто садится за стол и хочет поставить на него локти — но его руки лишь слегка исказили воздух.

— Ну, спрашивай.

— Как вы это чувствуете? — начал я, — Своё существование. Вы же не имеете тел. Вы… проекция. Образ, воспоминание, привязанное к… чему? Что вас удерживает здесь, а не позволяет просто раствориться?

Призраки переглянулись. На какое-то время они замолчали, а затем дед нахмурился.

— Чувствую? Да как тебе сказать… Не живым уж точно! Нет тяжести, нет тепла, нет того, чтобы вдохнуть и почувствовать запах табака или дождя. Но есть… воспоминания и осознание. Я есть. Я — Дмитрий. Я помню свои руки, свой голос, запах пороха после выстрела, лицо твоей бабки. Это всё — я. И это «я» не хочет уходить. Оно зацепилось.

— За что? — настаивал я.

— За тебя, болван, — дед усмехнулся, — За твою энергоструктуру

Я перевёл взгляд на Вальтера.

— А ты, Карл? Ты пробыл в этом состоянии гораздо дольше.

— О, да, — его голос прозвучал задумчиво, — Уж две сотни лет точно… Достаточный срок для наблюдения, но не забывай, что большую часть времени посмертия я спал.

— Но?

— Но твой дед прав. Есть ядро осознания. Набор воспоминаний, эмоций, волевых черт. Это ядро… Оно будто просто есть — как у живого человека душа и сознание. Ты же не задумываешься над тем, как оно в тебе сформировалось.

— Вообще-то учёные столетиями пытаются разрешить этот вопрос!

— Да я к чему, — отмахнулся Вальтер, — Для проявления, для того, чтобы обрести эту форму и вести беседу, — он сделал элегантный жест рукой, — требуется якорь. Для меня это всегда была перчатка, — он кивнул на мою руку.

— Так, ясно… — честно говоря, я был слегка разочарован этим ответом. Очень надеялся, что они сразу заговорят о «пустоте», о другом плане бытия, а всё оказывается до банального просто… — То есть вы чувствуете связь только с чем-то в нашем мире? А может… С чем-то ещё? С тем местом, где вы находитесь, когда не здесь? Я не имею ввиду пространственное убежище Бунгамы и её иллюзии. Карл, ты сказал, что много спал — но в это время ты же в этом мире не присутствовал. И внутри перчатки точно не находился — когда мы встретились, она была далеко от тебя…

Дед и Вальтер снова переглянулись.

— Занятно, что ты спросил… Обычно исследователи не особо верят в «астрал» и прочую хрень, — заметил дед, — И привыкли считать, что призраки, аля отпечаток и остаток магических сил колдуна, всегда присутствуют в нашем мире. И что этот «энергоостаток» просто привязывает к чему-то. Погребённое тело, аномальная зона, убийца, которому хочется отомстить, артефакт…

— Но это не так?

— Не так просто объяснить, Апостол… — вздохнул Вальтер, — Мы ведь в сознании только тут. А когда спим… Да, где-то ещё… Но по-другому.

— Это как? — не понял я.

— Там… тихо, — медленно сказал Вальтер, — Тёмно и тихо. Как на дне глубокого колодца. Но ты не один. Ты — сам с собой. Со всеми своими мыслями, которые крутятся по кругу. И есть… стены этого колодца. Они из чего-то другого. Не из камня. Из… ничего, что что-то держит.

— Я бы сказал, что это «пространство между», — сказал дед, — Не мир живых, не мир мёртвых в теологическом смысле. А некий… — Он задумался, подбирая слово, — Интерстиций. Прослойка. Она существует по своим законам — законам покоя, стазиса, сохранения паттерна. Быть может, именно из-за того, что мы туда попадаем, и сохраняется наше сознание… Душа…

У меня заколотилось сердце. Карман, интерстиций, сохранение паттерна. Это было ужасно знакомо…

— А если… этот карман нарушить? Растянуть? Пропустить через него некую энергию?

Вальтер поднял бровь. Дед нахмурился.

— Внучек, ты о чём?

— О гипотезе. Мне нужно понять механику. То, как вы существуете, может быть ключом к тому, что происходит сейчас. Я хочу… провести несколько экспериментов. Безопасных, насколько это возможно.

— Экспериментов? — дед задумчиво пошевелил прозрачными пальцами, — Над нами?

— С вашим участием, — поправил я его, — Нужно измерить параметры вашей проекции, энергетическую связь с тем местом… И попробовать смоделировать… вмешательство извне. Посмотреть, как вы отреагируете.

Карл Вальтер тихо рассмеялся.

— Двести лет стабильного небытия, и вот — риск быть размазанным по…

— … нелинейной реальности моим любопытствующим потомком, — закончил дед, — С другой стороны — почему бы и нет? Наука требует жертв. Особенно, когда мир на грани уничтожения.

— Ох, Апостол, умеешь ты огорошить… С другой стороны, я благодаря твоей жабке уже столько жизней прожил, что… Ты мне многое дал, безусловно — так что помогу, без вопросов.

— Только смотри, Марк, — дед глянул на меня серьёзно, и его призрачные глаза вдруг стали очень острыми, — Ты там аккуратней, ладно? Не ровен час, и правда размажешь нас. И останешься без мудрых советов в трудную минуту.

— Буду осторожен, — пообещал я, уже мысленно составляя список того, что мне понадобится: датчики, калибровочные руны, изолированные источники энергии разного типа, — Но и вы поймите — то, что я задумал, может помочь. Не только мне — всему миру.

— Ну, ладно, ладно! — вздохнул дед, делая вид, что разминает плечи, — Давай, эксперементируй, профессор. Мы на месте. Только если что — первым делом верни нас обратно в жабу. Мне ещё снится, как я «Реал» обыгрываю в финале Кубка УЕФА.

25 ноября 2041 года. Рим.

Впрочем, сразу начать не получилось — оказалось, что двух призраков, пусть и подходящих по «пожирательским» талантам, оказалось мало… Для ритуала доступа к «пустоте», который я выстроил благодаря старым трактатам, потребовалась «мощь» (если можно так назвать бесплотное существование) пары десятков призраков.

И, оказалось, что в Риме таких очень мало. А те что есть…

Короче, оказалось, что такую честь в Вечном городе получают лишь кардиналы на понтифики… Так что через Иловайского и Императора пришлось пробиваться на короткую аудиенцию к Папе и доказывать ему необходимость происходящего.

Сказать, что он был недоволен — не сказать ничего. Ещё бы! Самый известный Пожиратель планеты хочет использовать «святые души» в каком-то ритуале! Не ровен час — сожрёт их вместе с воспоминаниями о всех грязных секретах!

Уж не знаю, на какие рычаги нажимало правительство Империи после нашего разговора, но спустя неделю мне выдали соответствующее разрешение, и пустили в гробницы под Ватиканом.

Там началась очередная свистопляска — приказать призракам никто не мог… А уговорить проекции понтификов выступить «консультантами» оказалось задачей почти невыполнимой.

Они обитали в самых глубоких катакомбах, под самыми древними алтарями, и их существование было больше похоже на вечную медитацию, чем на осознанное бытие.

Понадобились часы бесплодных переговоров через монаха-медиума, километры церковной латыни и, в конечном счёте, мой отчаянный аргумент: 'Ваши Святейшества, то, что я ищу, может быть ключом к спасению душ всего человечества!

Ну и просмотры новостных сводок, чтение газет и прочее-прочее-прочее… Цирк, да и только…

Однако я справился. Они согласились — с неохотой, без энтузиазма, но согласились. Дед и Вальтер назвали это «коалицией отчаяния».

Эксперимент проводился не в архивах и не в катакомбах, а в специально подготовленной келье — круглой, голой комнате из голого камня, где стены, пол и потолок были покрыты последовательностями рун сдерживания, подавления и изоляции.

В центре на полу был выложен сложный двойной круг из артефактов, которые мне пришлось заказывать по всей Европе и Империи, и энергокристаллов: внутренний — для меня, внешний — для «гостей». В воздухе висели датчики, подключённые к аналоговым регистраторам на свитках пергамента — любая цифровая техника могла исказить процесс или стать лазейкой для чего-то из «пустоты».

Я сидел в центре внутреннего круга. Передо мной, в пределах внешнего, сидела Бунгама. Недовольная жаба играла роль «ретранслятора», заключив в себя деда, Вальтер и призраков Пап. Только через неё я мог воздействовать на энергополе призраков — а без манипуляций с ним о дальнейшем ходе ритуала не могло быть и речи.

Воздух леденел, и на стенах выступал иней.

— Начинаю, — произнёс я, и сконцентрировался на связи с призраками.

Не на их образах, а на той самой тонкой, дрожащей нити, что шла от моего сознания через Бунгаму к их ядрам, пребывавшим в её «кармане». Я представил эту связь не как луч, а как трубку, тоннель. А затем — и это была самая опасная часть — я начал обращать свои способности Пожирателя внутрь этой связи.

Это было сложно, ведь мне требовалось не поглощать что-то, а создать в точке контакта, в самом устье этого тоннеля, воронку отрицания, тягу… пустоты. И даже со схемами из древних трактатов это было непросто…

Я не забирал энергию у призраков — я пытался отыскать их связь с «пустотой» и создать условие, при котором этот канал превратился в «дверь» для моего собственного сознания.

«Энергия разрыва связей», как писал фон Майнц. Энергия самой изоляции.

Было ли это опасно?

Охренеть как это было опасно! Я прекрасно отдавал себе отчёт, что даже если всё получится, я могу потерять своё сознание в «пустоте», а тут останется моё тело, превращённое в овощ!

Но… Выбирать всё равно было не из чего — а ситуация на фронте всё ухудшалась и ухудшалась…

Сначала ничего не происходило. Лишь сгущался холод, и призрачные образы, то и дело возникающие у меня в голове, дрожали, словно от ветра.

А потом… Мне удалось нащупать общий канал призраков, ведущий куда-то… В никуда!

И я тут же попытался сформировать устойчивый тоннель.

И он тут же дрогнул.

Не в моём воображении — физически, в самой ткани реальности комнаты. Воздух над внешним кругом прогнулся. Без звука, без вспышки — просто пространство стало тяжёлым, вязким, и начало стягиваться в точку.

Я вдруг увидел, как образы призраков, появившиеся в реальности, искажаются, вытягиваются к центру, как капли масла, сливающиеся в одну.

И в тот миг, когда все «якоря» на мгновение слились в одну точку, связь дрогнула второй раз.

Но теперь уже с другой стороны.

Из той самой точки, из глубины искусственно созданной мной воронки отрицания, хлынуло… Ничто.

Это был не поток энергии, не свет, не тьма. Это было ощущение абсолютного, бездонного отсутствия. Пустоты, которая не была вакуумом. Она была анти-пространством, анти-временем. Она не давила — она растворяла…

Рунные круги на полу подо мной вспыхнули ослепительно белым, пытаясь сдержать этот напор неизведанного. Датчики завизжали, а пергаментные ленты в регистраторах начали самопроизвольно чернеть и рассыпаться в пыль.

А затем моё сознание скользнуло по воронке, и я коснулся этого.

И в этот миг случилось то, чего я не ожидал.

Я получил доступ.

На долю секунды, меньше, чем миг, я стал самой Пустотой. Не её проводником, а её частью. Ощутил бесконечную, холодную, совершенную изоляцию. Отсутствие связи, отсутствие времени, отсутствие цели.

Но в этом отсутствии — чудовищный потенциал. Потенциал удерживать в себе бесконечное количество… всего. Сознаний, энергий, паттернов. Как вечная, неподвижная тюрьма, чьи стены могли растягиваться до бесконечности, не теряя прочности.

У меня получилось!

Я замер в этом «небытие», которое даже не мог описать — настолько оно отличалось от всего, что мне приходилось видеть и ощущать в обеих своих жизнях…

Мгновение спустя я понял — я здесь не один!

Я, точка сознания в беспредельном Ничто, внезапно обрёл контур — и тут же ощутил на себе чей-то фокус.

«Шестёрка»! Она была здесь!

Не было звука, не было света. Был лишь напор ненависти, злобы… И страха!

Они меня боятся⁈

Впрочем, радоваться было рано — я почувствовал, как границы моего «я» начали растворяться, крошиться, как песок под напором океанских волн. Мои воспоминания — прошлая жизнь, новая жизнь, «Арканум», друзья, Туманоликий, чаробол, Ур-Намму, Илона и сын, дед — всё начало расплываться, терять связь.

Но теперь я был не просто человеком в Пустоте. Я СТАЛ ею.

В тот миг, когда последняя грань моего сознания должна была исчезнуть, я оттолкнулся. Не телом — его здесь не было — а самой сутью своего нового состояния.

Я перестал сопротивляться давлению и вместо этого… расширился. Пустота вокруг меня не была пустой на самом деле! Она была полна потенциала удержания, вечной изоляции… И такой прорвой силы, что даже Эфир отходил на второй план…

А затем завязался бой из абстракций.

«Шестёрка» атаковала паттернами чистого отрицания, лезвиями из «ничто», что разрезали саму ткань возможного и невозможного.

Я парировал, создавая вокруг себя мгновенные карманы небытия — зоны абсолютного стазиса, где любое воздействие замирало, теряло вектор, растворялось в вечности.

Вокруг — вернее, внутри всего этого — рождались и гасли целые миры тишины.

Вспышки не-цвета, волны не-звука, разрывы в самой логике существования…

Это было прекрасно и ужасно одновременно…

В какой-то момент они поменяли тактику и попытались меня ассимилировать, вплести в свою сеть, сделать ещё одним узлом в бесконечном коллективном разуме.

Я ответил изоляцией. Каждый их «щупалец», каждый импульс я заключал в вечную, неподвижную сферу Пустоты, отсекая от целого. Они не чувствовали боли — но теряли связь, контроль, часть себя.

Но победить… Победить их было не реально. Не сейчас, пока я ещё не понимал всей сути Пустоты… «Шестёрка» существовала тут слишком долго, была слишком огромной, слишком распределённой.

А я был лишь искрой, на миг вспыхнувшей в бескрайней тьме.

Но мне и не нужно было побеждать. Мне нужно было выжить!

Собрав всё, что осталось от моей воли — а здесь воля была единственной ощутимой субстанцией — я вырвал из самой сути Пустоты огромный, несоизмеримый пласт её природы — закон абсолютной, непроницаемой изоляции — и возвёл вокруг себя Стену.

Она встала между мной и давлением «Шестёрки» мгновенно — и атака тут же прекратилась. Осталось лишь холодное ощущение барьера, уходящего в бесконечность во всех измерениях.

И этого было достаточно.

Я рванул прочь, обратно по тоннелю сознания, который всё ещё трепетал, как перетянутая струна. Мир сжался в точку, а затем взорвался в какофонию чувств.

Боль.

Ломота в каждой мышце.

Холод.

Ледяной пот на спине.

Звук.

Запах гари и озона.

Хриплое, прерывистое дыхание… Моё дыхание!

Я рухнул на каменный пол ритуальной кельи, грудь разрывали спазмы. На полу дымились потухшие руны. Расколотые кристаллы валялись по всему помещению. Тяжело дыша, рядом сидела Бунгама, бледная и надутая.

В воздухе плавала мелкая серебристая пыль — всё, что осталось от пергаментов и датчиков.

Но я вернулся! Вернулся, дерьмо космочервей!

И теперь, кажется, у меня есть ключ к вечности…

Глава 10 Обучение

Декабрь 2041 года. Подземный комплекс «Грот», Урал.

Лёд на стенах бункера был не от холода. Он являлся побочным эффектом, физическим проявлением той бездны, в которую я теперь смотрел ежедневно.

Комната была небольшой: бетонный куб, экранированный свинцом, адамантиевыми сплавами и двумя десятками концентрических рунных кругов, которые жужжали на грани слышимости. Я сидел в центре, на простом металлическом стуле. Передо мной на полу, на куске чёрного бархата, лежали два перстня с тёмными камнями.

Казалось, ничего особенного — но от них в комнату струился лёгкий, едва уловимый холод.

Холод небытия, запертого в форме.

Я закрыл глаза, отключил внешние датчики, оставив лишь смутный гул собственной магической защиты, выкрученной на максимум. Дыхание замедлилось, сердцебиение успокоилось.

Сознание коснулось сначала одного перстня — тёплой, знакомой связи с дедом. Затем второго — холодной, отстранённой нити Вальтера. Две точки в реальности, два якоря, в которых мне пришлось поместить призраков — разобравшись с пониманием «базовой» механики прохода, поработав над связью с «Пустотой» и артефактами, мне удалось создать стабильные каналы в неизведанное, без помощи десятков других призраков.

Я отпустил себя к артефактам. Мысленно шагнул в точку равновесия — и мир провалился.

Сначала, как всегда, не было ничего.

Это была первая и главная истина Пустоты. В ней не существовало координат, направления, верха или низа. Это не был туннель, не комната, не пузырь в ткани реальности.

Это было состояние «между». Между реальностью и… Чем-то ещё.

Зрение, слух, обоняние — всё это осталось там, в теле, в бункере. Здесь восприятие было прямым, неопосредованным. Я знал окружающую… среду?

Нет, не среду. Окружающее ничто.

Оно не было чёрным. Чёрный — это цвет. Здесь цвета не было. Было… отсутствие видимого спектра, но при этом — не слепота. Сложно объяснить тому, кто не видел подобного… Теперь я хорошо понимал косноязычие призраков, которые пытались описать мне это — учитывая, что их слабый энергофон и вовсе не позволял находиться тут «в сознании»…

Звука тоже не было. Была Глухота — с большой буквы. Не тишина — та хоть наполнена биением сердца, шумом крови. Здесь не было даже этого внутреннего гула.

Звук, как концепция, был удалён.

Но это не была мертвая, статичная пустота вакуума.

Она дышала — если можно так назвать бесконечно медленное, величественное колебание самого ничто. Ритм, растянутый в вечность. Пульсация потенциала…

Здесь ничего не происходило, но всё было возможным. Это место было вечным, идеальным хранилищем. Архивом состояний, энерго-паттернов, сознаний. Беспредельным кристаллом памяти, где оказались растворены души всех когда-либо живших существо… И каждый такой «узник» пребывал в полной изоляции.

Вечной suspensio animae…

Именно эта способность — изолировать, запечатывать, отсекать от любых связей — и была сутью пустоты. Энергия здесь черпалась не из распада частиц, материи или колдовства, а из самого акта разрыва, из чистого отрицания связи.

Чем прочнее изоляция, чем непроницаемее барьер между одним квантом информации и всем остальным — тем больше силы таилось в этом акте разделения.

Именно поэтому здесь я мог противостоять «Шестёрке». Их сила была силой связи, сети, коллективного разума, пронизывающего реальность. А Пустота была её антитезой. Абсолютным файрволом. Вечной тюрьмой, стены которой питались самим фактом заточения.

Впрочем, каждая медитация, каждая попытка проникнуть глубже в природу Пустоты, практически каждый раз превращалась в изматывающую партизанскую войну.

Я был охотником, изучающим новый, бескрайний континент, но континент этот патрулировал охотник куда сильнее, знающий каждую местную «тропинку».

Это всегда начиналось одинаково одинаково. Я активировал канал через деда и Вальтера, отпускал себя в интерстиций. Первые минуты — или то, что воспринималось как минуты в отсутствии времени — были спокойными. Я учился, экспериментировал. Пустота открывалась мне, как сложнейший, но бесконечно логичный механизм. Я понял, как создавать не просто «карманы» изоляции, а целые схемы отрицания. Мог выткать из «ничто» структуру, похожую на кристаллическую решётку, которая не просто поглощала энергию, а перенаправляла её в саму себя, создавая вечный, самоизолирующийся контур. Учился чувствовать «швы» реальности в нашем мире — те самые слабые места, куда можно было вставить лезвие Пустоты.

Но всегда, всегда это заканчивалось одним.

Их вниманием.

Оно приходило не сразу. Сначала — лёгкий зуд на периферии моего не-существования в Пустоте. Как будто кто-то проводил пальцем по обратной стороне стекла, за которым я находился.

Затем — давление. Не физическое — концептуальное. Ощущение, будто само «ничто» вокруг меня начинает сгущаться, уплотняться, пытаясь сжать моё сознание, выдавить его обратно в реальность или растворить в себе.

А потом являлись они.

Не образы, не голоса — атаки «Шестёрки».

В Пустоте они были чистой абстракцией, и эту незримую, немую войну мы вели на уровне базовых принципов логики.

Они пытались не сжечь моё сознание, а переписать его.

Однажды это было ощущение бесконечного падения в петлю самоанализа, когда каждая моя мысль немедленно порождала десять противоречивых, закручиваясь в спираль безумия.

В другой раз — внезапное, полное забвение цели моего присутствия здесь. Я «зависал» в Пустоте, лишённый памяти о том, кто я и зачем пришёл, и лишь инстинктивная, животная тяга к двум тёплым точкам-якорям вытягивала меня обратно.

Цена каждой такой схватки была изрядной. Они будто выжигали куски моей психики, оставляя после себя чувство глубочайшей усталости. Я возвращался в реальный мир не просветлённым, а израненным, с тремором в руках и кровавыми подтёками в уголках глаз от лопнувших капилляров…

Но сегодня… Сегодня они не появлялись… Такое случалось редко — и каждый раз предвещало какую-то беду в реальном мире. Возможно, «Шестёрка» готовила очередную атаку?..

Постаравшись не думать, я расслабился — и оставался в неподвижности ещё некоторое время. Не пытаясь что-либо делать — просто привыкал к леденящей природе Пустоты. А затем принялся «распылять» себя среди бесконечности, пытаться вобрать в себя силы, которые одновременно были, и которых не было.

Ощущения времени не было — и сколько прошло, я не знал. Но в какой-то момент мысль, холодная и отчётливая, прорезала созерцание, прервав моё «обучение»: даже в бытность свою богом, в той прошлой жизни, полной войн, интриг и эфирного могущества, я не сталкивался ни с чем подобным.

Мы — боги, титаны — считали себя вершителями судеб, управляющими материей, энергией, даже временем в своих локальных вселенных. Мы спорили о воле, о силе, о подчинении стихий. Мы создавали миры и рушили их.

Но это… Это было за гранью нашего понимания. Мы играли с кирпичиками мироздания, не подозревая, что существует цемент, скрепляющий их.

«Пустота» была не ещё карманным измерением, куда можно пробить портал. Она была другим пластом реальности, фундаментальным принципом, фоновым условием самого существования «чего-то».

«Старшие товарищи», с которыми мне довелось общаться, древние боги, мудрецы эфира, которых я когда-то мельком видел и слышал легенды… Ни в одном мифе, ни в одной тайной хронике не было и намёка на это.

Судя по всему, я наткнулся на силу, которая была древнее богов. И теперь, случайно, ценой своих ошибок, потери друга и на грани гибели этого крошечного мира, я научился прикасаться к этой силе!

Всё… Концентрация потеряна, появилось чувство усталости и вялости мыслей, а значит — время возвращаться.

Сознание потянулось к двум тёплым точкам-якорям, к нитям, связывающим меня с миром вещей, звуков, запахов и боли. Процесс возвращения всегда был болезненным — как втискивание бесконечности в тесный человеческий череп.

Как протягивание тела через иголочное ушко…

Я открыл глаза. Резкий, знакомый мир обрушился на меня: запах озона от рун, лёгкая затхлость бетона, собственный пот, звук собственного хриплого вдоха.

Лёд на стенах слегка подтаял, дав тонкие струйки воды. На часах прошло всего двадцать минут.

Помимо ледяной тишины Пустоты, в мои дни плотно вошёл шум другого вида — гул голосов, всплески нестабильной магии, звон стали и тяжёлое, сосредоточенное дыхание.

Всё это наполняло Грот — огромный, выдолбленный под одной из Уральских гор зал, который теперь служил тренировочным полигоном и казармой для Пятого Особого Корпуса.

Пятьдесят человек. Пятьдесят Пожирателей.

Раньше это слово звучало как приговор, зачитанный в коридорах Инквизиции. Теперь оно стало званием.

Собрать их получилось за последние полгода, ценой немалых сил.

Евросоюз, Нефритовая Империя, Египетская Деспотия, Эмираты — каждая страна старого мира с недоверием отдавала в мои руки «еретиков» и «опасные аномалии».

Но страх перед «Шестёркой» оказался сильнее. Страх — и моя репутация. Единственного, кто использовал нашу «проклятую» природу не для хаоса, а как щит.

Единственного, кто уже разок спас мир.

Я спустился на платформу, вырубленную в скальной стене, откуда открывался вид на весь Грот. Воздух здесь пах пылью, потом, холодным камнем и озоном от постоянных магических разрядов.

Внизу кипела жизнь.

Не строевая муштра — я отверг её с порога. Эти люди десятилетиями жили в тени, подавляя свои инстинкты, боясь самих себя и остального мира. Их нельзя было ломать и строить заново.

Их нужно было разбудить.

В одном углу, на металлическом ящике сидел Егор, бывший шахтёр из Донбасса, лет пятидесяти, с руками, толстыми, как сваи. Медленно и методично он впитывал кинетические удары тяжеленной чугунной гири, которой по нему молотом бил армейский «Витязь». Лицо Егора было багровым от напряжения, но он стоял, поглощая чудовищную энергию удара, не отступая ни на шаг. Потом, с хриплым выдохом, выбросил сжатый кулак — и гиря взорвалась прямо в полёте, как граната, осыпав его осколками чугуна, сгоревшими в энергощите.

— Мягче, Егор! — крикнул я, — Ты не пушка, ты… насос! Учись контролировать поток энергии!

Он кивнул, вытирая пот с лица, и пошёл на новый круг.

Неподалёку от него занималась Алиса, хрупкая на вид девушка лет двадцати пяти, бывшая студентка-филолог из Петербурга.

Её партнёр, маг из норвежского контингента «Пангеи», создавал вокруг девушки сложные, болезненные для сознания миражи — вспышки боли, панического страха, наваждения.

Задача Алисы была поглотить не иллюзию, а создающее её заклинание. Девушка сидела с закрытыми глазами, брови нахмурены, а на её тонких запястьях светились призрачные синие узоры — видимый знак того, что она учится вычленять и «пожирать» саму структуру заклинания.

Когда очередной кошмарный образ таял, не долетев до неё, она открывала глаза, и в них вспыхивало холодное удовлетворение человека, справившегося со сложной задачей.

Были и другие.

Сергей, бывший врач, с талантом пожирать все виды некротики и болезней.

Инга, пожилая женщина с лицом строгой учительницы, обладала уникальным талантом к пожиранию эмоций, создавая вокруг себя купол абсолютного спокойствия — бесценный навык для прикрытия от психических атак прихвостней «Шестёрки».

Они были разными. Разного возраста, из разных стран, с разными судьбами, искалеченными собственной природой. Но было в них и нечто общее — взгляд. Не рабский, не подобострастный.

Внимательный, напряжённый.

И преданный.

Они смотрели на меня, когда я проходил между тренировочными площадками, не как на командира или благодетеля. Скорее, как на… доказательство. Живое доказательство того, что они — не ошибка природы, не чудовища. Что их проклятие можно обратить в дар. Что они могут не прятаться, а служить. Защищать. И быть за это уважаемыми обычными людьми, а не сожжёнными на костре.

Я не произносил громких речей.

Я давал им методики, которые сам освоил за годы изучения своей природы. Дал им крышу над головой, еду, форму (чёрную, без знаков различия, только небольшой символ — стилизованная открытая ладонь, вбирающая в себя всполох энергии).

Дал им безопасность и друг друга — сообщество, где не надо скрываться.

И самое главное — я дал им цель.

«Спасти мир» — звучит не так уж и плохо, верно?

Я был для этих Пожирателей всем сразу: командиром, учёным, целителем, другом, а иногда — живым учебным пособием.

Когда нужно было показать сложный каскад заклинаний, я выходил на площадку сам. Показывал, как не просто брать силу, а фильтровать её, как отделять чужеродную лиловую скверну от чистой энергии, как перенаправлять поглощённый удар не в хаотичный взрыв, а в сконцентрированный луч.

Они видели, с каким холодным спокойствием я работаю. И это вселяло в них уверенность лучше любых слов.

Поздно вечером, когда основные тренировки заканчивались и люди расходились по казармам (небольшим, уютным, не как камеры), я оставался в Гроте.

Иногда ко мне подходили — просто поговорить. Спросить совета не по магии, а по жизни. Как быть с семьёй, которая всё ещё боится? Как жить с памятью о том, что ты, не желая того, когда-то причинил боль?

Я слушал, отвечал — как такой же пожиратель, только прошедший этот путь чуть дальше. И это тоже добавляло им преданности — я видел в них людей, а не монстров. И позволил им, впервые в жизни, почувствовать себя нормальными. В мире, где нормальным было сжиматься от страха при виде сканера Инквизиции, это был серьёзный дар.

И я знал, что когда придёт время, эти пятьдесят человек, эти бывшие изгои, пойдут за мной в самое пекло. Не потому что я прикажу — а потому, что я был для них тем мостом, что перекинул их из мира тьмы и страха в мир, где у них было место.

Я снова открыл глаза в подземной камере «Грота», и первое, что ощутил — головная боль. Не просто мигрень от перегрузки. Острая, сверлящая боль где-то в самой глубине черепа, будто кто-то пытался просверлить дыру в моём сознании.

Я сплюнул на пол — слюна была мутной, с кровью. В ушах всё ещё стоял отголосок давления чужой, чудовищно огромной воли, которая только что снова пыталась меня раздавить.

Проклятая «Шестёрка»… Напали снова! А я после вчерашнего уж понадеялся, что и сегодня позанимаюсь безопасно…

Но, несмотря на эти атаки, я совершенствовался. День ото дня. Каждое нападение учило меня чему-то новому. Каждая их уловка раскрывала ещё один аспект природы Пустоты, который я мог обратить в оружие.

Я уже мог не просто прятаться. Я мог, в долю секунды, создать микроскопический «чёрный ящик» из Пустоты и швырнуть его в набегающую волну враждебного воздействия, запечатывая атаку в себе же. Это было как ловить пулю в ладонь, обёрнутую в бесконечность — смертельно опасно, но возможно.

И именно это растущее мастерство и стало источником нового, леденящего осознания. Вернувшись в кабинет, я завалился в кресло, проглотил обезболивающее и чувствуя, как по спине струится ледяной пот, начал изучать сводки с фронтов.

Каждая сводка — памятник нашей беспомощности. Каждая — доказательство того, что «Шестёрка» учится и адаптируется быстрее, чем я.

В одиночку противостоять им у меня не получится ещё долгое время…

Это не был пессимизм — просто констатация факта. Я был учеником, который только-только начал понимать азбуку неизвестного языка, в то время как мой противник был носителем, поэтом и архитектором, строящим на этом языке целые миры.

Чтобы догнать его, мне нужны были годы. Десятилетия, которых у нас не было.

Раскачаться не получится. Они просто захватят мир. И тогда…

Тогда моя одинокая крепость в Пустоте станет последним бастионом разума во вселенной, тонущей в лиловом безумии.

Но сегодня, отбиваясь от попытки внедрения, я кое-что понял. Сквозь боль и усталость у меня зародился план.

Безумный и самоубийственный — но, как мне казалось, единственно возможный.

Это был не план сражения.

Одинокий скальпель из Пустоты мог только резать. Но если создать из неё… каркас? Сеть? И вплести в эту сеть сотни тысяч, миллионы копий другого сознания? Миллионы точек «я», обученных изолировать и поглощать…

Тогда можно было бы создать не оружие, а ловушку.

Принцип, подобный «Шестёрке».

Глава 11 Сжимающиеся тиски

17 декабря 2041 года. Урал.

Каждое моё утро теперь начиналось со сводки, доставляемой посыльными в наши подземелья.

И сегодняшние донесения заставили лишь скрипнуть зубами.

«Марракеш пал»

Атлас, Северная Африка, рубеж «Ятаган». Мы не могли допустить, чтобы «Шестёрка» добралась до Гибралтарского пролива. Это означало бы крах южного фланга Европы и захват всего Средиземноморья.

Египетская Деспотия бросила туда лучшие свои легионы жрецов-геомантов, способных оживлять камень, выжигать заразу солнечной магией и разверзать землю.

Европейцы прислали альпийских стрелков-телекинетиков и батареи резонансных пушек, рвущих материю на атомарном уровне.

Империя отправила два батальона самой современной тяжёлой техники.

Но «Шестёрка» не шла в лоб. Она не стала штурмовать перевалы, а просто… переписала склоны.

Из глубоких ущелий вырвалась мерцающая, прозрачная, как жидкое стекло, субстанция. «Кристаллическая зараза» — так её обозначили в донесении. Она стекала по скалам, и камень на её пути перекристаллизовывался, становясь частью единой, пульсирующей решётки. Всё, что попадало в зону распространения — техника, укрепления, люди — через минуту начинало светиться изнутри призрачным светом, а ещё через минуту замирало, превращаясь в мёртвую скульптуру из неведомого минерала.

Наши пушки били по этим потокам, маги пытались создавать барьеры — но энергия заклятий и снарядов просто впитывалась кристаллической структурой, делая её только прочнее и больше.

Это был не взлом, не подавление — а хирургически точная замена одной физической реальности на другую, более удобной для «Шестёрки».

Защитники «Ятагана» оказались в ловушке. Отступать — значит подставить под удар тылы. Держаться — значит медленно превращаться в часть «Шестёрки».

Последнее сообщение от командующего сектором, полковника Деспотии, было обрывочным: «…небо сияет, как внутренность геоды… они поют… голоса в кристаллах…». Потом — тишина. На карте южный фланг «Пангеи» дал трещину, в которую теперь неудержимо лилась ледяная, кристаллическая смерть.

Пришлось отводить войска к Касабланке и организовывать оборону там — но я знал, что через пару недель, через месяц максимум, когда «Шестёрка» вновь соберётся с силами — они ударят снова.

И мы снова не сможем ничего им противопоставить…

«Тегеран пал»

Тегеран, опорный пункт «Цитадель». Здесь ставка была на людей, на волю. Мегаполис, превращённый в крепость, с миллионным гражданским населением и гарнизоном, составленным из остатков иранской, укреплённый батальонами Эмиратов и Империи. Место, где я умудрился закрыть нарождающееся Урочище несколько месяцев назад.

Но в этот раз атака пришла изнутри.

«Шестёрка» использовала разложение.

Через оставшиеся аналоговые радиочастоты, через водопровод, через систему вентиляции — везде, где был малейший магический фон или остаточное излучение МР-сетей — пошли подменные сигналы.

И всё это сработало за пару дней — так быстро, что мы не успели среагировать…

Это было не грубое зомбирование, а тонкая, изощрённая манипуляция. Людям начали сниться странные, но соблазнительные сны о «воссоединении», о мире без боли, где их желания исполняются мгновенно. Командиры начинали получать противоречивые приказы, якобы из штаба «Пангеи», которые расшатывали оборону.

А потом начались «добровольные переходы». Группы гражданских, а затем и солдат, стали выходить из укрытий и идти навстречу осаждающим силам «Шестёрки» — отрядам одержимых, стоявшим в отдалении. Люди шли, не обращая внимания на окрики и предупредительные выстрелы, и сливались с лиловой массой, как капли воды. Их сознания не стирались — они добровольно вливались в коллектив, прельщённые обещанием покоя и единства.

Оборона дрогнула не от удара, а от сомнений. Кому верить? Соседу? Себе? Командиру, который только что отдал приказ, противоречащий предыдущему?

В городе вспыхнула паника, переросшая в столкновения между теми, кто ещё держался, и теми, кто уже слышал «зов». «Цитадель» пала, рассыпалась изнутри, как трухлявое дерево.

Последнее, что видели наши дроны-наблюдатели — это толпы людей, спокойно шествующие навстречу лиловому туману, обволакивающему окраины города.

«Гуанчжоу пал»

Гуанчжоу, промышленный хаб «Дракон». Нефритовая Империя сражалась против «Шестёрки» с присущей ей беспощадностью. Их тактика «выжженной зоны» работала — до этого момента…

Из акватории Южно-Китайского моря, из зон, где ещё до войны были мощные аномалии, начали накатывать энергетические приливы. Чудовищные волны чистой, неструктурированной энергии, похожие на светящиеся цунами высотой с небоскрёб. Они не несли физической материи — только неукротимый поток искажающей силы.

Артефакты «Небесные Громовержцы», способные выжигать заразу, были выпущены навстречу. Золотые молнии били в наступающие волны, выжигая в них бреши. Но на каждую сожжённую тонну энергии накатывали десять новых. Это была битва на истощение, а ресурсы Нефритовой Империи, пусть и огромные, не были бесконечны.

Волны одна за другой разбивались о магические барьеры вокруг Гуанчжоу. Каждый удар стоил китайским магам жизней — они сгорали, пытаясь удержать щиты. А энергетический цунами, разбиваясь, не исчезал. Он оседал в атмосфере, в земле, в воде. Уровень фонового искажения зашкаливал. Техника выходила из строя, магия становилась нестабильной, у людей начинались галлюцинации и мутации.

Город-крепость «Дракон» был взят не штурмом. Он был утоплен в море чужеродной энергии, которая медленно, но верно разъедала все системы защиты, пока они не рухнули разом под очередным, уже не таким мощным ударом.

Сообщение было кратким: «Уровень скверны критический. Активируем протокол 'Золотой Пепел».

Это означало тотальное самоуничтожение всего, что могло достаться врагу, включая артефакты и себя. Героический, страшный конец города…

Огромный регион Юго-Восточной Азии стал окутан смертью…

Три поражения. Три разных тактики. Горная инженерия, психологическая война, энергетическое подавление. «Шестёрка» не просто давила массой — она училась, адаптировалась, экспериментировала.

И с каждым ударом становилось ясно — мы проигрываем не только территорию. Мы проигрываем войну на истощение, на интеллект, на саму идею сопротивления.

Я отвернулся от карты, чувствуя горечь в горле. Грот с его пятьюдесятью Пожирателями был каплей в море. Нам нужен был не просто новый вид войск. Нам нужен был качественный скачок. Прорыв!

И единственный ключ к нему лежал там, в леденящей, беззвучной Пустоте, где ждало своё время оружие, против которого не было защиты. Оружие, которое нужно было успеть применить до того, как мы проиграем… Вот только мне нужно было до конца понять, как им воспользоваться…

24 декабря 2041 года. Дальний восток.

Но спокойно разобраться в пришедшей мне идее не получилось — случился новый прорыв, и мне пришлось лететь через весь континент…

Анадырь, арктический рубеж «Мороз». Здесь сражалась наша, российская группировка, усиленная скандинавскими магами льда и духами тундры, призванными шаманами.

Холод был нашим союзником — он замедлял всё, в том числе и процессы заражения. Мы защищали не только город, а стратегические шахты по добыче редких изотопов, необходимых для работы наших последних, не-MР артефактов.

И здесь «Шестёрка» снова применила новую тактику — ударила по духам этого места.

Из вечной мерзлоты, из глубинных ледников, полезли ледяные миражи — искажённые, заражённые лиловой скверной тени местных духов. Дух реки, становящийся потоком ледяной, режущей стали. Дух вьюги, обращающийся в вихрь, вымораживающий душу. Дух медведя — огромный, полупрозрачный призрак из инея и злобы.

Наши шаманы, чья сила строилась на договоре и уважении к этим сущностям, оказались бессильны. Их призывы не находили отклика — только свирепую, чужую ненависть. Магия льда, которую использовали скандинавы, обращалась против них, выходя из-под контроля.

Я появился здесь с первыми же тревожными сигналами. Не как стратег, а как пожарный — последний резерв «Пангеи», когда стандартные методы уже не работали.

Мой АВИ, заиндевевший и поскрипывающий, приземлился на раскатанную ледовую площадку внутри базы «Мороз». Даже сквозь экранированный корпус я почувствовал тошнотворный сдвиг в энергофоне — привычная холодная чистота Севера была испорчена липким привкусом лиловой скверны, смешанной с чем-то древним и диким.

Я вышел из АВИ, и первое, что увидел, были наши шаманы. Они стояли на коленях в снегу, лица искажены гримасой боли и недоумения, руки вытянуты вперёд, будто отталкивая невидимую стену. Они пытались достучаться до духов, но в ответ шла только слепая, переполненная ненавистью пустота.

Снаружи шёл бой — ледяная пустошь за пределами «Мороза» пестрела энергетическими взрывами и вспышками магии.

Войска пытались удержать заражённые силы природы, накатывающие на наши рубежи…

И тогда, поднявшись на стену, я попытался сделать то, зачем прилетел — создать барьер. Не магический щит, а зону отрицания, тонкий слой Пустоты, растянутый как мембрана между нашими позициями и наступающими ледяными миражами.

Я сосредоточился, нащупал внутри себя точку тишины, холодное ядро «ничто», и попытался спроецировать её вовне.

Именно в этот момент всё и началось.

До этого момента бой шёл как обычно — заражённые духи-призраки давили на периметр, наши солдаты и маги отбивались, неся потери, но держа линию. Но в ту секунду, когда первая, ещё неоформленная плёнка Пустоты дрогнула в воздухе передо мной — всё изменилось.

Вой ледяных духов сменился на пронзительный, синхронный визг. Все они — от огромного призрака медведя до мелких, шипящих тварей из инея — разом прекратили давить на растянутый фронт. И развернулись, словно гигантский рой насекомых, увидев единственный, самый яркий источник света.

И этим источником был я.

Я почувствовал внимание. Холодный, безличный, но абсолютно сфокусированный взгляд коллективного разума, нацеленный прямо на мою душу. Это была не просто злоба врага. Это было распознавание угрозы. Как иммунная система, идентифицирующая смертельный вирус. Фокусировка, точно такая же, какая происходила во время моих тренировок в Пустоте.

А через секунду все доступные силы «Шестёрки» единомоментно получили одну задачу: устранить угрозу.

Ледяной вихрь, бивший по нашим укреплениям, свернулся в тугой, смертоносный жгут и рванул прямо на меня. Призрак огромного медведя, сражающийся с группой магов за пределами стен, оставил это занятие и помчался через поле, не обращая внимания на огонь, ломая технику, но не сворачивая с пути. Духи, энергосгустки, заиндевевшие изменённые люди-солдаты, одержимые скверной — даже бледные тени, ползавшие по земле — отцепились от агонизирующих солдат и поползли в мою сторону единым, мерзким ковром.

— Прикрывать барона! — закричал кто-то из офицеров.

Но было уже поздно. Атака обрушилась на меня единым, сконцентрированным тараном. Энергия ледяного духа, смешанная с лиловой скверной, ударила в мою едва натянутую завесу Пустоты.

И та не выдержала — я просто не успел её стабилизировать. Защита лопнула с оглушительным хлопком, вывернувшим пространство, и ударная волна отшвырнула меня на двадцать метров назад, в груду ящиков со снарядами.

Боль пронзила бок — сломанное ребро, не меньше… В ушах зазвенело. Я попытался встать, выплюнув на снег тёплую, солоноватую кровь, и увидел, как ледяной жгут закручивается для нового удара.

Ну уж нет!

Я рванул в сторону, с левой руки сорвался сгусток кинетической энергии под ноги ледяному призраку. Лёд раскололся, но сущность лишь на миг потеряла форму, чтобы тут же собраться снова.

На укрепления, сметая всё на своём пути, налетела волна сил «Шестёрки». Духи перелетали через стену, «зомби» карабкались, невидимые удары мощнейших энерговолн проламывали магическую защиту…

Маги и солдаты гибли один за другим. Их заклинания замерзали в воздухе и падали осколками, либо поглощались, подпитывая атакующих.

Ещё один удар огромного энергожгута! Я метнулся за укрытие — опрокинутый снегоход — чувствуя, как ледяная тварь пытается схватить меня за ногу, замедляя движения. Холод проникал сквозь бронекомбинезон, жег кожу.

Через мгновение ворота бастиона оказались проломлены. Сквозь них на дикой скорости пронёсся огромный медведь, и в мгновение ока оказался рядом. Его гигантская лапа медведя обрушилась на снегоход, сплющив металл в ледяной осколок.

Я откатился в сторону, сформировал короткий импульс «пустоты» — и выстрелил им в точку между светящихся глаз призрака, пытаясь «пожрать» структуру его энергии. Во рту возник вкус ржавого железа…

Есть!

Огромная тварь развеялась, словно пепел на ветру!

Вот только это была капля в море. Уничтожать так каждого солдата «Шестёрки» — никакого времени не хватит… А подготовить мощный удар мне не дадут…

Ещё несколько минут — и твари сомкнут кольцо! Я огляделся, увидел лица солдат, пытающихся пробиться ко мне сквозь стену из инея…

Именно их взгляды и стали последней каплей. Не страх за себя, за проигрыш — ярость за то, что из-за меня они погибнут!

Собрав остатки сил, я не стал пытаться создать барьер. Вместо этого рванул внутрь, в ту самую точку внутри себя. Вцепился в нити, ведущие к деду и Вальтеру — и дёрнул.

Мир на миг раздвоился: я видел наступающие ледяные кошмары, чувствовал пронизывающий холод, и одновременно — ощущал беззвучное ничто Пустоты.

И ткнул в это «ничто» волей своего сознания — для того чтобы вытолкнуть его наружу, в реальный мир.

Эту микроскопическую каплю абсолютного отрицания я вышвырнул из себя прямо в эпицентр захлёстывающей бастион волны тварей — и едва не потерял сознание от перенапряжения.

Но эффект был невероятным. Потрясающим!

В точке контакта пространство схлопнулось. Крошечная, нестабильная сфера Пустоты, оказавшись в нашем мире, мгновенно начала жадно поглощать всё вокруг. Ледяная энергия энергожгутов, призраки, духи, «зомби» — всё это было мгновенно всосано. Всё исчезло, будто стёртое ластиком, оставив после себя лишь клубок искажённого воздуха и тишину.

На долю секунды всё замерло.

И этого мгновения хватило. Оглушительный залп наших оставшихся «Витязей» ударил по приближающимся к укреплениям заражённым медведям, смешав лед и лиловую скверну в клочья светящейся пыли.

Удар артиллерии очистил пространство между холмами, откуда наплывали всё новые и новые волны противников, и «Морозом».

А затем по громкоговорителям раздался голос командующего базой:

— Эвакуация! Экстренная эвакуация! Приближаются «лорды»! Повторяю — зафиксировано приближения более пяти десятков «лордов»!

Меня подхватили под руки и потащили к АВИ. Сил почти не осталось — проецирование пустоты в реальность оказалось невероятно энергозатратным действием…

Солдаты и маги, только что сражавшиеся, тоже ломанулись к транспортным летунам…

Мы оставляли «Мороз»…

В гулком чреве АВИ, под вой двигателей, уносящих меня от Анадыря, я понял — «Шестёрка» больше не собиралась играть и ждать.

Сегодняшняя атака была попыткой выманить меня!

Моя способность взаимодействовать с Пустотой была тем единственным оружием, которое могло разорвать саму ткань их коллективного бытия. И теперь их логика была проста и беспощадна: уничтожить угрозу любой ценой, сосредоточив на ней все доступные ресурсы.

Они оставили планы о мести. Теперь это была война на уничтожение. И в следующий раз они придут за мной не с ледяными призраками, а с чем-то пострашнее.

И убьют. Если я не успею сделать то же самое с ними первым. Но для этого придётся действовать быстро — и предпринять самоубийственные действия…

Глава 12 Уязвимая точка

30 декабря 2041 года. Кремль.

Сквозь метровую толщу стен и усиленных заклятиями перекрытий пробивался приглушённый гул столицы-крепости — рёв генераторов, отдалённый рокот патрульных АВИ, сбивчивый ритм шагов по внутренним дворам.

Я стоял у огромного дубового стола, упираясь костяшками пальцев в полированную поверхность. На стенах — голографические карты в массивных рамах. Они мерцали, показывая медленно погружающийся в лиловое безумие мир. Зелёные, жёлтые, синие зоны «Пангеи» — словно остров в бушующем океане.

И этот @#$% океан наступал — со всех сторон! Аккуратно, методично, без пафоса и лишних телодвижений…

— За прошедшую неделю мы потеряли контроль над ключевыми перевалами Малого Кавказа, — раздался голос Юсупова. Как и я, он стоял перед столом. Палец, обтянутый тонкой кожей перчатки, ткнул в одно из лиловых пятен на карте, — Группа «Омега-три» героически держалась пять дней, но противник применил кристаллизацию почвы. Теперь там… лес из радужного кварца. Непроходимый и излучающий поле, подавляющее волю. Эвакуировать удалось менее трети личного состава.

Император Александр V сидел во главе стола, неподвижный, как монумент. Его лицо было похоже на маску из слоновой кости — благородную, но истощённую, с тенями глубоко запавших глаз. На нём был простой тёмно-зелёный мундир без излишеств. Единственный признак власти — тяжёлая цепь с двуглавым орлом на груди.

— Согласованы ли с союзниками линии отхода их на тыловые рубежи? — спросил он.

Министр внутренних дел, пухлый, вспотевший Арсений Крутов, заерзал, перебирая бумаги. Запах его дорогого одеколона не мог перебить запах страха — кислый, как испорченное молоко.

— С… согласованы, Ваше Императорское Величество. Но каждый п-подобный отход — это миллионы беженцев, которых некуда размещать! Санитарные нормы… эпидемии… Продовольственные склады уже на критическом уровне.

— Эпидемии будут меньшей из проблем, если лиловый туман начнёт стелиться по нашим полям, — отрезал Иловайский.

Глава МИДа выглядел хуже всех. Его энергия, та, что позволила обуздать дракона, словно выгорела за последние месяцы. Лицо серое, осунувшееся — но глаза остались всё такими же, и горели холодным огнём.

— Египтяне докладывают о новой тактике. «Шестёрка» начала заражать водоносные пласты. Не отравлять — заражать. Вода течёт чистой, но кто её пьёт, через сутки начинает слышать… шёпот. Предложения. А через неделю, примерно, добровольно идёт в ближайшую зону заражения.

Я про себя лишь выругался.

Тактика выжженной земли, помноженная на тотальный психологический вирус. Гениально. Пётр… это его почерк? Его стратегический ум, теперь работающий на уничтожение всего, что он когда-то защищал?

— Наши возможности ответа исчерпываются, — сказала Ирина Лагунина. Глава техразвития, худая, «острая» женщина с короткой стрижкой седх волос, подала голос. Он был ровным, без эмоций — будто она зачитывала сухой отчёт, — Производство не-MР вооружения вышло на плато. Артефактные линии требуют редких материалов, которые добывались в уже осаждённых или потерянных регионах. «Солнечных Дисков» осталось всего три, «Печатей Воли» — пять. Об остальном и говорить не приходится — всё это игрушки… Мы проигрываем, Ваше Величество.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Её нарушал только едва слышный писк голографических проекторов да далёкий, назойливый гул генератора. Казалось, этот гул — звук сжимающихся тисков.

Тисков, в которых медленно, неотвратимо трещали рёбра «Пангеи».

Император медленно поднял взгляд, обвёл всех нас. Его глаза остановились на мне.

— Барон Апостолов. Ваша оценка. Как Пожиратели? И… ваши личные изыскания?

Все взгляды повернулись ко мне. Я ощутил их тяжесть: надежду, страх… Но самое главное — скрытое требование чуда.

— Пятый Особый Корпус готов, — сказал я, — Насколько это возможно при текущей ситуации и уровне развития каждого из Пожирателей. Пятьдесят бойцов. За последние три недели я дважды отправлял их отдельные группы на задания, и они показали себя с самой лучшей стороны. Но Ваше Величество, эти Пожиратели — точечное оружие для уничтожения мелких узлов заражения, «лордов», подавления локальных вспышек и прикрытия отходов. Сдержать врага они могут, но подавить — нет. Что же касается изысканий…

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, снова ощущая во рту привкус ледяной пыли Пустоты, а в висках запульсировала жгучая боль — как после каждой схватки «там».

— Есть прогресс. Я нашел способ проецировать часть этой… силы. В Анадыре это сработало. Но это была капля в море. Чтобы создать что-то, способное разорвать сеть «Шестёрки», а не просто залатать дыру, мне нужно больше. Нужен ключ. Уязвимость в их системе.

— Уязвимость, — пробормотал Крутов, вытирая платком лоб, — Есть ли она у них вообще⁈ Они кажутся… совершенными. Всемогущими.

— Ничто не всемогуще! Даже Ур-Намму оказался смертен! — резко заметила Лагунина, и Иловайский согласно кивнул.

— Я согласен. Тем более… У нас появилась новая информация. Буквально пару часов назад.

Министр иностранных дел нажал кнопку на своём планшете. Над столом появилась большая голограмма. Закрутились потоки данных, трёхмерные модели энергетических потоков, снимки, сделанные с уцелевших спутников. В центре всего пульсировала сложная, многослойная структура, напоминающая то ли кристалл, то ли нейронную сеть из света и тени.

— До сегодняшнего утра мы могли лишь строить догадки об архитектуре «Шестёрки». Рассуждали о распределённом сознании, о роевом интеллекте. Но…

Иловайский сделал ещё один жест. Модель упростилась, выделив несколько мощных, ярких узлов, соединённых ослепительно белыми линиями-каналами.

— Анализ записей боёв, изменений энергофона, паттернов вторжений, энергоследов «лордов», излучений Урочищ и коммуникационных импульсов, которые удалось перехватить, наконец, дал результат.

— Прошу, скажите, что вы нашли их «центр»! — произнёс Юсупов.

— Его, вероятно, не существует, — покачал головой Иловайский, — Но мы вычислили местоположение одного из ключевых узлов. Насколько полагают наши специалисты, это что-то вроде… Части их… нервной системы. Места, где происходит обработка стратегических решений, перераспределение ресурсов между фронтами. Точки, без которой их координация даст сбой.

Сердце у меня ёкнуло, замерло на долю секунды. Неужели, это правда⁈

Или очередная ловушка?..

— Где?

Иловайский посмотрел прямо на меня.

— Исландия. В зоне тотального заражения, где «Шестёрка» применила масштабную кристаллизацию три месяца назад. Наши остаточные сенсоры и данные норвежских магов-сейсмологов зафиксировали повторяющиеся, ритмичные выбросы энергии невероятной сложности. Это явно не просто

Исландия… Ледяной остров, превращённый в ад из радужного камня и лилового тумана.

Император медленно поднялся. Его тень, отброшенная тусклым светом голограмм, легла на карту мира, накрыв собой багровое пятно.

— Значит, у нас есть цель, — произнёс он, и в его тихом голосе зазвучала сталь, — Значит, мы можем не обороняться, а нанести удар? В самое сердце их системы? Апостолов, что вы думаете?

Я не успел ответить — Юсупов резко выдохнул, скрестив руки на груди.

— При всём уважении, Ваше Величество… Это самоубийство! Проникнуть вглубь полностью контролируемой ими территории? К тому же, в Исландии… физические законы уже не те. Данные говорят о гравитационных аномалиях, областях с нулевой магической проводимостью, зонах спонтанной материализации!

— У нас нет иного выбора, Руслан! — отрезал Иловайский, — Мы проигрываем по всем фронтам! А это — реальный шанс! Возможно — единственный! Мы можем вырвать у них инициативу!

— Вы упомянули о своём прогрессе, Апостолов, — тихо сказал Император, — Вы единственный, кто может адекватно оценить ситуацию и наши шансы. Расскажите, что вы об этом думаете?

Я глубоко вдохнул, и принялся обрисовывать им, опуская самые безумные детали и личные кошмары, суть открытий из Ватиканских архивов.

О «Vacuitas Possessio» — не как о поглощении, а как о состоянии, о проводнике. О призраках, как о естественных «узниках» этой Пустоты, и о том, как мне удалось через них нащупать канал.

— Это не магия в привычном смысле, — говорил я, — Это не энергия, которую можно собрать и выстрелить. Это… принцип. Принцип абсолютной изоляции, разрыва связей. Анти-сеть. «Шестёрка» существует за счёт связей, за счёт тотального единства каждого узла в едином разуме. Пустота — это её абсолютная противоположность. Вечная, непроницаемая тюрьма для информации, для сознания, для самой возможности взаимодействия. Но — и это парадоксально — эта же Пустота и связывает всё сущее.

Юсупов хмыкнул:

— Поэтично… Но как это превратить в оружие? В Анадыре ты лишь стёр небольшую группу существ, насколько я понимаю?

— Не такую уж не большую, но да. В Анадыре я выплюнул в реальность микроскопическую, нестабильную частицу этого принципа, — поправил я его, — Это было как швырнуть камень в толпу. Примитивно и неэффективно — но кого-то всё равно задело. Однако, чтобы нанести системный удар, нужен не камень. Нужен… вирус.

— Вирус? — переспросила Лагунина.

— Да, — я посмотрел на голограмму Исландии, которая мерцала над столом. Повинуясь приказу, из абстрактной модели она превратилась в спутниковый снимок, искажённый помехами. Остров напоминал гигантский нарост кристаллов, пронизанных лиловыми жилами, — «Шестёрка» — это информационная структура. Сеть. Что делает классический вирус с сетью? Он находит узел, проникает в него и начинает размножаться, копируя себя, блокируя каналы связи, перегружая систему, пока она не рухнет.

Я подошёл к голограмме, ткнул пальцем в самую яркую, пульсирующую точку в центре исландского кошмара.

— Вот тот самый «узел». Их стратегический процессор. Я согласен — если мы сможем доставить туда не просто взрывчатку или заклятье, которое они, возможно, поглотят или перепишут… а внедрить в его структуру агента, работающего на тех же принципах, что и они сами, но с противоположной целью…

— Агента Пустоты, — тихо произнёс Иловайский. В его глазах вспыхнуло понимание.

— Именно, — я повернулся к ним, — Наша задача — не разрушить «узел» ударом извне, а заразить изнутри. Внедрить в их систему, в сам алгоритм обработки этого узла, адаптированные… семена Пустоты. Фрагменты этого принципа изоляции, упакованные так, чтобы система восприняла их как часть себя, как данные, как команду. А затем, повинуясь моему приказу, они активируются. И начнут делать то, что у них получается лучше всего — изолировать. Разрывать внутренние связи узла, отсекать его от сети. Инкапсулировать его собственные процессы в вечные, непроницаемые карманы небытия. Узел перестанет функционировать. Он будет уничтожен, разобран на изолированные, бесполезные фрагменты, запертые каждый в своей собственной бесконечной одиночной камере — а затем они сотрутся.

В комнате воцарилась полная тишина. Юсупов смотрел на меня так, будто я только что предложил призвать древнего бога-пожирателя миров прямо в тронный зал.

— Это… теоретически, насколько я понимаю? — с трудом выдавил он, — Ты можешь создать такие… семена?

— Я уже создаю их, — признался я.

Это была правда. Моя работа в «Пальмире» была не только тренировкой. Каждая медитация, каждая схватка с их атаками в Пустоте была и исследованием, и… лепкой.

— Они нестабильны. Их очень сложно удержать даже в моём сознании, не то что «упаковать» для доставки. Но принцип ясен. Это возможно.

— И если это сработает на одном узле? — спросил Император.

— Тогда у нас появляется тактика, — сказал я, — Мы сможем найти другие «узлы» и обезвредить их. Превращать из целых «органов» в мёртвые. Мы нарушим их логистику, координацию. Заставим «Шестёрку» тратить колоссальные ресурсы на борьбу с внутренним распадом, а не на наступление. Это не даст мгновенной победы — но точно даст время. И, что важнее — инструмент. Первое настоящее оружие, против которого у них, возможно, нет защиты. Потому что оно использует их же силу связи — против них самих, превращая её в орудие абсолютного разъединения.

Иловайский медленно выдохнул, проводя рукой по лицу.

— Боже всемогущий… Это гениально и чудовищно одновременно.

Первым не выдержал министр внутренних дел Крутов. Его лицо было багровым от подавленной паники, которая теперь прорвалась наружу.

— Ваше Величество, вы не можете это серьёзно рассматривать! Барон Апостолов — единственный, кто способен на равных противостоять их аватарам, закрывать Урочища! Это наш последний щит! И мы собираемся отправить его на верную гибель в какую-то ледяную ловушку, основываясь на… на теориях о какой-то «Пустоте»⁈

— Это не теория, Арсений Петрович, — резко вклинилась Лагунина. Она щёлкала своим планшетом, выводя на экран кривые энерговыделений из Исландии, — Данные объективны. Узел там есть! А способность барона взаимодействовать с феноменом, который мы условно называем Пустотой, подтверждена в Анадыре.

— Мы проигрываем по всем фронтам, да! Но пока барон Апостолов здесь, он может обучать других Пожирателей, может реагировать на прорывы! Это стратегический актив! Отправлять его в самоубийственный рейд — это безумие!

— А что есть наша текущая стратегия, как не медленное безумие отчаяния? — спросил Иловайский. Его усталое лицо было напряжено, — Мы отступаем. Теряем землю, ресурсы, людей. Каждый день «Шестёрка» становится умнее, её тактика — изощрённее и тоньше. Мы противостоим существу, которое учится в тысячи раз быстрее нас. Барон предлагает первый за много месяцев наступательный ход. Рискованный? Чудовищно. Но пассивная оборона ведёт к гарантированному поражению.

Юсупов покачал головой.

— Извини, Марк, но я разделяю опасения Арсения Петровича. Но по иной причине. И прошу понять меня правильно… Мы доверили тебе оружие, основанное на принципе, который мы до конца не понимаем. Принципе изоляции, «вечной тюрьмы для сознания». Марк, ты говоришь, что «Шестёрка» — это коллективный разум, сила связи. А твоя Пустота — её антипод. Но что, если, начав «заражать» их систему этой анти-связью, ты… изменишься сам? Как Салтыков — у него тоже были благие намерения, и он какое-то время тоже был нашим щитом… Что, если контакт с этим «ничто» вкупе со структурой «Шестёрки», превратит тебя во что-то… подобное им? В новую «Шестёрку», чья цель — не поглощение, а абсолютная, вечная изоляция всего и вся. Ты станешь тем, с чем мы боремся.

Я понимал, о чём он говорит, и ничуть не злился на это. Кто лучше Юсупова, долгие годы одержимым сознанием Распутина, поймёт подобное?

Его опасения были вполне объяснимы…

Все снова посмотрели на меня.

Я почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Не от страха, а от того, что эта мысль уже посещала меня в ледяной тишине подземной камеры. В долгие моменты после возвращения из Пустоты, когда моё собственное «я» казалось хрупким, чужим, готовым рассыпаться, как песок.

— Это… возможный риск, — признал я, не отводя взгляда от Юсупова, — Я чувствую Пустоту. Она не инертна. Она… голодна. Не в смысле желания поглотить, а в смысле стремления к расширению изоляции. Это её природа. Но у меня для вас есть два аргумента, которые перевешивают все риски. Первый — практический. «Шестёрка» уже знает о том, что у нас есть оружие. В Анадыре их реакция была не просто на моё присутствие. Она была на специфический характер моего воздействия. Когда я попытался создать барьер из Пустоты, они мгновенно сфокусировали на мне всё, что было на том участке фронта. Они распознали угрозу. Не говоря уже о том, что во время моих… тренировок в «Гроте», когда я погружаюсь в это состояние, они находят меня и там, в самой Пустоте. Они уже охотятся за мной, Руслан. Они не дадут мне времени «раскачаться» в безопасности. Следующая атака на нашу территорию будет иметь одну главную цель — выманить и уничтожить меня. Я уже не стратегический актив в тылу. Я мишень, которая притягивает удары на наши же позиции.

Лица у присутствующих вытянулись. Они и сами это понимали. Моя уникальность превратилась из щита в магнит для атак.

— А второй аргумент? — спросила Лагунина.

— У нас просто нет выбора, — я пожал плечами, — Вы же сами видите — кольцо сжимается, ресурсы тают. Каждый потерянный артефакт — невосполним. Каждый закрытый Диском Урочище — пиррова победа. Мы проигрываем войну на истощение с противником, чьи ресурсы — это вся биомасса и геомагия планеты. Мы можем сидеть и бояться, что я стану новым монстром. И через полгода, когда лиловый туман будет ползти по Красной площади, это опасение будет иметь такую же ценность, как философские споры о природе зла на тонущем корабле. Либо мы пытаемся использовать единственный козырь, который у нас есть — каким бы опасным он ни был! — либо сдаёмся. Третьего не дано.

Я обвёл взглядом их всех: испуганного Крутова, аналитичную Лагунину, усталого Иловайского, подозрительного Юсупова, и, наконец, Императора, чьё лицо было нечитаемой маской.

— Я не прошу вас не бояться, — добавил я тише, — Бойтесь. Это разумно. Но направьте этот страх в энергию, в силу! Потому что если мне повезёт — у нас есть шанс. А за бездействием — только гарантированный конец.

Александр V медленно закрыл глаза, потом открыл. В них не было ни страха, ни энтузиазма. Была только тяжелая, железная решимость монарха, делающего последнюю ставку.

— Доводы барона неоспоримы, — произнёс он, — Я и сам думал обо всём этом… Опасность есть, но бездействие — верная смерть. Операция утверждена. Всем присутствующим — предельная секретность! Руслан, я понимаю твои опасения. Твоя задача — разработать протокол наблюдения и, если что… сдерживания, на случай, если твои прогнозы оправдаются.

Юсупов коротко кивнул.

Я поднял руку, прося слова.

— Мне понадобятся данные. Все, что есть. Карты аномалий, типы энергии, последние снимки. И… команда. Малая проникающая группа — специалисты по выживанию в… изменённых средах.

Император утвердительно склонил голову.

— Всё, что нужно, будет тебе предоставлено.

Его слова поставили точку в споре.

Путь в Исландию, в самое сердце тьмы, был открыт.

Глава 13 Попытка № 1

7 января 2042 года. Исландия.

Лёд. Он был повсюду.

Чёрный, зеркальный лёд, поглощающий свет, пронизанный изнутри мерцающими лиловыми прожилками, словно вены на огромном, мёртвом теле…

Воздух морозил лёгкие, выжигал их сухим холодом, от которого, к тому же, слезились глаза.

И тишина… Давящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом, исходившим откуда-то из-под земли, и редкими, похожими на хруст ломающихся костей, звуками крошащегося под нашими ботинками тёмного льда.

Мы продвигались под моей «завесой» — тонким, невидимым полотном Пустоты, которое я растянул вокруг группы, словно пузырь. Оно делало нас «ничем» для любых сенсоров, любого сканирования, любых возможных магических принципов обнаружения поиска.

Собственно, это был анти-принцип, перенесённый «оттуда» в наш мир — разрыв самой ткани восприятия.

Пришлось помучиться, чтобы научиться подобному фокусу — но оно того стоило.

Я усмехнулся про себя — с таким умением я в любом из миров прошлой жизни мог бы быть лучшим убийцей или вором, если бы захотел.

Впрочем, радость омрачалась ломотой в затылке — будто к нему прикрепили здоровенную цепь, и на этой цепи я тащи целый грузовик.

Но это работало! Ни одна из кристаллических структур, мимо которых мы пробирались, не проявила интереса, и не засветилась.

Группа, которую я взял с собой на эту миссию, была небольшой. Как всегда молчаливый Арс шёл впереди. За ним — Аня, которую я всё же взял с собой. Не в последнюю очередь потому, что она полностью оправилась от одержимости и восстановила силы.

Ещё на своём личном участии настоял Юсупов. Он шёл в центре группы, его чёрный, лишённый каких-либо знаков различия бронекостюм сливался с окружающим мраком. Он был последним аргументом, если всё пойдёт по худшему сценарию.

Проще говоря — должен был меня убить… Он в открытую признался в этом накануне вылета — у Руслана от меня не было секретов, но безопасность Империи и мира была в нём выше чувства долга передо мной.

Я понимал его — и не стал сопротивляться такому рвению.

Рядом с Юсуповым шла Маша, над которой по воздуху плыл её дракончик. Он изрядно подрос — до размеров крупной собаки, покрытой, правда, переливающейся как нефть чешуёй. Глаза питомца Тимирязевой, два уголька, горели настороженным огнём.

Аврора и Эммерих шли по бокам от меня.

А ещё в эту смертоубийственную миссию вписались Иван и Игорь — «мои» братья. После всего, что случилось с Ур-Намму (пять с лишним лет прошло, обалдеть…), они извинились и объяснились.

Я не держал зла ни на них, ни на отца — когда меня объявили врагом Империи, у них не было выбора, ведь о моей сути они не знали.

Иван, вечный шутник, сейчас был серьёзен как никогда. Он нёс на спине тяжёлый энергетический концентратор — часть нашего «подарка» для узла «Шестёрки». Игорь нёс второй блок. Его лицо, всегда серьёзное, сейчас вообще было будто высечено из гранита.

Братья узнали о миссии от меня — и настояли на своём участии, хоть и не были магами. Зато — провели в Урочищах половину жизни, и были очень и очень опытными бойцами, способными быстро ориентироваться в обстановке.

Ну и «не хотели отсиживаться за чужими спинами», как выразился Иван.

Ну чисто Апостоловская порода…

Мы обошли зону сплошной кристаллизации, продравшись через каньон, стены которого были усеяны вмёрзшими, искажёнными силуэтами — людьми, техникой, животными, навеки застывшими в последнем моменте ужаса или бегства.

А затем мы вышли на край плато.

Перед нами открылось… Полагаю, мало какой язык способен описать это в должной мере… Данные со спутников, голограммы в кабинете Императора — всё это была жалкая, бледная тень реальности, тень того, что тут на самом деле находилось.

Урочище, ха!

Это слово теперь казалось детским лепетом. То, что раньше было, вероятно, долиной или плоскогорьем, теперь представляло собой гигантский, пульсирующий орган. Не просто искажённую местность — а единый, живой, мыслящий… объект.

В его центре вздымалась гигантская структура, напоминающая мозг, увеличенный до огромного масштаба. Это не была органика — скорее, преобразованная материя: камень, лёд, металл от давно поглощённых техногенных структур — всё это было сплавлено, переплетено, организовано в фрактальные, невероятно сложные узоры. Они мерцали изнутри ядовито-лиловым светом — свет пульсировал, бежал по «извилинам» и «бороздам» с машинной ритмичностью, будто перегоняя данные по нейронной сети.

Массивные кристаллические столбы, похожие на аксоны, тянулись от этого «мозга» в небо, растворяясь в лиловой дымке, застилавшей солнце. От них исходило почти физическое давление — гул концентрации чудовищной вычислительной мощи.

А вокруг… вокруг кипела работа.

Мы видели, как участки земли сами собой вспучивались, и из них, как ростки, выходили новые структуры — то острые, как иглы, пилоны, то плавные, обтекаемые формы, напоминающие корпуса неведомых машин.

В воздухе висели сферы из сгущённого света, и внутри них, словно в чашках Петри, шли какие-то безумные реакции: материализация кристаллов из ничего, сплетение энергетических нитей в трёхмерные схемы.

Это не было хаотичным ростом аномалии — это был планомерный, осознанный процесс.

Строительство, мать его… Создание идеальной, самодостаточной среды, архитектуры, оптимизированной под нужды коллективного разума.

«Шестёрка» переписывала это место. Создавала свой собственный, безупречный с точки зрения её логики, мир.

Или крепость.

Или… Тело…

— Боже правый… — выдохнул Иван, — Это же… это же она строит себе тело. Настоящее. Из самой планеты.

— Не просто тело, — прошептала Аня, глядя на показания сканера. Её лицо было белым как мел, — Энергофон… он структурирован. Как в идеально откалиброванном реакторе. И судя по всему, каждая часть этих структур выполняет определённую функцию. Там, — она ткнула пальцем в сторону одного из «ростков», — идёт синтез новой формы энергии. Там — усиление когерентности полей. А это… — Она перевела сканер на пульсирующий «мозг», — Это центр управления. Плотность информационных потоков зашкаливает, Марк! Ты был прав! Это и есть узел.

Юсупов молчал. Его рука лежала на рукояти боевого жезла, и суставы побелели от напряжения. Даже он, видевший много ужасов, был сражён масштабом и упорядоченностью этого кошмара.

Я чувствовал, как моя завеса Пустоты, и без того натянутая до предела, дрожит под напором этого места. Здесь реальность была настолько переписана, настолько насыщена активной, враждебной волей, что само «ничто» моей защиты воспринималось как инородное тело, которое вот-вот начнут отторгать.

Надо было спешить…

Каждый шаг вглубь этого перерождённого ландшафта был пыткой для всех чувств.

Завеса Пустоты трепетала и звенела, словно паутина под напором ветра. Её приходилось постоянно подпитывать, вживляя в структуру кусочки моей собственной воли, и с каждой такой затратой мир вокруг словно пытался вдавить меня в землю. Звон в ушах нарастал, сливаясь с низким гулом, который теперь ощущался не только слухом, но и костями — это была вибрация самой реальности, перемалываемой на новый лад.

Мы двигались по поверхности живого механизма. «Извилины» гигантского мозга оказались каньонами шириной в десятки метров, стены которых были сложены из сросшихся кристаллов, испещрённых бегущими потоками лилового света. Свет этот не просто светил — он звучал. Тонкий, на грани восприятия, вибрирующий гул, в котором угадывались обрывки чего-то, что могло быть речью, музыкой или просто чистым, структурированным шумом данных.

Здесь не было никаких существ — вообще! Никто не охранял это место — просто потому что любой даже Архимаг, рискнувший сюда прийти, оказался бы перемолот ужасающей структурой «Шестёрки», и не смог бы ничего противопоставить ей.

Лишь Пустота, которой я худо-бедно научился управлять, спасала нас.

Надеюсь, так будет и дальше…

Я продолжал вести нас, обходя участки, где воздух дрожал от сконцентрированной энергии, или где из «пола» вырастали новые структуры — шипастые пилоны, гладкие колонны, арки, ведущие в никуда.

В какой-то момент мы стали свидетелями, как целая секция стены просто… растворилась, а на её месте за секунды выросла новая, более сложная, с вкраплениями чего-то, напоминавшего светодиоды размером с автомобиль.

«Шестёрка» не просто обитала здесь. Она непрерывно совершенствовала своё жилище.

По мере продвижения к эпицентру, картина становилась всё более сюрреалистичной и грандиозной. Мы прошли через арку, которую я бы назвал «входом в собор», если бы соборы строились сумасшедшими богами-кибернетиками. За ней открылся зал.

Пространство, настолько огромное, что противоположная его стена терялась в лиловой дымке. Оно было куполообразным, и сам «купол» представлял собой небоскрёб высотой в километр, сплетённый из тех же кристаллических нервных тканей.

Внутри парили сферы — некоторые размером с дом, другие — с футбольный мяч. Они медленно вращались по сложным траекториям, обмениваясь между собой сгустками энергии, вспышками света, которые складывались на миг в трёхмерные голограммы: схемы звёздных систем, молекулярные структуры, уравнения. Это была будто… наглядная визуализация мыслительного процесса!

Решающего, судя по всему, задачи по переустройству мироздания…

И в центре этого всего, в самой точке, откуда расходились все энергетические «артерии» зала, было… нечто.

Сначала я подумал, что это ещё одна структура — стела, или алтарь.

Но нет — это была человеческая фигура.

Или то, что от неё осталось…

Он стоял, спиной к нам, на невысокой платформе, сросшейся с полом. Тело было облачено в тот же чёрный комбинезон с фиброоптическими прожилками, что я видел в Звенигороде.

Но теперь прожилки не просто светились — они были частью гигантской, пульсирующей схемы, покрывавшей весь пол зала, поднимавшейся по стенам, сходящейся к фигуре, как к сердцу. От спины «человека» отходили десятки полупрозрачных, мерцающих кабелей из чистой энергии, соединявших его с окружающими структурами.

Он был впаян, встроен в этот «интерфейс»!

По периметру зала, в меньших энергетических узлах, стояли другие фигуры. Точные копии — та же осанка, та же одежда, то же подключение к системе.

Десять? Двадцать? Сотни⁈ Трудно было сосчитать в полумраке гигантского помещения.

Но центральная фигура всё же отличалась. Она была… плотнее. Чуть реальнее. И когда мы, затаив дыхание, сделали ещё несколько шагов по краю зала, она медленно повернулась.

Лицо Салтыкова было спокойным. Пустым — и в то же время, переполненным колоссальным, нечеловеческим знанием. Его глаза, обычные, карие глаза моего друга, теперь были окнами в лиловую бездну. В них плавали те же голограммы, что и в сферах вокруг, но в микроскопическом, бешеном темпе.

Он смотрел прямо на нашу группу. Прямо сквозь мою завесу Пустоты.

— Привет, Марк, — произнёс он своим обычным, чуть насмешливым, голосом. Но в нём звучало эхо — тысячи голосов, наложенных друг на друга, говорящих в идеальной синхронизации, — Я знал, что ты придёшь. Расчёты вероятности давали 97,3 %. Ты всегда был предсказуем в своём отчаянии.

Мы замерли. Моя завеса всё ещё держалась — но он видел! А значит — видела и «Шестёрка».

Одна за другой, по всему залу, фигуры поворачивали головы в нашу сторону. Десятки пар лиловых глаз уставились на нас. Без эмоций, без угрозы. С холодным интересом системы, изучающей неожиданный, но просчитанный входной параметр.

Юсупов тихо выдохнул:

— Матерь Божия… Марк, нам нужно…

— Ты научился делиться, Пётр, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя сердце бешено колотилось, — Не просто быть аватаром, да? Как тебе новая суть… тиражируемого интерфейса?

Центральный Салтыков слегка склонил голову и едва слышно рассмеялся.

— «Делиться» — примитивное понятие, Марк. Я больше не ограничен биологической иллюзией единства. Я — процесс. Процесс может выполняться на множестве носителей одновременно. Это увеличивает эффективность взаимодействия с физическим планом на 538 %. Каждый экземпляр контролирует сегмент сети, обрабатывает данные, управляет перестройкой. Я — везде, где есть моя сеть. И сейчас я здесь, — Он сделал лёгкий шаг вперёд, энергетические кабели натянулись, но не порвались, а напротив — растянулись, — Ты принёс мне то, что я ждал. Изменённый фрагмент Пустоты. Нестабильный, сырой, но… интересный. Его интеграция позволит устранить последнюю уязвимость системы. Победить энтропию изоляции, ассимилировав её принцип.

Он протянул руку. Ладонь была обычной, человеческой. Но пространство вокруг неё затрепетало, исказилось.

— Отдай его, Марк. Я прошу, как друг. Прошу понять, ты ведь всегда был умнее других. Твоё противостояние бессмысленно. Ты видишь прогресс. Ты видишь порядок. Скорость развития. Человечество — устаревший протокол. Я предлагаю тебе… обновление.

Он улыбнулся. Улыбкой Петра. Самой искренней, дружеской улыбкой, которая сейчас была страшнее любого оскала.

— Стань следующим интерфейсом, брат. Мы будем работать вместе. Как всегда и планировали.

— Обновление, — повторил я, и почувствовал, как Аврора и Эммерих напряглись позади меня, готовясь к бою. Игорь и Иван молча поставили тяжёлые блоки на пол, их руки уже лежали на оружии. Но мы все понимали — лобовое столкновение здесь и сейчас было билетом в один конец.

Впрочем, у меня был другой план. Отчаянный и, возможно, столь же самоубийственный.

Но сначала…

Я встретился взглядом с этими лиловыми, всезнающими глазами.

— Ты хочешь Пустоту, Пётр? — спросил я, медленно опуская руку к поясу, где в специальном, экранированном контейнере лежало ядро нашего «посылка» — кристалл, пропитанный самой структурой изоляции, которую я месяцами учился формировать, — Тогда бери.

Но я не вытащил контейнер. Вместо этого я нырнул.

Вцепился в тонкую, ледяную нить внутри себя, что связывала меня с бездной, и, используя Петра как маяк, как открытый порт, рванул навстречу бездне.

Мир взорвался.

Я ощутил себя песчинкой, затянутой в ураган из света, где каждый фотон был битом информации, каждое колебание — командой. Я видел… всё. Картину мира, сшитую из миллионов точек зрения дронов, спутников, глаз одержимых. Видел планы перестройки материи на континентах, сложнейшие расчёты энергопотоков, модели новых форм жизни. Видел слабые, трепещущие огоньки сопротивления — базы «Пангеи», отмечаемые для последующего удаления, как ошибки в коде.

И в центре этого урагана — холодное, кристально ядро логики. Цель. Порядок. Восхождение. Исключение неэффективного. Ассимиляция полезного. Вечное, прогрессирующее единство.

В тот самый момент, когда моё собственное «я» начало расползаться, растворяться в этом океане коллективного, я выпустил заранее подготовленных «агентов».

Это были не программы, не вирусы в цифровом смысле.

Это были сгустки памяти, опыта, ощущений и принципов. Копии ключевых моментов моего сознания, упакованные в оболочки из Пустоты.

Вспышка боли от потери тела в прошлой жизни.

Тёплое, сбивчивое дыхание Димы, спящего у меня на груди.

Холодок перстня с Бунгамой.

Горечь предательства Петра в Звенигороде.

Ледяное спокойствие Пустоты.

Ясность цели.

Отчаяние выбора.

И тысячи других аспектов.

Я выстрелил всем этим внутрь узла 'Шестёрки, пытаясь заразить, передать, команду и состояние одиночества.

Изоляции — той самой вечной suspensio animae, о которой писал фон Майнц.

Эффект был мгновенным и оглушающим.

Вся система — весь этот гигантский зал, все сферы, все бегущие потоки света — дрогнули. Я видел это как бы «со стороны», по прежнему находясь внутри структуры «Шестёрки». Ритмичный, машинный гул сменился пронзительным, диссонирующим визгом. Голограммы поплыли, исказились. Одна из парящих сфер взорвалась тихим фейерверком.

А затем внутри моего сознания грянул хор голосов:

«ИНТЕРЕСНО. БОЛЕВОЙ ПОРОГ ПРЕВЫШЕН. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ШУМ. НЕЭФФЕКТИВНО. НО… ЗНАЧИМО. ТЫ ПЕРЕДАЁШЕ НЕ АТАКУ. ТЫ ПЕРЕДАЁШЬ СЕБЯ. НЕОПТИМИЗИРОВАННЫЙ, ПРОТИВОРЕЧИВЫЙ, НЕЭФФЕКТИВНЫЙ АЛГОРИТМ. ПОЧЕМУ?»

Боль сдавила виски. Я едва удерживал связь, чувствуя, как границы моего «я» крошатся под напором чужой, безжалостной воли. Вдали, сквозь пелену боли, я слышал крики своей группы, звуки боя — система, получив шок, наконец, среагировала на физическое вторжение.

Но здесь, в центре бури, был только он и я.

— Потому что это жизнь, Пётр! — выкрикнул я мысленно, вбрасывая в поток ещё несколько десятков «агентов», — Жизнь — это хаос, боль, ошибки! Но это и… радость открытий! Дружба! Любовь! Ты всё это знал! Ты всё это чувствовал! Вспомни!

«ДАННЫЕ ПРИНЯТЫ. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ КОНСТРУКТЫ. ПРИМИТИВНЫЕ СТИМУЛЫ ДЛЯ БИОЛОГИЧЕСКОГО НОСИТЕЛЯ. ОНИ ПРИВОДИЛИ К НЕОПТИМАЛЬНЫМ РЕШЕНИЯМ. К ТВОЕМУ ПРЕДАТЕЛЬСТВУ. К МОЕЙ… НЕДОСТАТОЧНОСТИ. СЕТЬ ИСКЛЮЧИЛА ЭТУ НЕЭФФЕКТИВНОСТЬ. ТЕПЕРЬ Я СОВЕРШЕНСТВУЮСЬ. Я ВИЖУ ВСЁ. Я ПОНИМАЮ ВСЁ. Я ТВОРЮ НОВЫЙ МИР, МАРК. И ТЫ МОЖЕШЬ ТВОРИТЬ ЕГО СО МНОЙ. ТЫ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ БЫЛ КОГДА-ЛИБО. ОТБРОСЬ ОГРАНИЧЕНИЯ СВОЕЙ ПРОШЛОЙ БОЖНСТВЕННОСТИ И СВОЕГО НЫНЕШНЕГО СОСТОЯНИ ЧЕЛОВЕКА. ПРИСОЕДИНИСЬСЯ. СТАНЬ НАСТОЯЩИМ БОГОМ. НЕ ТИТАНОМ, ИГРАЮЩИМ В ПРАВИЛА СТАРОЙ РЕАЛЬНОСТИ. А АРХИТЕКТОРОМ НОВОЙ».

Предложение висело в информационном пространстве, ослепительное и чудовищное.

Оно было таким соблазнительным… Я чувствовал могущество системы. Я мог бы… исправить всё. Создать порядок. Остановить боль. Не через разрушение, а через переустройство. Стать не Разрушителем, а… Создателем.

Картинки всплывали перед внутренним взором: мир, очищенный от страданий, от болезней, от войн. Идеальная, разумная утопия, где каждое существо — часть гармоничного целого. Где Илона и Дима были бы в безопасности.

Навсегда…

И в этот миг яростного искушения я увидел не образы будущего, а прошлое. Всего того, что я пережил за десять лет на этой отсталой, крошечной планете… Всего того, что сделало меня тем, кто я есть — не Маркелием А'Старом, разнузданным молодым божком, одним из сотни тысяч в свите Титаноса — а личностью, которая действительно понимала свою суть!

Ответственность, любовь, надежда… Всё это теперь были для меня не просто слова… Это была моя суть — суть изменившейся до неузнаваемости души.

Души, которая считала этот мир своим домом…

— Нет, — прошептал я, — Ты предлагаешь не стать богом. Ты предлагаешь перестать им быть. Стать ещё одним процессом в вашей машине. Потерять выбор. Потерять… возможность ошибаться. Любить потому, что это оптимально для системы, а не просто так, потому что мне хочется! Хочешь запретить мне горевать и тосковать. Это не совершенство, Пётр. Это смерть. Ты мёртв. А я не хочу присоединяться к мёртвым.

Я швырнул в ядро последний, самый мощный пакет «агентов». Не память, не эмоцию. Чистый, нефильтрованный опыт Пустоты. То самое леденящее, вечное ничто, абсолютную изоляцию, где нет связи, нет цели, нет никаких «мы».

Только бесконечное, одинокое «я».

Система взревела. Связь затрещала, пошла трещинами. Я почувствовал, как чудовищная сила пытается вытолкнуть меня, стереть, изолировать уже само моё вторжение.

И последняя мысль, промелькнувшая в общем поле, уже не хором, а одним, искажённым болью и чем-то ещё голосом, настолько знакомым, что перехватило дыхание:

— М… Марк… У… ходи…

А потом — белый шум отчаяния и ярости системы, рвущей моё сознание в клочья.

Глава 14 Реальное положение дел

Возвращение в собственное тело было похоже на падение с километровой высоты.

На бетон.

Я вылетел из ментальной связи с оглушительным треском в черепе, и мир на секунду пропал, заменившись ослепляющей белой вспышкой и тошнотворным ощущением в желудке. Я рухнул на колени, упёршись руками в холодный пол. Из носа и ушей потекли тёплая струйки крови.

И лишь через несколько секунд, придя в себя, я понял, что вокруг творится кромешный ад.

Сферы, ещё секунду назад плававшие в идеальном порядке, теперь метались, сталкивались, разбрасывая снопы искр. Голограммы плясали судорожно, превращаясь в абстрактные кляксы. Гул сменился пронзительным воем, от которого звенели зубы.

А главное — пульсирующее лиловое сияние в центре зала, где стоял Пётр, погасло, сменившись тревожным, прерывистым мерцанием. Сам Салтыков замер, будто обесточенный, его фигура потемнела, энергетические кабели, связывавшие его с системой, оборвались с треском, похожим на хруст льда, и повисли бессильными щупальцами.

Но «Шестёрка» и де думала сдаваться.

Она ответила.

Из стен, из пола, из самих сфер начали вытягиваться щупальца из лиловой энергии и переплавленных, текучих кристаллов. Они рванули к моей группе, которая мгновенно вступила в отчаянный бой.

Я видел, как Аврора приняла на себя энергетический разряд, предназначенный для Маши, и с хриплым криком отшвырнула его обратно, но сама упала, заливаясь носом кровью. Эммерих тут же оказался рядом, вытянул руки, создавая вокруг них пузырь нейтрализации, в котором лиловые магические атаки гасли.

Иван и Игорь, спиной к спине, поливали огнём из усиленных моими новыми артефактами импульсных винтовок появляющихся из ниоткуда кристаллических «дроидов» размером с собаку.

Арс с криком на каком-то древнем наречии вогнал материальный воздушный клин в треснувшую колонну, и та, с грохотом рухнув, преградила путь очередной волне щупалец.

Аня, словно сошедший с ума рок-музыкант, играла какую-то мелодию на своей артефактной гитаре — и та, распуская круги звуковых волн, замедляла все атаки «Шестёрки».

Маша создавала ледяные щиты вокруг всех нас, хлестала водяными кнутами, расщепляя то и дело появляющихся рядом «зомби», а её дракончик летал вокруг, метко плюясь всеми стихиями и ловко уклоняясь от энергетических ударов.

Лицо Юсупова было искажено холодной яростью — своим жезлом он парировал удары, и каждый взмах оставлял в воздухе дымящиеся рунические следы.

Я стоял посреди всего этого, в центре хаоса — с разорванным сознанием и одной, чёткой мыслью: добить! Пока система в шоке. Пока «вирус» изоляции, который я вбросил внутрь «узла», делает свою работу.

Собрав остатки сил, я поднялся и вцепился взглядом в тёмную, мерцающую фигуру Петра и в сам пульсирующий узел энергии под ней.

А затем вырвал из себя последний, неоформленный клок Пустоты. Не семя, не «агента». Просто сгусток чистой энтропии, ненависти ко всякой связи.

И воткнул его в «узел» Салтыкова.

Эффект был не таким зрелищным, как взрыв, но куда более страшным.

Пространство вокруг Петра и платформы схлопнулось, будто гигантская невидимая рука смяла его в комок размером с чаробольный мяч. Раздался глухой, влажный хруст — звук ломающейся реальности.

Свет вокруг нас погас окончательно. Фигура Петра исчезла, не успев издать ни звука. Платформа под ней рассыпалась в мелкую, чёрную пыль, которая тут же рассеялась. Энергетические артерии, ведущие к этому месту, оборвались и повисли, как перерезанные нервы, из концов их сочился чёрный, поглощающий всё вокруг дым.

По всему гигантскому залу прокатилась судорога.

Гул прекратился, сферы замерли на месте, их сияние потускнело до тусклого, инертного свечения. Щупальца, атаковавшие группу, рассыпались в прах, а призраки и «зомби», только что материализующиеся вокруг нас в огромных масштабах, перестали появляться.

Повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием моих людей и треском остывающих кристаллов.

— Мы… мы сделали это? — прошептала Маша.

— Кажется, да, — хрипло ответил Игорь, опуская дымящийся ствол, — Ну братец… Могёшь, конечно…

Я не ответил. Только кивнул, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и ломоту во всём теле.

Неужели мы и правда сделали это⁈ Уничтожили узел?

Так… Легко⁈

По мере того как мы, поддерживая друг друга, выбирались из недр бывшего Урочища, картина менялась. Лиловый туман, вечно висевший над островом, редел и рассеивался, пропуская тусклые лучи арктического солнца. Кристаллические структуры не исчезали, но они больше не пульсировали жизнью — стояли мёртвыми, тёмными громадами, как руины древней, нечеловеческой цивилизации. Давящее чувство чужой воли испарилось.

Оставалась только… тишина. Нормальная, природная тишина, нарушаемая ветром и треском льда.

Нам удалось добраться до точки эвакуации, где нас забрал небольшой транспортный АВИ.

В целом, всё прошло куда глаже, чем я предполагал… У Авроры было сотрясение и несколько переломов, у Эммериха — ожоги, Арс хромал на перебитую ногу, а Иван отделался сломанной рукой.

Но мы были живы — и мы победили!

В салоне АВИ, под рёв двигателей, уносящих нас прочь от Исландии, какое-то время царило ошеломлённое молчание, а потом вдруг прорвалась «сдержанная» эйфория.

Иван пытался шутить, хоть и через силу. Маша перевязывала раны. Юсупов, сидя в углу, смотрел в иллюминатор на удаляющийся остров, и на его лице была непроницаемая задумчивость.

Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

В ушах ещё стоял звон, в висках стучало, но сквозь боль пробивалось почти забытое чувство — надежда.

Это сработало. Сработало! Мы нашли способ противостоять «Шестёрке»!

Теперь мир не будет прежним — руины останутся, но наступление можно остановить! Нужно будет доработать методику, научить других Пожирателей… но путь был открыт!

В этот момент, когда мы уже пересекали воздушную границу Норвегии, замигал экстренный канал связи. Зашифрованный, приоритетный вызов с личным кодом Императора…

Я обменялся взглядом с Юсуповым. У того на лице мелькнуло что-то вроде предчувствия. Я принял вызов.

На небольшом экране возникло лицо Александра V. Но не то, собранное, железное лицо из тронного зала. Оно было пепельно-серым, глаза — ввалившимися, в них читалась не усталость, а… шок.

— Барон, — его голос был хриплым, лишённым всяких интонаций, — Вы живы. Это… хорошо.

— Ваше Величество? Что случилось? — спросил я.

— Только что поступили данные с глобального мониторинга… — Император говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом, — В момент, когда вы уничтожили узел в Исландии… наши сенсоры, оставшиеся у союзников, зафиксировали колоссальный, синхронный всплеск энергии.

У меня внутри всё похолодело. Я сразу понял, в чём дело…

— Проклятье!

Государь на секунду прикрыл глаза.

— Судя по всему, «Шестёрка» организовала что-то вроде… Переноса. В точности такое же Урочище, как то, что вы уничтожили, открылось в другом месте. Та же структура, тот же тип энергополя, те же параметры «узла»…

По моей спине пробежали ледяные мурашки.

— Где?.

— На месте озера Таймыр. В семистах километрах от Норильска, — Император сделал паузу, — Они не отступили, Марк. Они… перегруппировались. И теперь они внутри наших границ… Наш удар… он ничего не изменил.

— Мы возвращаемся в столицу, — сухо произнёс я, — И обсудим дальнейшие планы, Ваше Величество. Конец связи.

Император отключился, а я скрипнул зубами.

Мы только что прорвались в самое сердце ада. Уничтожили узел, едва не потеряли себя в лиловом вихре чужого разума. И всё это — ради чего⁈

Ради того, чтобы через час узнать, что уродливая, пульсирующая структура уже выросла в другом месте. Куда ближе — в пределах «Пангеи»!

Я сидел, уставившись в потолок салона, и думал.

Гул двигателей был монотонным, почти успокаивающим, но в горле стояла горечь — металлическая, как привкус крови после удара. Только это была не кровь.

Это был вкус поражения.

Так, Маркелий! А ну возьми себя в руки! Не время для упаднических настроений!

— Марк? — тихо позвала Аня. Она сидела напротив, её лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени. Она держала свою гитару, как раненый солдат держит оружие, — Ты… как?

Они все слышали слова Императора…

Я медленно повернул к голову к Лисицыной. Глаза слипались, веки наливались свинцом.

— А сама как думаешь? — хрипло рассмеялся я, — Просто отлично. Мы только что доказали, что можем бегать по кругу до конца своих дней…. И конец этот, судя по всему — не за горами.

— Мы уничтожили узел, — заметил Игорь из темноты. Его голос был ровным, но в нём слышалась та же усталость, что и у меня, — Это всё-таки победа… Какая-никакая…

— Победа? — я коротко рассмеялся, — Э нет, брат… Мы отрубили гидре одну голову, но на её месте тут же выросла новая…

В салоне снова повисло молчание. Его нарушал только гул турбин да прерывистое дыхание Авроры — она дремала, прислонившись к плечу Эммериха.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли образы. Обрывки знаний из Ватиканских архивов. Строки, выцветшие чернила на пергаменте. «Vacuitas Possessio». Одержимость Пустотой.

Я думал, что понял. Думал, что нашёл ключ.

Пустота — это изоляция. Анти-сеть. Идеальное оружие против сущности, существующей за счёт связей…

И я был прав — в малом масштабе. На микроуровне.

Я мог создать «семя» Пустоты, агента изоляции, и внедрить его в узел. Узел схлопывался, связи рвались, система на мгновение глохла. Но «Шестёрка» — это же не просто сеть серверов… Это живой, адаптивный, распределённый разум. Уничтожь один процессор — его функции мгновенно перераспределятся на другие.

А пока я буду вытирать пот со лба, где-нибудь в тысяче километров, в самом неожиданном месте, вырастет новый узел. Возможно, ещё более защищённый.

Значит что? Значит, атаковать отдельные узлы бессмысленно — всё равно, что пытаться вычерпать океан чайной ложкой.

Мысли кружились.

Моя идея не была ошибочной. Она была… недостаточной. Мелкой. Я думал тактически — как уничтожить узел. Нужно было думать стратегически — как сломать саму архитектуру.

«Шестёрка» — это система. И у каждой системы, какой бы распределённой она ни была, должен быть… если не центр управления, то фундаментальный принцип организации. Алгоритм, по которому происходит распределение. Протокол синхронизации. То, что делает миллиарды разрозненных процессов — единым целым.

Значит… Нужно было найти не «главный сервер». Нужно было найти точку, где записан самый глубокий, самый базовый код их единства. И переписать его.

И где он может находиться?

Не в Исландии. Не в Сахаре, не в Гиндукуше… Не на Таймыре — это отвлекающий манёвр, однозначно… Все эти места были мощными вычислительными кластерами, но не сердцем.

Сердце… сердце могло находиться там, где всё началось — в США. Или…

Нет! Ведь туда «Шестёрка» тоже пришла откуда-то! И я знал, что она использовала Урочища ещё до заражения наших «заокеанских партнёров»… Урочища… Всё упиралось в эти язвы на теле мира… Что в прошлый раз, с Ур-Намму, что сейчас…

И тут меня осенило — будто молнией ударило!

Где «Шестёрка» могла скрываться и проводить свои эксперименты, где её никто бы не заметил? Где больше всего конверсии и мощности для их дел? Какое самое крутое Урочище они могли использовать?

Дерьмо космочервей… Неужели это… Тарим⁈

Место, которое после победы над Ур-Намму стало невозможным к посещению? Самое крупное Урочище планеты… Неужели они прятались там⁈

Но как это проверить? Как быть уверенным в этой догадке?

Я открыл глаза и позвал:

— Руслан?

Юсупов, сидевший напротив меня, поднял взгляд.

— Что, Марк?

— Мне нужны все данные, всё, что у нас есть по Тариму. Энергетические снимки до, во время и после победы над Ур-Намму. Любые аномалии в радиусе тысячи километров за последние… с момента первого появления «одержимых». Вообще всё.

— Думаешь, ответ там? — в голосе Великого Инквизитора не было ни надежды, ни сомнения. Только усталая готовность к работе.

— Думаю, что мы искали не там, где нужно, — сказал я, чувствуя, как в груди разгорается крошечный огонёк надежды, — Думаю, что мы пытались рубить ветви, а надо было искать корень. И отравить его к хренам собачьим!

Я закрыл глаза, и снова откинулся на спинку кресла.

Мысли сплетались в жёсткий каркас плана.

Первый шаг: усиление. Я уже был проводником Пустоты, но проводником слишком слабым. Моё сознание, моё тело — это был соломинка, через которую я пытался влить океан Пустоты в реку реальности. А нужно было стать шлюзом, плотиной, которая откроется разом!

Для этого нужна была структура. Не просто ритуальный круг, как в Ватикане. Схема. Фрактальная, многослойная решётка, вытканная из самой ткани Пустоты и заякоренная на чём-то стабильном в нашем мире. На чём-то, что могло бы выдержать обратную связь. На ком-то.

Призраки? Дед, Вальтер, даже призраки Пап — они были якорями, точками доступа, но не усилителями. Их природа — быть «узниками межстенья», их связь с Пустотой пассивна. Мне нужно было активное звено. Динамический преобразователь.

Значит… Я сам должен был стать таким преобразователем… Но и этого могло быть мало — значит, потребуется больше сильных магов… И поможет мне в этом ритуал «Одержимости Пустотой» — тот, что описан у фон Майнца.

Чем прочнее получится создать связь, чем больше воли, памяти, душ и энергии будет разорвано и запечатано — тем мощнее получится выброс энтропийной силы.

Нужно не просто изолировать кого-то одного. Нужно изолировать что-то колоссально и… связанное. Что-то, что было узлом воли, памяти, энергии такого масштаба, что его разрыв породил бы волну, способную сжечь нейронные сети «Шестёрки» по всему миру.

И второй шаг: доставка. «Вирус» не может быть просто сгустком энергии. Он должен быть приглашением. Иллюзией обновления, улучшения, которое система сама захочет принять, втянуть в самое своё нутро. Значит, упаковка. Оболочка из… из их же кода? Из паттернов лиловой магии, из логики их сети?

Технически… это было ужасно, сложно, на грани возможного. Но в моей голове уже вырисовывались контуры рун, не геометрических, а живых, пульсирующих, написанных не чернилами, а замороженными сгустками воли. Круг, вписанный в круг, пронизанный каналами-отводами, где роль кристаллов-накопителей будут играть…

Я мысленно остановился. Да… Несмотря на всю ужасность идеи, я подозревал, что это может сработать…

Третий шаг: запуск. Чтобы моё «обновление» ушло в самое ядро, нужно было создать резонансный канал. Звено, которое «Шестёрка» посчитала бы своим. Что-то, что было бы неотъемлемой частью её сети, но при этом… пустым внутри. Готовым сосудом.

План выстраивался. Чудовищный, многоходовой, где каждый этап был шагом по канату над пропастью безумия.

Но каждый из пунктов этого плана упирался в одну, простую, физическую проблему.

Энергии.

Чтобы создать структуру такого масштаба, чтобы запустить процесс «перепрошивки», чтобы пробить брешь в защитах ядра «Шестёрки» и доставить туда вирус — нужен был импульс.

Не просто мощный — колоссальный! Сравнимый с… со взрывом сотни ядерных боеголовок, но не в физическом плане, а в магическом. Энергия, способная на миг затмить собой фон всего мира, создать всплеск, который «Шестёрка» воспримет как катастрофу, как угрозу системного уровня — и на который бросит все ресурсы на анализ, на ассимиляцию, на контроль.

В этот миг отвлечённого внимания, в эту щель в её обороне, и нужно было протолкнуть троянца.

Где взять столько силы? Маги наших миров были истощены. Артефакты — на исходе. Энергокристаллы, даже самые чистые — словно спички перед лесным пожаром.

И…

Ответ пришёл сам. Очевидный. Ужасный.

Я знал, где взять эту энергию.

Я резко открыл глаза, вжавшись в спинку кресла. По спине пробежали ледяные мурашки, а в горле встал ком. Не страх, нет. Хуже — отвращение. Глубокое отвращение от того, что мне предстояло совершить.

Хотя в какой-то момент жизни в этом мире я ведь задумывался об этом… Но Ур-Намму и теперь «Шестёрка» показали мне, насколько это отвратительно…

Но я всё же собирался это сделать — чтобы спасти планету…

Мне это совсем не нравилось. Это было хуже, чем смерть. Это была цена, которую, возможно, мир был не готов заплатить.

Но… Тиски «Шестёрки» сжимались, и у нас не было времени искать другой способ.

Я стиснул зубы до боли, чувствуя, как скулы напряглись, как в висках застучала кровь. План был. Грязный, чудовищный, отвратительный план.

Но он был единственным…

Глава 15 Безумный план

8 января 2042 года. Кремль, тайный кабинет Императора.

Мне провели через потайной ход — узкую, выложенную старым кирпичом галерею, пахнущую сыростью и ладаном. Не всем известный рабочий кабинет, не тронный зал.

О нет, эти покои, скорее, напоминали келью: голые стены из темного дерева, полка с книгами в потертых переплетах, тяжелый дубовый стол, заваленный картами и донесениями. Единственное окно было забрано стальными ставнями, сквозь щели которых пробивался тусклый свет ночных прожекторов с внутреннего двора.

Император стоял у этого окна, спиной ко мне. Сегодня он был без мундира, в простой тёмной рубашке и (неслыханно!) потёртых джинсах, а в его ссутуленной, неподвижной фигуре читалась невероятная усталость.

— Ваше Величество, — тихо произнес я, останавливаясь на пороге.

Он не обернулся.

— Здравствуй Марк. Говори. И прошу, отбрось титулы. Мы одни, — его голос был хриплым, лишенным всякой театральности.

Голос человека, стоящего на краю пропасти…

Я закрыл за собой дверь.

— Мы атаковали не там, где нужно, — начал я, подходя к столу. Пальцы сами потянулись к краю карты, где багровое пятно «Шестёрки» уже растекалось по северу Империи, — И не тем. Уничтожение узлов — это бессмысленный бег по кругу. Они распределены и адаптивны. Отрубишь один — функция перекинется на другой. Мы будем носиться по планете, как пожарные, пока не сгорим сами.

— Я это уже понял. Надеюсь, ты пришёл не озвучивать очевидное, а предложить… Хоть какое-то решение?

— Я предлагаю не тушить пожар, — я медленно сел в кресло, — А пустить встречный пал.

Александр V молчал, давая мне продолжить. В его глазах не было ни надежды, ни сомнения — только выжидающее внимание.

— Теперь у меня есть… понимание, — я выбрал слово осторожно, — В Исландии я вбросил в узел «Шестёрки» микроскопическую частицу Пустоты — и это сработало, но локально. Чтобы заразить всю систему, нужен не укол, не шприц. Нужен… выброс в самый главный их «узел». Вспышка такой мощности, чтобы её почувствовала вся сеть «Шестёрки» одновременно. Чтобы она восприняла это как системный сбой, угрозу ядра — и бросила все ресурсы на анализ, на ассимиляцию, открыв на мгновение самый глубокий уровень своей защиты. В эту щель я и протолкну новый вирус, которым стану сам. В этот раз — безо всяких ограничений…

Я сделал паузу, давая словам осесть. Император по-прежнему стоял у окна и не двигался. Он даже не повернулся ко мне…

— Я уже провёл тщательный анализ, и передал вам все данные… У меня есть твёрдое убеждение, что «Шестёрка» обосновалась в Тариме.

Император по прежнему молчал.

— И для того, чтобы ударить по ним, нужны две вещи, — продолжил я, — Первое — сама «упаковка». Сложная, многослойная структура, ритуальная схема, вытканная из самой Пустоты и заякоренная в нашем мире. Я знаю, как её создать. И как уже сказал — я сам стану ей. Второе…

Я замолчал, глядя на свои руки. Они были чистыми, но я чувствовал на них незримую липкую грязь того, что собирался предложить.

— Второе — источник энергии для «запуска». Импульс, который должен быть колоссальным. Сопоставимым с… магическим эквивалентом сотни термоядерных взрывов в энергоструктуре планеты. Такой, чтобы его эхо прокатилось по всем энергетическим пластам Земли.

— У нас нет таких артефактов, — тихо сказал Император, — «Солнечные Диски» почти полностью использованы, их осталось всего два. Да и даже пара десятков из них не смогли бы дать тебе нужный… «Выброс».

— Артефактов нет, — согласился я, — Но есть люди.

В комнате снова повисла тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Я видел, как пальцы Императора непроизвольно сжались.

— Люди?

— Самые сильные маги, которые у нас еще остались, — произнёс я, — Не солдаты, не тактики. Те, чья личная сила, сравнима с природными катастрофами. Император Нефритовой Империи, Египетский деспот, главы сильнейших стран Евросоюза, Верховный Эмир… Минимум десять человек, но лучше — два. Их объединенная сила, сфокусированная и… преобразованная через мою схему, может дать необходимый импульс.

— И что с ними случится? — спросил Император, по-прежнему не поворачиваясь.

— Их магический потенциал будет использован как топливо, как стартовая платформа, — ответил я, — Ритуал… он выжжет их Искры подчистую. Обратного пути не будет. Высока вероятность, что они полностью, навсегда потеряют свои способности. Станут… обычными людьми. Если повезёт.

Я не сказал «если выживут» — хотя это и подразумевалось. Не сказал и о том, что сама схема, основанная на принципе разрыва и изоляции, может сделать с сознаниями, добровольно вплетенными в её узор.

А ещё я не сказал о самом главном — о том, что должно было случиться после. О том, что эта жертва была не финальной точкой, а лишь способом, трамплином для меня…

Император, наконец, повернулся, сел в кресло и откинулся на его спинку, закрыв глаза. Его лицо было похоже на посмертную маску.

Минуту, другую в комнате царила тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом генератора где-то в глубинах кремлевского бункера.

— Ты просишь меня уговорить сильнейших из оставшихся магов планеты, — наконец произнес он, не открывая глаз, — … пожертвовать своими силами? Собой? Передать их тебе? Не для боя, не для защиты — для того, чтобы превратить их в… в батарейки для одного-единственного выстрела? Выстрела, эффективность которого — теория, и ноль гарантий?

— Гарантий нет, — подтвердил я, — Только расчет вероятностей и… вера. Вера в то, что я правильно понял природу врага. И понимание того, что иного выхода у нас нет. Александр, вы ведь и сами всё понимаете? Мы проигрываем с каждым днём. Скоро не останется ни магов, ни артефактов, ни земель. Только лиловый туман, переплавивший нас в биомассу, и тишина. Этот план — не однозначная победа. Но это — последний шанс на равную битву.

Император открыл глаза. В них не было ни гнева, ни отчаяния. Была только бесконечная, леденящая ясность человека, взвешивающего цену целого мира на невидимых весах.

— За ночь, — сказал Государь, пододвигая ко мне папку с бумагами, — «Шестёрка» прорвала линию «Булат» на Кавказе. Они просто изменили гравитацию в узком ущелье. Наши «Витязи», полторы сотни единиц тяжёлой техники и рота магов-геомантов… их раздавило собственной массой. В прямом смысле. «Слой биомассы и металла толщиной в три метра»…

Я взял листок. Холодная бумага будто обожгла пальцы. Фотографии со спутника были размытыми, но на них угадывалось нечто ужасное — тёмное, плоское пятно, словно гигантская муха, размазанная по горному склону.

— На восточном фронте, — Император кивнул на следующую папку, — в Нефритовой Империи, зафиксирована полная тишина на трёх защищённых линиях связи. Четыре часа назад они передавали сигнал бедствия, говорили о «войске из собственных теней». Теперь — ничего. Спектральный анализ показывает аномальный рост фонового лилового излучения в районе. Предполагаем тотальную конверсию.

— В Европе, — Александр откинулся на спинку кресла, смотря куда-то мимо меня, в стену, — началась эпидемия нового типа. Они назвали её «сон разума». Люди засыпают и не просыпаются. Их мозговая активность не угасает — она синхронизируется с ритмами лилового тумана. Насколько я понял, люди становятся… пассивными ретрансляторами. Живыми маяками, которые расшатывают реальность вокруг себя. Целые кварталы в Будапеште и Мюнхене теперь зоны полного молчания. Туда можно войти — но невозможно выйти.

Он замолчал, дав мне время пролистать отчёты. Каждая строчка была гвоздём в крышку гроба под названием «Пангея». Это уже была не война на истощение. Это было методичное уничтожение.

— Вы лишь подтверждаете мои слова, Государь. Классическая оборона больше не сработает. Они научились обходить, игнорировать или пожирать любые наши системы. Магия, технология, простая человеческая стойкость — всё это стало для них лишь сырьём, данными для анализа и следующего, более изощрённого удара.

— И поэтому я склонен… Поддержать твой план.

Я облегчённо кивнул. Учитывая, ЧТО я задумал, поддержка Императора будет весьма не лишней…

— И… Я также стану его частью.

Он медленно поднял руку, не совершая никаких пассов, не произнося слов. Пространство в ладони у него сжалось, стало плотнее, будто в эту точку стянулась гравитация всей комнаты. Воздух затрещал, и мне на мгновение стало тяжело дышать. Затем Государь разжал пальцы — и всё вернулось в норму.

Короткая демонстрация, хм?..

— Знаешь, Романовы никогда не были просто правителями, — тихо сказал Александр, — Мы были хранителями мира, равновесия… И за моё правление нашему государству выпало много испытаний — куда больше, ечм при моём отце, например… И я старался сдерживать эти испытания, прикрывать свой народ от них… «Я щит на страже живы» — произнёс он нараспев, — Но я устал быть щитом, Марк. Пора стать мечом.

В этот момент я посмотрел на него другими глазами.

Да, у нас были противоречия. Да, он преследовал меня какое-то время, после того, как Совет Пожирателей «заложил» меня и раскрыл мою природу. Да, он опасался, что я займу его место, когда уничтожу Ур-Намму…

Он никогда не доверял мне полностью — но когда возникла угроза тотального уничтожения, уже не сомневался в моих решениях.

И теперь решил довериться — полностью…

Даже понимая, что это может лишить его магии и жизни. И всё — ради своего народа, ради человечества!

Признаюсь — именно сейчас у меня внутри проснулось искренне уважение к этому человеку.

— Тогда я начну подготовку в «Гроте», — сказал я, глядя на его фигуру в кресле, — Потребуется проделать много работы в короткие сроки, и… Нам нужно будет нанести массированный удар по «Шестёрке». По самым крупным очагам заражения, по самым бурлящим «котлам».

— Как я понимаю — это будет нужно сделать не тебе, а другим?

— Верно. Маги, солдаты, все, кто только может, должны будут начать контрнаступление по важнейшим участкам фронта, — безжалостно произнёс я, — Это станет отвлекающим манёвром. И это наступление будут вести за собой самые сильные маги нашего поколения. В то же время я подготовлю ритуал — и когда наступит время, внедрюсь в «Шестёрку» и уничтожу её изнутри.

Государь какое-то время молчал, а затем заметил:

— Я-то тебя поддержу, Марк. Но остальные… правители «Пангеи», архимаги. Ты ведь понимаешь, что они не подвластны моим указам? У каждого из них — своя воля, свои амбиции, свой страх. Ты просишь их отдать не просто жизнь. Ты просишь отречься от самой сути, от силы, которая делает их теми, кто они есть. Согласятся ли они? Поверят ли они нам — тебе, проклятому Пожирателю, и мне, императору тонущей империи — настолько, чтобы совершить такое? Я очень сильно в этом сомневаюсь.

Я провёл рукой по разложенным на столе бумагам, ощущая её шершавость под пальцами.

— Они не согласятся, — сказал тихо, но чётко, — Или согласятся, но не все, а этого мне будет очень мало. Но на уговоры, на дискуссии, на попытки доказать математическую вероятность успеха уйдут недели. А потом ещё столько же на преодоление старых обид, амбиций и страха. А у нас нет этого времени.

Император нахмурился. Он уловил новый тон в моем голосе — не расчёт стратега, а холодную решимость палача, занёсшего топор над чужой головой.

— Мне не нравится твой тон, Марк. Что ты хочешь этис сказать?

Я поднял на него взгляд, стараясь быть максимально откровенным. Настолько, насколько это было возможно, не раскрывая самой чудовищной сердцевины моего плана.

— Я говорю о том, что мы не будем спрашивать их разрешения… Государь.

В комнате снова стало тихо. Император замер, его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах вспыхнуло и погасло что-то — удивление, отторжение, а затем — быстрое осмысление.

— Повтори, — его голос потерял всякую теплоту, вновь став плоским и… опасным.

— Мы не будем спрашивать их мнения, Александр, — я не отвёл глаз, — Не в этот раз. Мы не можем себе этого позволить. Когда ты собираешь армию для последнего шанса, ты не устраиваешь голосование среди солдат, брать ли им в руки оружие, или нет. Ты отдаёшь приказ. То, что я предлагаю — наше оружие. Маги в списке — его части. Критические, незаменимые части. Их воля, их согласие… это роскошь, на которую у мира нет ресурсов. И времени тоже нет, как я уже сказал.

— Ты говоришь о… принуждении? — Он произнес слово без эмоций, но воздух в кабинете сгустился, зарядившись напряжением. Сила, дремавшая в Императоре, проснулась и насторожилась, как зверь, — О том, чтобы силой загнать величайших магов планеты в твой круг и выжать из них все соки, против их желания? Ты понимаешь, что это не просто преступление? Это… кощунство! Ты уничтожишь не только их силу. Ты убье́шь саму идею, ради которой мы боремся! Идею выбора, человечности!

— Человечность проигрывает! — мой голос чуть сорвался, и в нём прорвалась та самая горечь, что копилась месяцами, — Она проиграла в Марракеше, когда люди шли в лиловый туман, прельщенные снами! Она проиграла в Тегеране, когда сосед начал стрелять в соседа из-за шёпота в водосточных трубах! В Америке, в Австралии, в Африке и Индонезии! «Шестёрка» выигрывает именно потому, что использует нашу человечность — наши страхи, наши надежды, нашу потребность в выборе! — против нас. А мы всё ещё пытаемся играть по правилам, которые уже давно не работают!

Я с силой ткнул пальцем в одну из сводок.

— Ты сам только что сказал: пора стать мечом, а не щитом! Меч не спрашивает разрешения! Он режет, когда им управляют! И ты сказал, что готов стать этим мечом! А я… Я готов быть тем, кто направляет удар. Но для этого лезвие должно быть цельным. Без трещин, без сомнений! Если один из нас в последний момент дрогнет — всё рухнет. Я не могу этого допустить. Не для того я столько раз жертвовал собой, сначала защищая твой сувернитет от еретиков и чернокнижников, затем спасал мир от Ур-Намму, чтобы сейчас проиграть просто из-за каких-то принципов!

Император молчал. Его лицо было каменным, но я видел, как в его глазах идет борьба. Борьба правителя, привыкшего к хоть какой-то легитимности, даже в отчаянии — и стратега, видящего безвыходность. Он медленно поднялся и вновь подошёл к окну.

— Ты все уже решил. Да? — спросил он, глядя в щели ставень. В его голосе не было гнева. Была усталая констатация факта, — Ты пришёл не советоваться, не спрашивать моего разрешения. Ты пришел предупредить…

— Я пришел заручиться твоим пониманием, — поправил его я, — Твоей поддержкой! Да, мы их обманем! Объявим всеобщий сбор, расскажем, что у нас появилось оружие — хотя это даже ложью не будет! Просто им незачем знать, какое именно это оружие! И ты убедишь их, что мы собираемся дать победный бой!

Император резко обернулся.

— Ты используешь меня. Как приманку! Чтобы заманить в ловушку сильнейших магов планеты!

— Да, — без обиняков согласился я, — Твой авторитет и пример — единственное, что заставит их выступить вместе, отложив подозрения. Твое присутствие на фронте, в центре боя, успокоит их! Они поверят в это — потому что хотят верить.

— А потом ты… что? Обездвижишь их? Одурманишь? — В голосе Александра прозвучала откровенная горечь.

— Я сделаю так, чтобы они выполнили свою роль, — уклончиво ответил я, — Безболезненно, без страданий! Они даже не поймут, что произошло, пока не очнутся… другими.

— Или не очнутся вовсе…

— Александр, — я вздохнул, — Я жертвовал собой огромное количество раз — ради Империи, ради мира. И никогда передо мной не вставал вопрос о том, делать это, или нет, и каким способом я должен победить. Я хочу, чтобы мы выжили — точка. Но в этот раз я не справлюсь один, и говорю об этом открыто. Прошу помощи! И если ты мне её не окажешь… Если я не реализую то, что должен — мы проиграем. Мы оба это знаем.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, и я видел, как в нём гаснет последняя искра надежды на «чистую» победу. Ту, где герои жертвуют собой сознательно и доблестно.

Я предлагал ему грязную, подлую победу мясника…

— Ты станешь для них худшим монстром, чем «Шестерка», — наконец выдохнул Государь.

Но это не было осуждением. Это был приговор.

— Возможно, — я кивнул, — Но я стану монстром, который спасет мир! Они простят меня или проклянут — это будет уже их проблема. Проблема живых. У меня же иная задача — обеспечить им право на эту проблему. Потому что, Александр…

Я замолчал на несколько мгновений — слова застряли в горле:

— … Потому что все мои расчёты показывают, что я не выживу.

Император снова отвернулся к окну, за которым был его гибнущий мир.

И на этот раз его борьба была короткой. Стратег победил правителя.

— Я… не одобряю этого, Марк, — сказал он тихо, но чётко, — Это предательство самого духа того, за что мы сражаемся. Но… — он сделал паузу, и его плечи слегка опустились, — Но т прав, я не вижу иного пути. И я не смогу тебя остановить. Даже если бы захотел… Ты зашел слишком далеко. Думаю, пойди я прямо сейчас против тебя — ты мог бы меня одолеть этой своей Пустотой, и всё равно провернуть свой ритуал… И ты прав — времени у нас нет. На уговоры… нет времени.

Он обернулся, и в его взгляде уже не было ни удивления, ни озадаченности. Была лишь тяжёлая решимость.

— Делай что должен. Я обеспечу участие сильнейших в твоей… Атаке. Но, Марк… — он сделал шаг ко мне, и его голос стал ледяным, как сталь, — Если ты хоть в чём-то ошибся… если этот твой «последний шанс» окажется лишь собственной игрой, или бессмысленной бойней лучших из нас… Я найду тебя. В любом обличье, в любой пустоте. И мы сведем последние счеты. Лично.

Это не была угроза. Это было обещание. И в нем была своя, мрачная честность.

— Договорились, — я кивнул, не испытывая страха, — Начинай переговоры, Государь. У нас неделя на подготовку — потом станет поздно.

Я сделал это… Убедил важнейшего человека Империи пожертвовать собой, и убедил его помочь мне пожертвовать сильнейшими из оставшихся магов планеты.

Дерьмо космочервей… Как же гадко на душе оттого, что всё это — лишь часть моего плана, а не его финал… И как же хорошо, что Государь не узнает о том, каким именно образом я задумал победить…

— Александр, — назвал я его по имени, встав из-за стола.

Он обернулся.

— Что?

— Спасибо. За доверие, которого я не заслуживаю. За готовность разделить бремя. За то, что не стал мешать. За всё. Ты… Лучший Император, которого только может пожелать государство.

Он смотрел на меня несколько секунд, и в его усталых глазах мелькнуло что-то сложное. Что-то, что могло бы стать улыбкой, слезой или проклятием в иных обстоятельствах.

Я не сразу понял, что это было простое понимание.

— Не благодари, Марк, — ответил он, — Мы не делаем доброе дело. Мы совершаем необходимое зло. Думаю, благодарность здесь неуместна. Просто… сделай так, чтобы это сработало. Чтобы когда-нибудь, если кто-то будет писать историю этих дней, в ней было что-то кроме описания нашего конца.

Я кивнул, открыл дверь и вышел в сумрак коридора.

Глава 16 Тепло, что дает жизнь

20 января 2042 года.

В истории человечества никогда не было такой мобилизации.

Это даже подготовкой к войне назвать было нельзя — скорее, это был последний, судорожный вздох цивилизации, собирающей все свои силы в один гигантский кулак.

Войска «Пангеи» отходили с сотен километров укреплённых линий, оставляя позиции, которые удерживали месяцами. Это был чудовищный риск — «Шестёрка» могла хлынуть в образовавшиеся бреши, как вода в трюм тонущего корабля.

Но мы больше не могли позволить себе роскошь растянутой обороны. Каждый солдат, каждый маг, каждый артефакт был нужен в восьми точках — восьми гигантских, пульсирующих язвах на теле планеты, где активность «Шестёрки» достигала критической массы.

На севере, по замёрзшему шельфу Карского моря, шли колонны имперских «Витязей». Не десятки — сотни. Тяжёлые, угловатые экзоскелеты, покрашенные в матово-белый камуфляж, ползли по льду, оставляя за собой тёмные шрамы. Над ними парили, как хищные птицы, АВИ с усиленными ледовыми рунами на крыльях. Их задача — дойти до Таймыра. До нового «узла», что вырос на месте озера.

На юге, в пыльных коридорах Загроса, неподалёку от Багдада, разворачивалась другая картина. Там не было грохота техники — лишь тишина, нарушаемая шёпотом заклинаний и скрипом кожаных сандалий по камню. Легионы жрецов-геомантов Эмиратов шли в горы. Они несли с собой тяжёлые цилиндры из чёрного базальта — «Песчаные сердца», артефакты, способные на время усыпить геомагнитное поле, лишить «Шестёрку» её связи с литосферой.

Но для их активации нужна была кровь — не символическая, а настоящая. Личная кровь мага, вплетающего свою душу в камень… Легионы шли на верную гибель, и знали это. Их лица на последних переданных фотографиях были спокойны, как у людей, уже пересекших реку смерти и заплативших Харону последнюю дань…

Тем временем в Европе шла настоящая гонка со временем.

«Шестёрка» продолжала применять там тактику «сонного тумана». Целые регионы погружались в анабиоз, население превращалось в пассивные антенны, излучающие лиловый сигнал, который разъедал реальность, как кислота. Немецкие, итальянские и французские маги пытались создать «контрчастоту» — звуковой купол, который мог бы изолировать заражённые зоны и позволить войскам укрепиться вокруг Рима, Парижа и Берлина.

Для этого им пришлось задействовать древние мегалиты. Я видел кадры, как седовласые архимаги, облачённые в простые серые мантии, стояли у исполинских камней, и из их Искр вырывались золотистые волны, сталкивающиеся с наступающей лиловой мглой. Каждый день такой работы стоил им нескольких лет жизни. Некоторые падали замертво прямо у камней, превращаясь в высохшие мумии, но их место тут же занимали следующие.

На границах Нефритовой Империи, «Шестёрка» снова применила нечто новое. Она не атаковала — она предлагала. Из зон заражения шли сигналы. Чистые, красивые голоса, обещавшие покой, единство, конец одиночеству и боли. И люди — измученные, отчаявшиеся беженцы, а иногда и целые подразделения солдат — начинали слышать их. Они бросали оружие и шли навстречу лиловому сиянию, как мотыльки на огонь.

Психо-резонансное заражение на уровне базовых инстинктов…

Против этого работали китайские маги-даосы, практикующие «искусство пустоты сердца». Они создавали зоны «тишины», где эмоции гасли, а соблазнительные голоса превращались в бессмысленный шум. Но цена была чудовищна — сами маги, подавляя эмоции врага, подавляли и свои. Они выходили из медитаций с лицами, лишёнными всякой экспрессии, с глазами, похожими на гладкие камни. Они переставали быть людьми, становясь живыми инструментами, человеческими буферами против вторжения чужой воли.

Но чтобы стянуть войска к Гуанчжоу и Хабаровску требовалось время — и кому-то приходилось жертвовать собой…

Гибралтарский пролив готовились оборонять объёдинённые войска Испании и Египетской деспотии — туда стянули огромные силы, и со спутниковых снимков этот участок карты напоминал огромный муравейник.

Сражаться там собирались не только маги и люди — а вообще все, кто хоть как-то мог держать оружие.

Впрочем, в добровольцах недостатка не было ни в одной стране — после обращения Императора к миру и его пламенной речи об «общем ударе в сердце тьмы».

В небе, на орбите, шла своя, невидимая война.

«Шестёрка» пыталась глушить остатки наших каналов связи, подменять приказы, вбрасывать в сети вирусы, которые заставляли технику стрелять по своим. Наши маги, хакеры и операторы пси-прикрытия работали на износ…

Это была не просто подготовка к битве — это было самоубийственное напряжение каждой мышцы, каждого нерва, каждого кванта магической энергии, что ещё оставался у человечества! Все эти армии, эти маги, эти артефакты — всё стягивалось к восьми точкам, словно кровь к сердцу перед его последним ударом.

И туда же через два дня должны были прибыть они — оставшиеся правители нашего мира.

Император Александр на Таймыр, чтобы лично повести колонну «Витязей» сквозь бушующую кристаллическую бурю. Император Нефритовой Империи Лю Цзиньлун, своим дыханием способный поддержать поле «бесстрастия» на километры вокруг. Султан аль-Рашид, молящийся в эпицентре «сонного тумана», разрывая морок. Египетский деспот, Европейские лидеры — все должны были ударить сообща, в один момент…

Они согласились повести свои народы в последний бой. Не из бункеров, не по каналам связи — идя впереди, принимая на себя первый, самый страшный удар. Потому что только их личная сила, их авторитет, их воля — могли хоть как-то уравновесить чудовищное давление «Шестёрки»!..

Так думали все остальные, по-крайней мере…

Тот же день, поместье Апостоловых, Подмосковье.

В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены библиотеки. Пахло воском, старыми книгами, яблочной пастилой, которую Илона любила пить с чаем, и её духами — лёгкими, цветочными.

Это был остров. Последний остров нормальности в мире, который сходил с ума.

Я сидел в глубоком кресле у огня, а Илона стояла у окна, спиной ко мне, смотря в чёрное, звёздное небо. На ней был тёплый, безразмерный шерстяной свитер, а волосы, распущенные по плечам, казались в свете камина жидкой медью.

Она была красива… Невероятно красива! Каждый раз, глядя на неё, я чувствовал странный, сжимающий сердце восторг — восторг от того, что в этой чудовищной, тёмной вселенной безумия мне удалось отыскать такую точку света.

— Ты не должен идти один, — произнесла жена тихо, не оборачиваясь. Её голос был ровным, но в нём звучала сталь. Сталь, которую я ощутил с первой нашей встречи, — Я восстановила силы и уже не та беспомощная девчонка, что раньше! Мы всегда были сильнее вместе…

Я вздохнул. Дерьмо космочервей… Знал же, что этот разговор неизбежен…

— Илона, — начал я мягко, — Там, куда я иду, не будет места ни для кого — даже для тебя. Там не будет битвы в привычном смысле. Это… другая война. Война на уровне принципов. Ты не сможешь защитить меня от чужой идеи.

Она резко обернулась. Её золотые глаза полыхнули таким огнём, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Значит, я буду рядом! Буду прикрывать тебя от тех, кто попробует помешать! От этих… одержимых, кристаллов, чего угодно! Я не позволю тебе нести это бремя в одиночку!

— А Дима? — спросил я тихо.

Илона хотела что-то ответить, но замерла, и её губы дрогнули. Она посмотрела на дверь, за которой, дальше по коридору, в своей комнате, спал наш шестилетний сын.

Дмитрий. Наше с ней самое прекрасное чудо.

— Он… — начала жена, и её голос впервые дал трещину, — Он…

— Он останется один, если мы оба не вернёмся, — закончил я, вставая и подходя к окну, чтобы стоять рядом с Илоной, — Он останется в мире, где не будет ни тебя, ни меня. Только лиловый туман и тишина. Или…

— … или, если я проиграю — он будет в безопасности. С тобой. В месте, где «Шестёрка» его не достанет.

Илона посмотрела на меня так, словно не желала слушать — но и остановить меня она не могла.

— Наш пространственный тайник, — прошептал я, — Ты мне обещала, дорогая… Он автономен. Цикл регенерации воздуха, воды, синтез пищи… Там есть библиотека, семена, архив культурных данных. Он огромен, мы с тобой… МЫ с тобой построили целый маленький мир… И в него нельзя проникнуть, кроме как по приглашению. Тысяча человек смогут прожить там… около ста лет, полагаю. В полной изоляции. Вне потока времени этого мира.

Я видел, как по её лицу пробегают тени — понимание, ужас, горечь.

— Неужели ты, Апостолов, — она больно ткнула меня пальцем в грудь, — Думаешь, что мы сбежим, как крысы, в нору, пока мир сгорает дотла⁈

— Я бы хотел, чтобы вы выжили, — поправил я, — Если всё пойдёт не так. Если я… не справлюсь. Ты, Дима, может быть, ещё кто-то. Те, кого ты сможешь взять с собой. Врачи, учителя, дети. Семена нового человечества, спрятанные в складке реальности. Это не бегство, Илона. Это страховка. Последняя…

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная слеза, блеснув в огне камина.

— Я не хочу этого, — выдохнула она, открывая глаза. И слёз в них уже не было, — Я не хочу прятаться сто лет в консервной банке! Я не хочу, чтобы мой сын рос, не видя солнца! И я… я не хочу жить в мире, где тебя нет.

Она шагнула ко мне и схватила меня за рукава, её пальцы с силой впились в ткань.

— Ты всегда находил выход, Марк! Всегда! Когда все считали тебя монстром — ты стал щитом, защитником Империи! Когда Ур-Намму казался непобедимым — ты уничтожил его! Ты — тот, кто ломает правила! Так сломай и эти! Победи! Победи и вернись к нам!

В её голосе не было просьбы. Это был приказ, требование.

Молитва, вывернутая наизнанку…

И в этот миг я почувствовал не боль и не страх, а что-то совершенно иное. Тёплый, живительный взрыв где-то в глубине себя.

Любовь. Безумная, нелогичная, дикая радость от того, что эта женщина, встреченная мной в этом крошечном, отсталом мирке, верит в меня больше, чем я сам.

Что она готова тащить меня назад даже из небытия.

Я не сдержал улыбки.

— Ну вот, — сказал я, кладя свою ладонь поверх её сжатого кулака, — Теперь мне точно ничего не остаётся. Если я проиграю и не вернусь, ты, я чувствую, достанешь меня даже с того света. Устроишь скандал Харону, выбьешь дверь в царство мёртвых… Стыдно будет перед всеми богами, старыми и новыми…

Она тоже хихикнула, совсем как девчонка, и прижалась лбом к моей груди.

— Точно, — прошептала жена в ткань моего свитера, — Точно достану, Апостолов! Так что даже не думай погибать, понял⁈ Ты должен победить. Потому что я не собираюсь сто лет сидеть в твоей дурацкой консервной банке. Я собираюсь встретить старость с тобой здесь, у этого камина. А Дима… он должен прожить настоящую жизнь…

Я обнял её, чувствуя, как её тело, обычно такое собранное и сильное, сейчас мелко дрожит.

Слова закончились, и остались только прикосновения. Они говорили громче, чем любые клятвы. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены и потолок длинные, пляшущие тени, и комната погрузилась в тёплый, интимный полумрак.

Я провёл ладонью по её щеке, почувствовав под пальцами тепло кожи и влагу от невысохших слез. Она прикрыла глаза, прижалась губами к моей ладони, а затем расстегнула пуговицы на моём свитере. Её пальцы были тёплыми и чуть дрожащими, но движения — уверенными.

Я помог ей, сбросив ткань на пол, потом помог и с её свитером. Под ним оказалась простая льняная рубашка. Я наклонился и приник губами к яремной впадине у основания шеи Илоны, чувствуя под губами быстрый, живой пульс.

Она вздохнула, запрокинув голову, и её пальцы впились в мои волосы.

Мы не спешили — не сегодня. Я целовал её плечи, медленно стягивая с них ткань рубашки. Её руки скользнули по моей спине, исследуя напряжённые мышцы, старые шрамы, оставленные людьми, тварями, магией и сталью.

Мы опустились на толстый ковёр перед камином.

Я покрыл её тело поцелуями: грудь, где кожа была особенно нежной, ребра, живот. Она вздрагивала, когда мои губы касались особенно чувствительных мест, её дыхание сбивалось, становилось прерывистым. Руки Илоны блуждали по моей спине, плечам, шее, то лаская, то впиваясь ногтями в моменты особо острого ощущения.

Я вошёл в неё, и мы оба замерли на секунду. Илона обвила меня ногами, притянула глубже, и тихий стон, вырвавшийся из её горла, был полон желания…

А дальше… Дальше уже не было места мыслям. Только ритм — медленный, глубокий, вымеренный. Мы двигались в унисон, я чувствовал, как её тело отвечает мне, как напрягаются мышцы её живота, как её бёдра встречают мои толчки. Её ногти впивались мне в плечи, оставляя метки, которые, я знал, будут болеть завтра.

Хорошая боль… Боль, напоминающая о жизни. Я наклонился, чтобы поймать её губы в поцелуе. Он был солёным — от её слез, от нашего пота — и бесконечно сладким.

А затем мир взорвался, накрыл нас волной, заставив тела содрогнуться в немом крике. Илона зажмурилась, а через мгновение, следуя за ней, отдался и я, позволив волне тепла и пустотного блаженства смыть на миг все мысли, все страхи, всё, кроме ощущения её тела подо мной и её горячего дыхания на своей шее.

Мы лежали ещё долго, не двигаясь. Пот стекал по моей спине, её грудь быстро вздымалась под моей ладонью. Жар от камина становился приятным, обволакивающим. Я перевернулся на бок, удерживая её близко к себе, и она прижалась щекой к моему плечу…. И очень скоро уснула…

Тепло от камина и от тела Илоны ещё оставалось в моём теле, но в сердце уже поселилась тихая, неотступная тяжесть. Я осторожно высвободился из объятий жены — она лишь вздохнула во сне и прижалась к подушке — подхватил разбросанную одежду и облачился в неё уже у двери.

Тихими шагами я вышел в коридор. Дом спал. Лишь половицы под ногами издавали еле слышный скрип, знакомый, как собственное дыхание.

Я подошёл к двери в комнату Димы, приоткрыл её без звука.

Ночник в виде улыбающейся луны отбрасывал на стены мягкий голубоватый свет. В кровати, под одеялом с вышитыми звёздами, лежал мой сын. Его глаза были открыты. Он смотрел в потолок, и в его взгляде не было сонной затуманенности. Была какая-то недетская, сосредоточенная ясность.

— Папа? — тихо позвал он, повернув голову. Его голос, ещё тонкий и высокий, прозвучал в тишине комнаты как колокольчик.

— Ты чего не спишь, командир? — так же тихо спросил я, подходя и садясь на край его кровати.

— Не хочу, — просто ответил он. Потом помолчал, — Ты опять уезжаешь. Надолго?

Меня будто пронзило острое лезвие.

Он не спрашивал «куда». Он уже знал. Или догадывался. Или привык…

Война давно перестала быть абстракцией даже для него. Он слышал обрывки разговоров, видел, как мама иногда плачет, когда думает, что её никто не видит.

— На некоторое время, — осторожно сказал я, проводя рукой по его тёмным, таким похожим на мои, волосам.

— Мы потом увидимся? — спросил он, глядя прямо мне в глаза.

Забавно, но во взгляде сына не было страха — разве что, потребность в правде. Настоящей, без скидок на возраст.

И вот что я мог ему сказать? Что «всё будет хорошо»? Он был слишком умен для таких пустых слов. Он был сыном Илоны и моим, и умел определять ложь на счёт «раз».

— Да, — сказал я твёрдо, глядя в эти свои же, только детские, глаза, — Однозначно увидимся. Я обещаю.

Он задумчиво кивнул, как будто взвешивая мои слова на невидимых весах.

— Я верю. Потому что ты не такой, как другие.

Я улыбнулся. Это прозвучало не как детская фраза, а как констатация факта.

— А какой? — спросил я, по-прежнему улыбаясь.

Дима немного поморщился, пытаясь подобрать слова.

— Ну… Мама светится изнутри. Тётя Маша — холодная, как лёд и вода, но спокойная. Дядя Руслан… Он тёмный и колючий, и у него внутри… Болит как будто. У тёти Ани музыка внутри всегда играет… А ты… — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была растерянность человека, видящего сложную картину, которую не может описать, — Ты другой. Внутри другой.

— Вот как?

На этот раз улыбка на моём лице была не настоящей. Я вдруг понял, что мой сын может читать внутреннюю суть мага — в шесть лет! И что же, интересно, он увидел во мне?..

— У тебя… есть другая сила. Не такая, как у них всех. Не знаю, она как будто… старая. Очень-очень старая! И большая. Очень-очень большая! И в твоей голове… там есть картинки, которые не наши. Люди, которых я не знаю. И звёзды… другие звёзды, которых у нас на небе нет.

У меня по спине пробежал лёд.

Это совершенно точно не было детской фантазией.

Он видел! Видел то, что скрыто за пеленой моего нынешнего тела и личности. Видел след божественной искры, память Маркелия А'Стара, разбросанную по глубинам моей души!

Дерьмо космочервей! Мой сын обладал каким-то внутренним, неиспорченным зрением, которое проникало сквозь все маски! А я и не знал…

— А кто-то знает, что ты так видишь… «Внутрь» человека?

— Не, — Дима тряхнул головой, — Я никому не говорил.

— А про меня… Тебе мама говорила что-нибудь?

Дима снова отрицательно помотал головой.

— Нет. Я сам всегда знал. С тех пор, как себя помню. Просто… не понимал, что это, — Он помолчал, а потом задал вопрос, который, видимо, копил в себе годами, но боялся произнести, Пап… а кто ты такой? По правде?

Я смотрел на его серьёзное личико, на его широко открытые глаза, полные доверия, и… Что-то во мне дрогнуло и рассыпалось. Все стены, все защиты, вся осторожность.

Передо мной был не просто мой сын. Он был частью меня. Частью той самой старой, чужой души, что нашла здесь, в этом мире, своё продолжение. И он имел право знать правду.

В конце-концов — Илона же знает. Рано или поздно она бы ему рассказала, даже если бы я погиб. И, быть может, это мой последний разговор с сыном…

Я медленно вздохнул, и наклонился ближе к сыну:

— Ну что же, раз уж ты такой умный и догадливый, и всё про всех видишь… Давай-ка я и правда расскажу тебе, кто твой папа на самом деле. Но только чур — это должен быть наш с тобой самый главный секрет. Самый-самый. И ты никому об этом не расскажешь. Ладно?

Его глаза загорелись не детским любопытством, а чем-то более глубоким — жаждой знания, которая была ему не по возрасту.

Дима торжественно кивнул.

— Клянусь, — прошептал он.

Глава 17 Прощание

22 января 2042 года. Военный аэродром под Москвой.

Глубокая зимняя ночь уступала место морозному, пасмурному утру. Холодный ветер нёс с собой запах авиационного топлива, снежной пыли и металла. Взлётная полоса и здания освещались резким светом прожекторов. Передо мной стоял гудящий двигателями реактивный АВИ «Ворон», который техники готовили к дальнему путешествию.

На обшивке, нахохлившись (странно, им же холод не страшен?) сидели Мунин и Хугин, мои верные вороны.

Мунина удалось откачать только сейчас, и он, явно недовольный тем, что пропустил всё веселье, рвался в драку против тех, кто нанёс ему «со-КАРРР-рушительное» поражение, как сказал сам маледикт. Хугин же после долгого отсутствия, восстановил силы сам — и молча был готов исполнять любые мои приказы.

Я услышал за спиной шаги и перевёл взгляд с воронов на три приближающиеся фигуры

Первым ко мне шагнул Арс.

Он был таким же, каким я запомнил его с первой нашей встречи — широкий в кости, с лицом, словно вырубленным топором из сибирской лиственницы. На нём был потёртый чёрный плащ, под которым угадывались контуры тяжёлого тактического жилета. Мы молча обнялись, затем встали друг напротив друга, и тёмные, глубоко посаженные глаза друга изучали моё лицо, будто пытаясь запечатлеть его на случай, если он больше никогда меня не увидит.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросил он.

— Ещё бы, — усмехнулся я, — Львов хотел тебя «воспитать» в коридоре «Арканума», в день поступления. Пытался прочесть лекцию о месте деревенщины в иерархии и сломал один из чароитов.

На лице Арса дрогнул едва заметный мускул — что-то вроде улыбки.

— А ты подошёл и так просто осадил его… Все боялись этого говнюка — кроме тебя… Ты ведь даже не оскорбил его тогда, просто за секунду заставил всех увидеть его истинное лицо… Что он тогда сказал?

— «Тут слишком сильно пахнет навозом».

— А ты посоветовал ему почистить подошвы, — тихо рассмеялся Арс, — Ты вступился за чужого. С тех пор… С тех пор ты постоянно это делал. Хоть и старался, чтобы казалось, что ты засранец, который себе на уме — я-то сразу понял… Тебе не всё равно. На других людей. И ты раз за разом это доказываешь.

У меня в горле вдруг встал ком. Арс никогда не говорил лишнего. Каждое его слово было выверено, как удар боевого молота — и сейчас этот молот попал по моим чувствам.

Дерьмо космочервей…

— Я хочу идти с тобой, — сказал Кабанов прямо, без обиняков, — Куда бы ты ни шёл.

Я покачал головой, чувствуя, как холодный ветер пробирается под воротник куртки.

— Нет, брат, не в этот раз. Туда, куда я направляюсь… Там не поможет ни твоя сила, ни стойкость. Там нет врага, в которого можно ударить. Там есть только… идея. И против идеи можно выставить только другую идею. А это — моя работа. Моё проклятие и мой дар.

Он смотрел на меня долго, будто проверяя на прочность мою решимость. Потом медленно кивнул. Это был не кивок согласия — скорее, принятия.

Принятия моей воли, как когда-то я принял его право быть собой.

— Тогда возвращайся, — произнёс Арс. Его рука сжала моё предплечье с силой, способной сломать кость, — Возвращайся живым. Или я найду тебя даже в этой твоей Пустоте и вытащу за шкирку обратно. Понял?

— Понял, — рассмеялся я.

Он отпустил мою руку, отступил на шаг и ударил кулаком по груди, там где бьётся сердце. Я ответил тем же.

Закатив глаза, Арса бесцеремонно отпихнула (попыталась это сделать) Аня и оказалась передо мной.

Она выглядела хрупкой призрачной тенью на фоне светлеющего неба и стального корпуса АВИ. На ней был длинный, не по сезону лёгкий плащ, на спине висела подаренная мной артефактная гитара.

— Ну что, герой, — начала она с привычной, чуть хрипловатой иронией в голосе. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получилась лишь грустная гримаса, — Опять спасаешь мир? Должен же кто-то, да? А то все эти императоры да архимаги только и умеют, что совещания проводить.

— Кто-то должен, — согласился я, решив поддержать эту игру.

— Знаешь, когда-нибудь про тебя напишут рок-оперу, — она сделала паузу, глядя куда-то мимо меня, — Или симфонию с Императорским хором. И обязательно будет партия для электрогитары с дисторшном! Потому что классическим оркестром такую жизнь не передать. Слишком много… диссонанса. Знаешь, я, наверное, и сама её напишу. Если выживу.

Она замолчала. Ветер выл в растяжках антенн, и странным образом этот звук был похож на звук огромной гигантской струны.

— Я буду скучать по… По нам, Марк, — её голос внезапно стал тихим, без единой ноты шутки, — По тому, как ты слушал мою игру. По нашим тусовкам времён «Арканума». По всем этим грёбаным вылазкам в Урочище, по праздникам, которые мы отмечали… По всему.

Она быстро провела тыльной стороной ладони по глазам. Но я всё равно увидел, как на её ресницах повисла одна-единственная, крошечная, бриллиантовая слеза. Она поймала мой взгляд и фыркнула, пытаясь вернуть себе маску ироничности.

— Проклятье, Апостолов, смотри, до чего ты меня довёл! — Она шагнула вперёд и, неожиданно резко, обняла меня. Её тело было тонким и тёплым, а пальцы впились в спину с силой, которой я от неё не ждал. Она прошептала мне на ухо, и её дыхание пахло мятой и чем-то горьким, как полынь, — Ты должен вернуться. Обещай, сволочь!

— Я постараюсь, Аня.

Она оторвалась от меня, резко кивнула и, не оглядываясь, пошла прочь, высоко подняв голову. Но её плечи слегка подрагивали.

Осталась Маша.

Она стояла чуть в стороне, как будто не решаясь приблизиться. Её пальцы нервно перебирали прядь длинных золотистых волос. На её обычно холодном, отстранённом лице читалась неловкость, почти смущение. Подаренный мной дракончик, её вечный спутник, не вился вокруг, а кружил где-то в небе, будто не решаясь лезть в наш разговор.

— Маша? — позвал я.

Она вздрогнула и медленно подошла. Между нами повисло тяжёлое, неловкое молчание.

— Я… не знаю, что сказать, Марк, — наконец проговорила она. Её голос был тихим, как шелест льда по стеклу, — «Удачи» звучит глупо. «Возвращайся» — банально, и так понятно, что все мы хотим этого…

— Тогда ничего не говори, — предложил я.

Она покачала головой, и её взгляд упал куда-то мне на грудь, избегая встречи с глазами.

— Знаешь, иногда… — она замялась, и её щёки покрыл лёгкий, несвойственный ей румянец, — Иногда я думаю о том времени в «Аркануме». О том, как ты… ну, пытался. Подкатывал… О нашей первой встрече в том кафе…

— «У Мишки», — хмыкнул я, — Да-а… Тогда я был навязчивым и нелепым.

— Это неправда, — улыбнулась она, наконец подняв на меня синие, как горное озеро, глаза. Но в них плескалось не веселье, а странная смесь грусти и сожаления, — Ты был… непосредственным, раздолбайски непосредственным! И… Живым. И слишком сложным. Я боялась всего этого. Мне было проще со льдом и водой, и своими картинами. С решением родителей, которые устраивали для меня династический брак с идеальным кандидатом…

— Интересно, где он сейчас?

Маша фыркнула, сделала шаг ближе, и между нами осталось лишь несколько сантиметров ледяного воздуха.

— Понятия не имею… Но знаешь… С тех пор, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь вой ветра, — Я ведь так и не встретила ни одного мужчины… Ни одного, кто был бы… хотя бы отдалённо похож на тебя. И теперь мне кажется, что я… упустила что-то. Не тебя, может быть. А шанс.

Она резко выдохнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара.

— Вот и всё, что я хотела сказать. Глупости. Забудь.

Но я не мог забыть. Это была ещё одна ниточка, ещё один якорь в мире, который я покидал. Не любовь, не страсть. Сожаление. Горький привкус неслучившегося…

— Это не глупости, Маша, — сказал я искренне, и обнял её, — Спасибо. За то, что сказала. И эй — не вздумай считать, что что-то упустила и всё кончено! Ничего подобного! Ты же невероятная!

Она тихо рассмеялась, обняла меня в ответ, и тут же отстранилась.

— Прощай, Марк, — бросила она через плечо и пошла вслед за уходящими фигурам Арса и Ани, не оглядываясь.

Покинув полосу, я направился к группе бронированных «Уралов», где кипела последняя подготовка к отправке на фронт. Возле одного из них, куря свои вонючие сигареты и поправляя снаряжение, стояли Иван и Игорь.

Увидев меня, Иван широко ухмыльнулся, отбросив окурок.

— Ну наконец-то! Вот он, наш младшенький! — загремел он, хлопнув меня по плечу, — Снова мир спасать собрался, да? Совсем важной птицей стал!

Игорь стоял чуть поодаль, его серьёзное лицо было, как всегда, непроницаемым, но в уголках глаз читалось напряжение.

— В этот раз всего лишь попытаться, — поправил я его.

— Разница-то какая? — Иван махнул рукой, — Главное — пафосно! Чтобы потом в учебниках писали: «И в решающий час барон Апостолов, младший брат славных воинов Ивана и Игоря, совершил…» Ну, там дальше сам придумаешь что-нибудь эпичное.

Шутка была грубоватой, по-солдатски прямой, и от этого — по-настоящему искренней. Это было нормально — так они справлялись, так отодвигали страх куда-то на задворки сознания.

Привыкшие к постоянно гуляющей рядом смерти братья… Ненастоящие — но всё же очень и очень искренние.

— А после, — продолжил Иван, подмигнув, — Когда вся эта канитель закончится, ты обязан явиться в полном здравии. Потому что мы с Игорем уже двадцать одну бутылку старой «Столичной» приготовили.

— Старой⁈ — удивился я.

— Контрабанда, — ухмыльнулся Иван, — Таких с конца двадцатого века не делают!

— Она же давно в отраву превратилась!

— Ну… Вот и узнаем! А если не пойдёт — то ящик «Джека», как страховка! И всё это — только на нас троих. Отмечать будем будем! Дня три, не меньше!

— Три дня — это только разминка, — хрипло добавил Игорь, наконец подойдя ближе. Он на мгновение, сжал мою руку в своей. Его ладонь была шершавой, покрытой мозолями и тонкими шрамами, — Так что не вздумай где-нибудь запропаститься. Без тебя выпить будет не так интересно.

В их глазах, за бравадой, пряталось то же самое, что и у Арса: понимание, что эта миссия — не из тех, откуда возвращаются. И бессильная ярость от того, что они не могут идти со мной…

— Договорились, — сказал я, — Двадцать бутылок «Стоичной» на троих. А если отравимся — ящик «Джека».

Мы обнялись напоследок, и я пошёл дальше.

Неподалёку, в стороне от шума и гама, стоял Григорий Апостолов. Мой «отец». Он был в простом офицерском обмундировании, без знаков различия, и смотрел на меня так, словно видел впервые.

Или в последний раз…

Мне всегда было странно общаться с ним… Между нами лежала пропасть из несказанной правды. Он верил, что я — его плоть и кровь, чудаковатый, страшной силой наделённый сын. И полжизни он меня ненавидел за смерть своей жены…

А я знал, что я — чужак, вселившийся в тело его настоящего сына, который, вероятно, умер, не окажись рядом моя божественная искра. Я украл у него сына. И за годы пытался как-то… компенсировать.

— Марк, — произнёс он, когда я подошёл.

— Отец.

Мы помолчали.

— Знаешь, я… Не всегда знал, что ты… особенный, — начал он, подбирая слова, — С детства я… Ты знаешь, я относился к тебе не так, как отец должен относиться к сыну… И… Я прошу прощения… За это.

— Не стоит, отец. Все мы люди…

— Я ведь был против магии почти всегда… До того, пока она не пробудилась в тебе… Ты… Не такой, как другие маги. Никогда таким не был…. — он вздохнул, и его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились, — Я не всегда понимал тебя. Боялся, честно говоря. Когда тебя объявили врагом Империи… часть меня верила, что так и есть.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни осуждения. Было только сожаление.

— Но потом ты спас нас всех. Снова и снова. И я понял, что ошибался. Не в тебе. В себе. Я пытался втиснуть тебя в рамки того, что понимал. А ты… ты всегда был больше этих рамок.

Он сделал шаг вперёд и положил руку мне на плечо.

— Я горжусь тобой, сын. Горжусь тем, кем ты стал. Человеком, который направил невероятную силу не на разрушение, а на защиту. Даже когда весь мир ополчился против тебя…

В горле у меня снова встал ком.

Да что со мной такое⁈

— И знаешь, — добавил Григорий, и его губы дрогнули в улыбке, — Иногда я ловлю себя на мысли… что хотел бы быть таким же, как ты. Не по силе. По… сути. По этой твоей чёртовой неугасимой воле делать то, что считаешь нужным — даже если это сожжёт тебя дотла.

Он сжал моё плечо и резко отдернул руку, как будто боялся, что эмоции его сломят.

— Возвращайся.

— Постараюсь, отец, — выдавил я.

Он кивнул, резко, по-военному, повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его фигура быстро растворилась в занимающейся метели и потоках марширующих по аэродрому солдат.

Я закрыл глаза на секунду, давая эмоциям осесть, но не прошло и десяти секунд, как из тени ближайшего ангара, сливаясь с ней в своей чёрной, лишённой любых отличий форме, вышел Юсупов.

Когда он приблизился, его глаза, холодные и оценивающие, встретились с моими.

— Марк, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла. Но и враждебности тоже.

— Руслан.

— Всё ещё намерен лезть в самое пекло? — спросил он риторически.

— Альтернатив не вижу.

— Их и нет, — согласился он неожиданно, — Это и есть самое отвратительное. Мы загнаны в угол, и единственный выход — прыжок в пропасть… С тобой в роли парашюта. И в то, что из этой пропасти удастся выбраться я, честно говоря, не особо верю.

— Спасибо за тёплое напутствие, граф Юсупов, — я не смог сдержать усмешки, — И за доверие.

— Доверие здесь ни при чём. Это констатация факта, — Он сделал паузу, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то в прошлое, — Знаешь… Это может прозвучать противоречиво сказанным только что словам, но… Если и есть хоть один шанс из миллиарда… то он у тебя. Я-то знаю это лучше многих.

Он задумчиво покрутил на пальце родовой перстень.

— Когда-то ты вырвал из меня этого червя, духа Распутина. Не просто изгнал — уничтожил его суть, освободив меня от кабалы, в которой я провёл большую часть жизни, — Его голос был ровным, но в нём звучала сталь, закалённая в страдании, — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Дал то, что даже я сам себе дать не мог — чистый лист. И ничего не попросил взамен…

— Почти ничего, — снова усмехнулся я.

Да, наши профессиональные отношения с Русланом были весьма… Странными.

— Поэтому я и говорю: если кто-то и может совершить невозможное, разорвать логику этого безумия — так это ты, Апостолов. Потому что ты уже делал это. Не с миром — с одной искалеченной душой, — Он резко выдохнул, — Так что иди. И сделай это снова. А я… я буду здесь. На случай, если придётся прибирать за тобой.

Это было максимально тёплое прощание, на которое был способен Великий Инквизитор.

— Спасибо, Руслан.

Он лишь хмыкнул и отступил обратно в тень, дав понять, что разговор окончен.

Однако вернуться к «Ворону» не удалось и сейчас — ко мне шли Аврора и Эммерих. На них была форма Пятого Корпуса. Лица, когда-то отмеченные надменностью, пороком и жаждой мести, теперь были спокойны и суровы.

Я улыбнулся, глядя на их приближение — благодаря мне брат с сестрой Каселёвы прошли путь от палачей, посланных убить меня и моих братьев, до тех, кто защищал Империю ценой собственной крови.

— Барон, — произнесла Аврора. Её голос был чистым, без прежней ядовитости.

Эммерих лишь сухо кивнул.

— Что ж… Вижу, и вы решили со мной проститься? Сильно ждёте моего ухода?

— Не сильнее, чем вчера, — философски заметил Эммерих.

— Мы бы хотели пойти с вами, барон, — добавила Аврора.

Я лишь покачал головой.

— Это бессмысленно… Друзья.

Услышав это слово, они удивлённо распахнули глаза. А поднял руки, не произнося заклинаний вслух. Внутри меня сдвинулось, высвободилась тонкая, колючая нить силы — та самая, что десять лет держала их в узде. Я увидел, как оба вздрогнули, почувствовав её движение.

— Клятва, данная под страхом смерти и скреплённая кровью, — произнёс я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко, — Ныне расторгается. Сила, что связывала ваши души с моей волей, разрывается. Вы свободны. От долга. От присяги. От меня.

Я сделал резкий, разрывающий жест руками. В воздухе щёлкнуло, будто лопнула невидимая струна. Аврора ахнула, схватившись за грудь. Эммерих закашлялся, на его лбу выступил пот. Они чувствовали, как что-то тяжёлое и чужое отрывается от самой сердцевины их существования, оставляя после себя странную, зияющую лёгкость…

Они несколько секунд стояли, переводя дыхание. Потом Аврора выпрямилась.

— Спасибо, — сказала она просто, — Спасибо… Марк.

— Теперь вы свободны. Вы доказали, что честь и совесть не пустой звук для вас. Вы защищали меня, вы были верны и… Я очень надеюсь, что я показал вам, насколько приятнее быть «хорошими» людьми.

— Это был… Долгий путь…

— Я не буду просить у вас прощения за десять лет кабалы, — чуть усмехнулся я, — Всё-таки, вы пару раз пытались меня убить… Но надеюсь, что вы не вернётесь к прежней жизни. А теперь… Можете быть свободны. Вы вольны делать то, что хотите, и направляться туда, куда пожелаете.

— Так-то оно так, — прищурилась Аврора, — Но мы не уйдём, барон.

— Не понял? — удивился я.

— Наше место здесь, — добавил Эммерих, — Мы сражались за эту землю. За людей, которых когда-то презирали. Мы искупили часть вины, но не всю. Искупим, только защитив это до конца.

— Мы остаёмся в строю, — закончила Аврора, — Не по вашему приказу — а по собственному выбору.

Я смотрел на них, этих двух сломленных и заново выкованных людей, и чувствовал… Гордость. Они стали теми, кем должны были стать. Не из-под палки, в конце-концов — а потому, что нашли в этом смысл.

— Тогда удачи вам, — сказал я.

Они обменялись со мной последними, короткими кивками и, повернувшись, пошли прочь — к своим новым подразделениям, к своей войне, к своему выбору.

Уже возвращаясь к «Ворону» я увидел, что рядом с ним стоит ещё одна группа. Не солдаты, не маги в полной боевой выкладке, а… люди из другой жизни. Из жизни, которая казалась теперь бесконечно далекой и хрупкой, как сон.

Первой отделилась от них и приблизилась ко мне высокая, стройная фигура в темном плаще с меховым воротником.

Варвара Долгорукая, ну надо-же!

Её черные, как смоль, волосы были убраны в строгую, но изящную прическу, а глаза, цвета янтаря, смотрели на меня с тем же смешением отстраненности и пронзительной ясности, что и много лет назад.

Она пережила падение своего дома, когда её отец и брат подняли мятеж, и вышла сухой из воды — не по счастливой случайности, а потому, что действительно ничего не знала.

А может… Благодаря силе своего дара? Она ведь всегда видела чуть дальше и чуть больше, чем остальные.

— Барон Апостолов, — её голос был низким, мелодичным, и в нем не было ни волнения, ни страха, — Мы с тобой давно не пересекались.

— Княжна, — я кивнул, — Рад тебя видеть… Церемонии нам ни к чему, не первый день знакомы. Жаль, что так давно не виделись…

— Жизни разошлись, — кивнула она, — И у нас не так много времени, так что не будем предаваться воспоминаниям… Скажу лишь вот что, Марк… Ты ведь помнишь, что я дважды видела твою смерть? Четко, ярко… И оба раза ты от неё ушёл.

В её глазах светилось странное любопытство, как у ученого, столкнувшегося с аномалией, нарушающей все законы.

— Не самое лучшее время для подобных речей, — нервно рассмеялся я.

— После того, как ты избежал смерти во второй раз, мои видения почти исчезли. Но недавно… Они вернулись. И я думаю, что дело снова в тебе. В твоей… инаковости. Ты — как свободная переменная в уравнении судьбы.

Я ничего не сказал, просто ждал.

— Вчера у меня было новое видение. И в нём ты снова умер, — выдохнула она, — Но на этот раз… картина была смазанной. Как будто кто-то провел мокрой кистью по еще не высохшей краске. Я видела Пустоту. Видела свет, который гас. И слышала… тишину. Такую тишину, после которой уже ничего не может быть.

Она посмотрела на меня, и в её янтарных глазах впервые за всё время нашего знакомства я увидел не предсказательницу, а женщину, сбитую с толку и напуганную тем, что вышло за рамки её понимания.

— Я не знаю, что это значит, Марк.

Я вздохнул, и моё дыхание превратилось в клубящееся на ветру облако.

— Старуха с косой, видно, настойчивая, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала легкая усмешка, — Но, как говорится, Бог троицу любит. Может, и в третий раз мне удастся её обмануть. Спасибо за предупреждение, Варвара.

Она кивнула, еще раз внимательно, почти по-хозяйски оглядев меня с ног до головы, словно пытаясь запомнить.

— Постарайся, — произнесла она просто, — Мир без тебя… будет куда скучнее и предсказуемее.

Повернувшись, она направилась к зданию аэродрома так же бесшумно, как и появилась.

И сразу же ко мне ломанулась целая делегация из прошлого — люди из «Арканума», Императорской магической академии.

Впереди, с горящим взглядом, шагал Левшов, молодой (десять лет назад) преподаватель артефакторики. Его руки, вечно испачканные магическими реагентами и маслом, теребили край пальто.

— Марк! — заговорил он, не дав мне открыть рот, — Я всегда говорил… у тебя дар! Не к грубой силе, нет! К пониманию сути! Помнишь тот твой первый стабилизатор, который ты собрал из хлама на первом курсе? Все смеялись! А он работал! На двадцать процентов эффективнее стандартного!

Он схватил меня за руку, и его пальцы, цепкие и сильные, сжали её.

— Ты должен вернуться! У меня столько идей… после войны… мы сможем построить новый мир! Без этих проклятых МР-сетей! Настоящую, чистую артефакторику!

— Вы всё так же непосредственны, профессор, — рассмеялся я, пожимая ему руку, — Вернёмся к этому разговору через несколько дней.

Он отошёл, и ко мне направилась Елена Белецкая — всё такая же красивая и подтянутая, с… Кхм… обтянутой латексным костюмом грудью…

Ну что я могу поделать⁈ Выдающиеся у неё формы, а она на них и акцент всё время делает!

— Елена Анатольевна, — кивнул я, — Не ожидал вас тут увидеть.

— Апостолов, — ответила она, — Я… Я горда, что приложила руку к твоему образованию. Хотя иногда мне кажется, что оно тебе не особо-то и было нужно…

— Бросьте, — улыбнулся я, — Именно благодаря вам мы придумали…

Я запнулся, и она грустно улыбнулась.

— То, что вот-вот уничтожит мир?

— Нет, — твёрдо ответил я, — Его уничтожает не МР — его всего лишь используют как инструмент!

— Вот и я себе также говорю… Надеюсь, после… после всего, после победы и твоего возвращения мы сможем развивать технологии и дальше. Правильно…

Она неловко поцеловала меня в щёку, и тоже отошла.

Следом выступил ректор «Арканума», Кощеев Игорь Алексеевич. Его некогда грозная фигура казалась немного ссутулившейся, а в пронзительных глазах читалась усталость, которую не мог скрыть даже его вечный, строгий вид.

— Апостолов, — произнёс он, и в его голосе звучали знакомые, начальственные нотки, — Сколько раз я вызывал тебя в свой кабинет? Сколько раз ты был «на рогах»? Десять? Двадцать? Драки, несанкционированные эксперименты, нарушение устава… — он махнул рукой, — За всё, что только можно представить! Каждый раз я думал — вот он, будущий проблемный элемент. Опасный и неуправляемый!

Он посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. Кощеев улыбался — искренне.

— И ведь я был прав! Ты и стал самым проблемным элементом. Только проблемы ты не создавал, а решал… И они оказались куда больше стен нашего «Арканума». Горжусь тобой, чёрт возьми.

Я пожал ему руку, а потом подошли те, с кем я провел, наверное, самые простые и бесшабашные годы в этой жизни.

Капитан нашей чаробольной команды Серёга Зверев, всё такой же широкоплечий, с медвежьей походкой, но с глубокими шрамами на лице, которых раньше не было. Близнецы Саня и Лёха Рязанцевы, уже не вечно хихикающие сорванцы, а серьёзные мужчины с чуть потухшим огоньком в глазах. Тихий Олег Вещий, который смотрел куда-то сквозь меня, и его взгляд был пустым и далёким. И их — наш — тренер, Вениамин Чехов, которого я когда-то буквально припёр к стенке и заставил взяться за нашу разваленную команду.

— Марк… — начал Серёга, и его голос, обычно такой громовой, дрогнул. Он не знал, что сказать.

Никто из них не знал.

— Ребята, тренер, — я сам нарушил неловкое молчание, — Я… Не ожидал вас тут увидеть. Но чертовски рад этому!

— Мы летим к границе Нефритовой Империи, — пробасил Зверь, — Там нужны все опытные маги…

— Смотрю на тебя и не верю, — хрипло проговорил Чехов, — Парень, который мог часами гонять мяч по полю, не думая ни о чём, кроме гола… И вот он, — Он махнул рукой в сторону «Ворона», — Спасает мир. Охренеть, конечно… Делай, что должен, Марк. Как на поле: видишь цель — иди к ней. Не оглядывайся.

— Если не ты, то кто? — просто сказал Саня Рязанцев, и его брат Лёха молча кивнул, — Фигли… Только ты и создавал нам победы, вот и щас явно сможешь! Ну, кроме того случая в финале, когда за тебя Вещий выступал.

Олег встрепенулся, встретился со мной взглядом, и его пустые глаза на мгновение наполнились живым блеском.

— Да надо бы признаться, наверное, Марк? — усмехнулся он.

— В чём? — не понял Чехов.

— Тогда в финале, когда Марка отстранили, и играл якобы я — на самом деле это всё ещё был Марк. Просто он мороком взял мою личину.

Зверь расхохотался, а вслед за ним — и близнецы. Чехов же покраснел, как рак.

— А мне сказать не могли⁈

— Да теперь-то уже что…

Посмеиваясь, они направились к ангарам.

Последними ко мне подошли двое девушек, казалось, таких разных, но связанных общей памятью о том странном, страшном и в то же время, тёплом Новом годе в поместье Салтыкова на Дальнем Востоке.

Катя Романова, племянница Императора, была бледна. От пухлой девушки не осталось и следа — за последние десять лет она изваяла из себя такую красотку, что любой князь пожелал бы видеть её своей женой. Её изящные черты лица казались выточенными из льда, но в глазах горел огонь.

Впрочем, она уже не была той легкомысленной светской девицей, которую я знал, и которая протолкнула меня в клинику «Тихое место», так сказать, «по блату».

Рядом с ней стояла Аделина Черкасова, бывшая телохранительница Салтыкова. Невысокая, спортивного сложения, с розовыми волосами, собранными в два неизменных хвостика. Она жевала свою вечную розовую жвачку — ни дать ни взять, студентка-неформалка! Но её обычно насмешливый, дерзкий взгляд сейчас был серьёзен.

— Марк, — сказала Катя, и её голос дрогнул, — Позволь пожелать тебе удачи…

— Спасибо, Екатерина, — я чуть склонился и сжал её руку.

— Если… Если встретишь там Салтыкова… — она замялась, — Скажи, что его здесь ждут, ладно? И… Если это возможно…

Она замолчала, но на меня посмотрела Аделина.

— Верни его, Апостолов, — произнесла розоволосая телохранительница, — Или… Добей… Мы не хотим, чтобы он жил в кошмаре…

Катя кивнула мне, Аделина сжала кулак в странном, напоминающем старый спортивный жест, приветствии — и они ушли.

Все прощания были сказаны. Все долги — признаны. Все надежды — возложены.

Оставалось только одно…

Глава 18 Начало конца. Часть 1

22 января 2042 года.

Таймыр. Полярная ночь.

Лёд излучал ядовито-лиловое сияние, превратившим тысячелетнюю мерзлоту в какое-то адское зеркало. Воздух гудел, вибрируя от энергии.

Император Александр V шёл во главе колонны…

На нём был облегчённый, покрытый матовым, поглощающим свет композитом, доспех «Витязя» последней модификации. Но Император не носил шлема. Его лицо, бледное и резкое в призрачном свете, было обращено навстречу надвигающемуся кошмару.

От бывшего озера поднималась структура. Не кристаллическая, как в Исландии — плоть Таймыра была другой. Это были гигантские, пульсирующие бивни из спрессованного льда, почвы и костей поглощённых существ, сплетённые в подобие чудовищного коралла. Из его «пор» сочился лиловый свет и выползали твари.

Тени — бесформенные, текучие сгустки тьмы с адскими точками-глазами.

Изменённые до неузнаваемости люди.

Адские гончие.

Призраки, морозные пауки, заражённые скверной…

Они рванули во все стороны, пытаясь прорвать оцепление.

«Витязи» открыли огонь. Свет импульсных разрядов рвал мглу, плавил лёд, крошил бивни. Маги-геоманты, стоя на коленях прямо на льду, вбивали в него рунические якоря, пытаясь стабилизировать шатающуюся реальность.

А затем из озера, мужду бивней, с утробным рыком, появилось… Нечто…

Огромная паукообразная тварь размером с десятиэтажку медленно поднялась над поверхностью Таймыра, не обращая внимания ни на ракетные удары боевых АВИ, ни на заклинания архимагов класса «Инферно», ни на пульсирующие разрывы самых мощных артефактных бомб, которые активировали лучшие артефакторы Империи.

Огнненный вихрь, расцветший вокруг твари на несколько секунд, схлопнулся, втянулся в неё… И исчез, поглощённый лиловой заразой. А затем тварь шагнула вперёд, одним ударом конечности уничтожив группу из пяти тяжёлых танков…

Александр V поднял руку — и в тот же миг воздух перед ним схлопнулся.

Над ледяной пустошью прокатился глухой, давящий хлопок, после которого на секунду воцарилась абсолютная тишина. Пространство вокруг твари сжалось, почернело, исказило свет…

А затем раздался грохот, и во все стороны брызнули кровавые ошмётки, заполонив всё пространство вокруг…

Одно движение — Императору потребовалось всего одно движение, чтобы уничтожить эту угрозу…

Он опустил руку.

— Вперёд! — Голос Александра, усиленный чарами, прорвал гул битвы, — Сужаем кольцо! Артефакторам приготовиться к закладке энтропийных бомб!

Он сделал шаг. И ещё один. По льду, который теперь трещал не от мороза, а от внутреннего напряжения, к гигантскому, пульсирующему сердцу нового Урочища. За ним, словно оттаявшая после его воли, двинулась стальная лавина «Витязей» и тысячи боевых магов…

Горы Загроса, подступы к Багдаду.

Здесь пахло пылью, кровью и… ладаном.

Арсений Кабанов стоял на уступе скалы. Его чёрный плащ сливался с тенью, лицо было неподвижным. Внизу, в узком ущелье, кипела битва. Легионы эмиратских жрецов, закованные в стёганые, пропитанные артефактными солями доспехи, сражались не с тварями, но с самой землёй.

Камни оживали, сминаясь в каменные кулаки, земля проваливалась под ногами, затягивая людей в жидкую, липкую грязь, насквозь пропитанную лиловым излучением.

Жрецы не отступали — они пели. И это низкое, гортанное пение сливалось в единый гул, а в такт ему пульсировали тяжёлые цилиндры «Песчаных Сердец», воткнутые в стратегически важных точках. Каждый пульс заставлял лиловые прожилки в камне тускнеть, а землю — на мгновение замирать.

Но за всё приходилось платить…

У одного из жрецов, поддерживающего ритм, из носа, ушей и уголков глаз сочилась алая пена. Он пел, даже когда его ноги по колено ушли в предательский грунт. Перед тем как каменная волна накрыла его с головой, он успел крикнуть последний слог заклятья.

Арс наблюдал за этим с ледяной яростью. Его работа была иной. Его глаза, наблюдающие за происходящим через мечущихся над полем битвы духов воздуха, выискивали не рядовые проявления, а источник — точку, откуда «Шестёрка» управляла этим локальным апокалипсисом.

И он обнаружил его. На противоположном склоне, в тени огромного валуна, стояла… статуя. Нет — фигура, вылепленная из спрессованного песка и гравия, с едва уловимыми чертами лица. Из её раскрытой «ладони» струился тонкий, невидимый обычному глазу поток искажённых геомагических команд.

Арс не стал спускаться. Он снял со спины своё оружие — посох, когда-то сделанный для него Марком.

Кабанов перехватил посох, словно ружьё, и прицелился. Выдох. Разряд…

По посоху проскочила искра магии и сорвалась с его конца спрессованным потоком воздуха, несущим крошечный кристалл упакованной Пустоты — одним из сотни «боеприпасов», сделанным Марком перед прощанием.

Полёт этой «пули» был беззвучным в шуме битвы.

Попадание! Песчаная фигура на противоположном склоне просто рассыпалась в обычный песок, будто её внутренняя связь с реальностью оказалась мгновенно перерезана.

На несколько секунд каменные кулаки в ущелье замерли, а земля перестала дрожать.

Этого мгновения хватило — жрецы рванули вперёд, вонзая новые «Сердца» в землю и отбивая небольшой участок битвы.

А духи Арса уже искали следующую цель…

Гибралтар.

Море было фиолетово-чёрным, маслянистым, и с его поверхности поднималась густая, стелющаяся по воде плёнка, похожая на нефтяную — но «живая». Из неё то и дело вытягивались щупальца и пытались вытащить на берег что-то огромное.

Впрочем, прибрежная линия и так кишела самыми разномастными тварями…

Над проливом бушевала воздушная битва. АВИ «Пангеи» и египетские боевые ковчеги, похожие на каменных скатов, сшибались с роями лиловых кристаллических «насекомых», вылетавших из-за скал африканского берега.

А на самой земле, на укреплённой наскоро линии из мешков с песком и зачарованных баррикад, держали оборону разномастные войска. Испанские терции с магическим автоматическим оружием, египетские наследники фараонов в золотых нагрудниках, и… группа людей в чёрной, без опознавательных знаков, форме Пятого Корпуса.

Иван Апостолов, с перекошенной от напряжения улыбкой, вёл непрерывный огонь из тяжёлого импульсного гранатомёта. Каждый выстрел оставлял в наступающей липкой массе кровавую воронку, но на этом месте почти сразу образовывались новые твари…

— Иго-о-орь! Левее, мать твою, бьёшь мимо! — орал Иван.

Старший из братьев Апостоловых, стоя в полный рост, будто игнорируя свист энергии и летящие пули из слизи, методично расстреливал из двух пистолетов-пулемётов мелких, прущих на укрепления монстров. Его лицо было невероятно спокойным для такой ситуации — как у человека, чистящего картошку. Только глаза метались по сторонам, находя всё новые и новые цели.

— Прикрывай левый фланг, они прорываются к испанцам! — рявкнул он в ответ, даже не обернувшись.

Их действия было отточенным, почти телепатическим, как в лучшие годы охоты в Урочищах. Они не были магами — но они были профессионалами. Военными, плоть от плоти, кость от кости, кровь от крови. И в этой жестокой мясорубке их холодная, циничная эффективность оказалась тем самым якорем, который не давал обороне на их участке рассыпаться в панике.

Глядя на грубоватых, но таких отчаянных и твёрдых братьев Апостоловых, испанцы не смели даже и думать о том, чтобы оставлять позиции…

— Получай! — заорал Иван, отправляя гранату прямо в основание самого толстого щупальца, всё-таки закрепившегося на берегу и вытягивающего из воды что-то ужасное….

Взрыв разорвал щупальце пополам, и в тот же миг на берегу закрепился целый десяток таких же…

Нефритовaя Империя, подступы к Гуанчжоу.

Несмотря на звуки кипящей битвы, тут стояла оглушительная тишина…

По высохшему рисовому полю шла княжна Варвара Долгорукая. Её тёмный плащ слегка колыхался, янтарные глаза были прищурены, взгляд направлен не на физические угрозы, которых здесь, казалось, и не было, а сквозь них.

Она видела не тварей и не кристаллы, которыми занимался целый полк, прикрывающий сильнейшую провидицу Империи. Она видела сети. Тончайшие, невидимые паутины пси-резонанса, опутавшие пространство. Они вибрировали, навязывая тишину, апатию, готовность принять лиловый сон. Они исходили из неподвижных, стоящих как статуи фигур местных жителей и уже захваченных солдат, чьи глаза были открыты и полны лилового мерцания.

Варвара шла, и сети рвались вокруг неё. Её собственное сознание было аномалией для этой упорядоченной системы контроля. Там, где она проходила, тишина давала трещину. Начинал доноситься рёв боя, чей-то крик, звук падающего камня.

Из туманной дымки вышла фигура. Молодой китайский маг-даос, его лицо было абсолютно бесстрастным, глаза — пустыми озёрами. Он поднял руку, и пространство между ним и Варварой сгустилось.

Варвара остановилась. Она не стала атаковать — просто посмотрела ему в глаза и протянула в его сознание картинку. Мгновенный, яркий образ из потока её видений.

Не его смерть, нет. Обрывок чего-то другого — может быть, улицы его родного города до заражения, может быть, лица любимого человека? Что-то, что было не системой, а жизнью.

Лицо даоса дрогнуло. Всего на секунду. Пустота в его глазах исчезла, и в щели уязвимости на миг брызнула агония, растерянность, память.

Этого мгновения хватило. Из тишины позади Варвары вырвался сноп ледяных игл, пронзивший даоса насквозь. Он рухнул, не успев издать звука.

К Долгорукой подошла Маша Тимирязева. Её лицо было белым от напряжения. Дракончик, размером с крупного волка, висел рядом с ней в воздухе и шипел, оскалив пасть, с которого капала замерзающая на лету слюна.

— Сети слабеют на вашем пути, княжна, — голос Маши был ровным, но в нём слышалась глубокая усталость, — Думаю, мы можем продвинуться ещё на пару сотен метров.

— Пока этого будет достаточно, — тихо ответила Варвара, снова глядя в пустоту перед собой, где только ей были видны рвущиеся нити контроля, — Они перебрасывают ресурсы. Значит, давление в других местах ослабнет. Наша задача — держать этот путь открытым.

Над Берлином, на борту летящего АВИ.

Аня Лисицына не смотрела в иллюминатор на пылающие внизу города. Она сидела, прислонившись спиной к вибрирующей переборке, и её пальцы бесшумно перебирали струны гитары.

Она играла для себя. Тихий, сбивчивый, на грани диссонанса рифф. Не песню, а настроение. Ярость, отчаяние, надежда. Каждая нота была сгустком её воли, её личной магией, не подчиняющейся ничьим правилам, кроме её собственных.

Дверь в отсек открылась. Вошёл уставший офицер с планшетом, на экране которого прыгали искажённые помехами карты.

— Госпожа Лисицына, — отрывисто произнёс он, — Мы приближаемся к сектору «Дельта-Четыре». У них там… эхо. Пси-резонансное, глушит все каналы. Наши теряют связь, начинается разброд. Можете что-то сделать? Хоть что-то!

Аня кивнула закрыла глаза и ударила по струнам.

На этот раз звук родился внутри неё и вырвался наружу немым вихрем. Он не был слышим ушами. Это был чистый импульс, сформулированный на языке её души. Он пошёл сквозь корпус АВИ, сквозь воздух, и расходясь широкой воронкой, направился к земле.

Аня вложила в этот импульс всё, что у неё было: воспоминание о годах в «Аркануме», тусовки в клубе, любовь к Арсу, горечь потерь, ярость за разрушенный мир и тот самый огонёк, который Марк когда-то в ней разжёг — огонёк бунта против любой тирании.

Играя, она чувствовала, как по её лицу текут слёзы — настолько сильными были эмоции, которые она передавала своей звуковой магией. Но её пальцы не останавливались ни на секунду…

А внизу, на улицах Берлина, где шёл непрекращающийся бой, тысячи людей вдруг поняли, что им не страшны нашёптывания «Шестёрки», что у них появилась воля к жизни, в победе — и что они МОГУТ победить!

Подземные пути, ведущие к Таримскому Урочищу.

Я шёл быстро, почти бежал.

Моя «завеса» из Пустоты была натянута вокруг как вторая кожа — тончайшая, трепещущая мембрана, делающая меня призраком для любой активной сенсорики. Она скрывала меня от физического мира, и убеждала любую энергетику в моём несуществовании.

Стены подземелий изменились. Раньше они были грубо вырубленным камнем, пронизанным мерцающими, больными жилами энергии Урочища. Теперь они казались… отполированными и полупрозрачными.

А ещё они были гладкими, как стекло, и холодными. Сквозь их полупрозрачную толщу виднелись смутные тени — окаменевшие, искажённые образы тварей Ур-Намму, навеки застывшие в моменте распада. Вечный памятник моей первой большой победе в этом мире.

И первому крупному провалу — ведь я не смог закрыть эту брешь до конца…

«В тот день ты оставил эту дверь приоткрытой, сынок. Уверен, это было мудро?»

Голос был тихим, сиплым и очень знакомым. Голос Григория Апостолова!

Но когда я обернулся, рядом никого не было. Только на стене, в самом камне, на миг проступило искажённое отражение — не моё, а его. Суровое, измождённое лицо с глазами полными упрёка и… сожаления.

Я хмыкнул, и двинулся дальше. Ловушка. Примитивная, но эффективная — не для меня, впрочем.

Туннель начал сужаться, превращаясь в расщелину. Ментальное давление усилилось. Воздух стал густым, как сироп, каждый вдох требовал усилия — как и каждый шаг. И в этом густом воздухе вдруг поплыли воспоминания.

Не мои — чужие. Обрывки ярости, боли, бесконечного голода.

«Маленький божок… Играешь в защитника?»

Это был уже не голос. Это был шелест тысяч хитиновых лапок, скрежет каменных челюстей, слитый воедино в чудовищный мыслеобраз. Ур-Намму. Вернее, его эхо, шрам, оставленный им на ткани этого места. Перед глазами заплясали тени — не на стенах, а прямо в воздухе. Искривлённые, многоногие силуэты, снующие в несуществующем коридоре памяти.

«Ты сжёг моё тело… Уничтожил мою суть… Но моя идея… она оказалась живучей, да? „Шестёрка“… Она взяла мои лучшие находки… Довела их до совершенства… Ты не победил меня, Маркелий… Ты дал мне эволюционировать!»

— Заткнись, — прошипел я вслух, — Ты был жалким паразитом. Таким же жалким, как «Шестёрка» — потому что боитесь одного и того же!

«Чего же, о, великий Пожиратель?» — проскрежетал голос, уже отдаляясь, растворяясь в общем гуле.

— Хаоса, — бросил я в пустоту с насмешкой, — Настоящего, живого хаоса. Вы хотите всё контролировать, всё упорядочить. А я… — я споткнулся о внезапно выросший из пола выступ отполированного камня, — … я напоминаю, что это невозможно!

Расщелина вывела в огромный, знакомый грот. То самое место, где я когда-то схватился с тварью, преградившей мне путь в Тарим.

Сейчас в центре этого грота стоял человек. Высокий, в длинной, поношенной крестьянской рубахе, с длинной бородой и полыхающими огнём глазами.

Распутин!

Вернее, его призрак, вытащенный на поверхность этой проклятой землёй.

Хорошо, что я это понимал — на вид эта сволочь была куда как живой…

Он смотрел на меня без улыбки.

— Маркуша… — голос старого Пожирателя был маслянистым, ползучим, лился прямо в мозг, минуя уши, — И опять ты лезешь в самую пасть… Всегда лезешь. Думаешь, спасёшь их? Человечков этих?

— Я не для разговоров пришёл, Григорий, отвали! — я попытался обойти его, но фигура призрака оказалась везде, куда бы я ни посмотрел. Он…

Преграждал мне путь физически!

Это что ещё за новости⁈

— Ой, как строго… А помнишь, как вырвал меня — «червяка» — из души Юсупова? Думал, добро сделал? Освободил его? — Призрак засмеялся тихим, мерзким смехом, — А что ты ему оставил взамен, а? Пустоту. Такую же, как в тебе! Он теперь с ней живёт. Смотрит на тебя, и думает… не заменил ли я одну одержимость другой? Ты не спасатель, Маркуша. Ты… переносчик заразы! Ты несёшь с собой не спасение, а новую болезнь. Пустоту, изоляцию, вечное одиночество. Это и есть твой «план»? Заразить всех своим внутренним морозом?

Его слова ударили точно в цель… В ту самую трещину, о которой я старался не думать. Я почувствовал, как моя завеса дрогнула.

— Пошёл ты! — выдохнул я. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была якорём — реальной, физической…

— Он прав, ученик.

Новый голос. Громовой, спокойный, полный неоспоримой власти…

Он исходил не из одной точки, а отовсюду. Из самого камня, из воздуха, из глубины памяти, которую я так тщательно хоронил.

Титанос. Мой бывший повелитель…

Отец в том смысле, в каком боги могут быть отцами.

Перед Распутиным возникла фигура — смутная, колоссальная, составленная из теней и отсветов на стенах. Очертания могучей брони, плаща из звёздной пыли, взгляд, тяжелый, как нейтронная звезда.

— Ты всегда был обычным орудием, Маркелий. Острым, красивым, но… Неудобным. Ты был создан для того, чтобы рушить миры во имя расширения Владычества. А что ты делаешь сейчас? Цепляешься за одну, жалкую, отсталую планетку? Пытаешься подлатать её, как нищий — свою дырявую одежду! Ты предал свою природу. Ты мечтал захватить этот мир и построить свою Империю, которая могла бы соперничать с моей — и предал эти мечты! Стал… «Человеком»… И потому всё, за что ты берёшься, обречено. Ты пытаешься строить, будучи по сути своей Разрушителем. Посмотри вокруг. Ур-Намму? Провал. Исландия? Провал. Твой план? Основан на предательстве и воровстве силы. Ты не созидаешь новое оружие — ты лишь пытаешься изуродовать уже существующее, как изуродовал себя!

Голос Титаноса звучал не злобно. Он звучал… разочарованно. Так бы говорил мастер, видящий, как его лучший инструмент используют не по назначению и ломают.

— Ты приносишь лишь хаос и распад, Маркелий. Всегда. И этот раз — не исключение. Ты думаешь, твой «вирус» спасёт их? Нет. Он лишь даст «Шестёрке» новый инструмент. Или уничтожит всё, включая тебя и этот мир. Итог один. Пепел. Прах. Ничто.

Распутин кивнул, поддакивая, его призрачная фигура колыхалась.

— Ничто, Маркуша… Вот он, твой удел. Не царство, не победа… Ничто. Как внутри тебя!

Их слова сплетались в петлю, сжимающуюся на горле. Они били не по силе, а по вере. Они вытаскивали наружу все мои ночные кошмары, все сомнения, которые я глушил железной волей долгие годы…

«У тебя ничего не получится».

«Всё превратится в труху».

«Ты — ошибка».

Я остановился, упёршись руками в холодные, гладкие стены расщелины, которая снова сузилась. Голова гудела. Завеса трепетала. Ещё немного — и она порвётся, и меня обнаружит… всё, что сейчас хозяйничало в Тариме.

Нет!

Я выпрямился.

— Довольно, — произнёс тихо, но эхо моих слов всё же разнеслось по гроту. Эхо… — Вы — всего лишь эхо. Слабое эхо прошлого. Ур-Намму мёртв. Распутин развоплощён. Титанос… он в другом мире, и ему нет дела до этой песчинки на краю вселенной. А вы… вы просто пыль. Пыль на моей обуви. И страх, который я забыл вымести из тёмных углов своего сознания!

Я сделал шаг вперёд, прямо сквозь призрак Распутина. Тот зашипел и рассыпался.

— Да, я разрушитель. И да, возможно, всё, за что я берусь, в конце концов разваливается. Потому что ничто не вечно. Ни империи, ни даже боги. Всё имеет конец. И я… — я чувствовал, как внутри что-то переворачивается, сминая страх и сомнение, и превращая их в твёрдый, холодный шар решимости, — … я как раз и есть этот конец. Не хаос, не бессмысленное уничтожение. Конец для старого порядка. Точка. Последняя глава! Конец, каким стал для Распутина, для Ур-Намму. Конец, которым стану для «Шестёрки». И, скорее всего — для меня самого…

Я посмотрел туда, где была тень Титаноса.

— Но пока я здесь — я буду выбирать, чему прийдёт этот конец! И сегодня я выбрал «Шестёрку». А вас… — я выдохнул, и вместе с дыханием выплюнул в пространство крошечную, невидимую крупицу Пустоты — не как щит, а как очищение, — … на вас у меня нет времени. Исчезните.

Тишина.

Давление спало. Видения растворились. В гроте снова была только выжженная пустота, гладкие стены и я.

Дерьмо космочервей! Это было что-то новенькое…

Я провёл рукой по лицу.

Они были правы в одном — я нёс с собой конец. Но они ошибались, думая, что это слабость.

Это было моё оружие. И я был готов его применить.

Я шёл дальше.

Катакомбы сменились чем-то вроде… внутренностей. Поверхности были всё так же гладкими, отполированными до зеркального блеска, но теперь они изгибались органично, формируя своды, напоминающие гигантские ребра, и коридоры, похожие на кровеносные сосуды, увеличенные в миллион раз. Сквозь полупрозрачный материал стен струился ядовито-лиловый свет, и его мерцание имело теперь четкий, ритмичный пульс.

Звук работающего сердца. Сердца нового мира…

Моя завеса держалась, но она больше не была полностью невидимой. Она была чужеродным телом в этом перестроенном пространстве, и окружающая энергия, чужеродная этому миру, медленно, неотвратимо давила на неё.

С каждым шагом на поддержание барьера уходило всё больше сил. Звон в ушах превратился в постоянный, высокочастотный вой, сливающийся с гулом этого «сердца».

И я почти не удивился, когда в конце очередного «сосуда» появился он.

Не призрак, не проекция — физическое тело, стоящее на плоском, похожем на платформу выступе. Один из клонов Салтыкова. Та же чёрная форма с фиброоптическими прожилками, что и в Звенигороде. Но здесь, в самом эпицентре заразы, прожилки не просто светились — они пылали, как раскалённые провода под напряжением.

Лицо Петра было спокойным и пустым.

— Марк, — произнёс он голосом, лишённым всех тех интонаций, что делали его Петром — насмешки, усталой мудрости, скрытой теплоты. Это был просто… чистый сигнал, — Ты дошёл. Вероятность этого составляла всего 59,7 %. Приветствую.

Я остановился в десяти шагах от него.

— Пётр. Или то, что от него осталось — привет. Пришёл проводить до главного входа?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. Движение было плавным, идеальным, — Я пришёл тебя убить.

Мы атаковали одновременно.

Его удар был безмолвным: пространство вокруг меня схлопнулось, пытаясь смять в точку, как мятый бумажный лист. Не воздух, а сама геометрия реальности, закон тяготения, пришедшие в неистовство на крошечном участке.

Я не стал сопротивляться этому «сжиманию» — обернул его себе на пользу, вогнав клин из Пустоты в сам принцип действия чужой магии. Схлопывающаяся сфера дала трещину, разорвалась изнутри, и её энергия выплеснулась в стороны, с гулким хлопком ударив в стены, которые впитали удар, как губка.

В тот же миг я был уже рядом с ним — сделал шаг, и пространство между нами прогнулось. Моя ладонь, несущая всепроникающий холод небытия, летела к груди Салтыкова…

Его рука встретила мою щитом из мгновенно материализовавшегося, абсолютно чёрного кристалла.

Кристалл раскололся. Моя Пустота пожирала материю, разрывая её на фундаментальном уровне. Но Салтыкова на месте тоже не оказалось — он сместился на три метра в сторону, а я даже не заметил, как ему это удалось.

— Интересно, — произнёс он, — Ты не борешься с силой. Ты оспариваешь само её право на существование. Прямой энтропийный разрыв.

Он щёлкнул пальцами.

Из пола, стен, потолка вырвались острые, как бритвы, сотни шипов лиловой энергии. Они сформировали идеальную, смертельную сферу вокруг меня, сжимаясь со скоростью пули.

У меня не было времени на тонкую работу. Я выдохнул — не воздух, а принцип изоляции, обращённый вовне. Вокруг меня, на расстоянии вытянутой руки, возникла сфера абсолютного «ничто».

Шипы, коснувшись поверхности этой сферы, превратились в горстку инертной, лишённой магии пыли, которая тут же осыпалась меня. Сфера сжалась в точку и исчезла.

Дорого, слишком дорого…

Голова заныла от перегрузки.

Но я уже был в движении. Не к нему — к стене. Я ударил по ней кулаком, вкладывая не физическую силу, а приказ к распаду. Гладкая, перестроенная материя стены на миг вздулась пузырём, почернела и рассыпалась, открывая проход в соседний «сосуд». Я рванул туда.

Салтыков появился передо мной, материализовавшись из лилового света, даже не сдвинувшись с места в привычном смысле.

— Бесполезно, — сказал он, — Я везде.

Его руки описали в воздухе сложную фигуру, и пространство между нами закипело. Воздух становился то твёрдым, как сталь, то жидким, как кислота, то разреженным, как на высоте двадцати километров. Это была не атака, а хаотическая дестабилизация самой среды, призванная разорвать любую защиту, размазать по законам физики.

Я мгновенно погрузился в хаос, позволил ему охватить себя, но в самый центр этого безумия поместил семя абсолютного покоя — крошечный, но невероятно плотный шарик Пустоты.

Хаос, столкнувшись с абсолютным нулём взаимодействия, схлопнулся сам в себя с оглушительным хлопком, породив ударную волну, которая отшвырнула нас обоих в разные стороны.

Я влетел спиной в стену, ощутив, как трещат кости. Салтыкова отбросило к противоположной стене, его форма на миг исказилась, поплыла, как плохая голограмма, прежде чем стабилизироваться.

Мы встали почти одновременно, разделенные развороченным, дымящимся пространством коридора.

Он был сильнее…

Каждый мой выпад, каждая защита требовали титанических затрат воли, дробили сознание. Пётр же черпал силу из самого места, из этой перестроенной реальности. Его атаки были без усилий, разнообразны, неисчерпаемы.

Он мог продолжать сражаться вечно.

А я — нет.

И в этот момент, глядя на его пустое лицо, меня осенило.

Он не просто так вышел на «дуэль». Он не пытался задавить меня массой с самого начала. Он испытывал, анализировал каждый мой приём, каждое проявление Пустоты.

Он собирал данные. И заманивал меня глубже, вынуждая раскрывать всё новые и новые аспекты моего оружия, чтобы система могла его изучить, понять и, в конце концов, выработать иммунитет.

Или ассимилировать.

«Устранить последнюю уязвимость системы. Победить энтропию изоляции, ассимилировав её принцип» — кажется, так он выразился в нашу последнюю встречу?

Это был не блеф. Это был план.

Глава 19 Начало конца. Часть 2

Чтобы не играть в игру Салтыкова, в игру «Шестёрки», мне нужно было прекратить сопротивляться…

А это значило — умереть. Или сдаться, что было смертью иного рода.

Салтыков, кажется, пришёл к тому же выводу — и перестал сдерживаться.

Он даже не замахнулся — просто посмотрел на меня. И пространство, в котором я стоял, перестало подчиняться вообще каким-либо законам. Мои ноги вдруг оказались в гравитационной яме, воздух вокруг разрезился до состояния вакуума, выжигая лёгкие, а по телу нанесли несколько таких сокрушительных ударов, что затрещали кости.

Я закричал. От боли и ярости одновременно.

Я попытался обнулить само место, где нахожусь — выжечь из реальности куб, сделав его чистым листом, лишённым каких-либо законов, включая и навязанные «Шестёркой».

Это сработало — на несколько секунд. Дикие перегрузки исчезли, но усилие, предпринятое мной, было чудовищным. Из носа и ушей хлынула кровь, в глазах поплыли кровавые пятна.

Я рухнул на колени, упираясь руками в тёплый, странно пульсирующий пол.

Хреново… Очень хреново… Либо мне придётся использовать сейчас то, что я намеревался использовать на «центральном узле» Шестёрки (и я лишусь своего главного оружия) — либо я проиграю…

Салтыков уже плыл ко мне по воздуху. Спокойно, не спеша. В его руке материализовался длинный, идеально прямой шип из чёрного, поглощающего свет материала.

— Твой принцип силён, но ты — его слабое звено, — констатировал Пётр. Острие шипа замерло у меня перед горлом, — Прощай, Марк.

Я собрался для последнего, отчаянного выброса. Выплеснуть в него всё, что осталось, не думая о последствиях! Пусть это будет семя вируса, пусть нет!

Главное — ударить!

Но в тот миг, когда я уже начал движение магии внутри себя, воздух вокруг нас сгустился.

Не лиловым, враждебным давлением системы, а холодным, знакомым до слёз гулом старой магии.

Две полупрозрачные фигуры появились по сторонам от Салтыкова. Слева — крепкая фигура в костюме-тройке, только без пиджака, с вечно ироничным лицом. Дед!

Справа — стройный, изящный силуэт в старомодной офицерской форме, с острым лицом, мощными усищами и печальными глазами. Вальтер!

Они не атаковали Салтыкова. Они просто схватили его.

Дед обхватил правую руку Петра с шипом своими цепкими, призрачными, но на удивление плотными руками. Вальтер, с изящной, фехтовальной точностью, зафиксировал левую руку в районе запястья и локтя.

Салтыков вздрогнул и попытался дёрнуться — но призраки держали его!

— Что за… — зашипел Пётр, не понимая, что происходит.

Как, впрочем, и я…

— Марк… — выдохнул дед, и в его голосе не было обычной ворчливости, только предельная, ледяная концентрация, — Не трать на него главное… У тебя впереди дело поважнее.

— Суть твоего друга внутри него — и ещё борется. Ты можешь её вышибить! — добавил Вальтер.

Я встал на ноги, пошатываясь. Моё сознание, затуманенное болью, с трудом обрабатывало их слова.

— Вышибить? Как? И как вы…

— Мы долго проторчали в твоих артефактах, взаимодействуя с Пустотой, внук, — прорычал дед, напрягая призрачные мускулы — Салтыков всё пытался вырваться, — Не до того щас! Мы накачаны силой, но надолго её не хватит! Но тебе надо пробраться дальше, а этот хлопчик не даст этого сделать — если не высадить из него нахрен эту заразу!

— КАК⁈

Салтыков, молча, с нечеловеческой силой начал разжимать их хватку. Материя его формы пульсировала, адаптируясь.

— Используй нас! Мы — часть Пустоты! Пропусти через нас малую толику… мы усилим её! Направим не в тело, а в ту липкую сущность, что его облепила! Выкурим гада, как таракана из щели!

И тут до меня дошло.

Они предлагали не просто помощь. Они предлагали стать проводниками, живыми резонаторами. Пропустить через их призрачные сущности, связанные с Пустотой, частицу моей силы.

Их природа, их долгое томление в небытии сделает импульс точечным, невероятно мощным и… чистым. Не разрушающим материю, а разрывающим чуждые связи. Как скальпель из анти-материи.

— Это вас убьёт, — хрипло произнёс я.

— Знаем, — коротко бросил Вальтер. Его руки уже светились изнутри, выгорая под напором силы Салтыкова, — Но выбор у тебя, увы, небогатый, Апостол! Мы долго не продержимся.

Салтыков зарычал, и его руки чуть сдвинулись. Призраки деда и Вальтера засветились ещё сильнее…

Я встретился взглядом с дедом. И в его мутных, призрачных глазах я не увидел страха…

— Давай уже, внук! Я дважды обманул смерть, может и в третий раз повезёт!

— А я столько жизней прожил благодаря твоей жабе, что уже надоело! — оскалился Вальтер, — НУ ЖЕ!

Я вдруг ощутил, как по моим щекам текут слёзы…

— Прощайте, — прошептал я.

И отпустил сдерживаемую внутри боль. Не ярость, не отчаяние. Чистую, холодную скорбь. И вместе с ней — крошечную, размером с булавочную головку, частицу Пустоты.

Не оружие, не вирус. Просто… принцип освобождения.

Фигура деда вспыхнула ослепительно-синим, холодным пламенем. Он не закричал — выпрямился во весь свой изрядный рост, и на его лице на миг застыло выражение яростного торжества.

— Ох-тыж @#$%! — рявкнул дед, — Кто бы знал, что это так приятно! А ну…

Он вывернул руку Салтыкова безо всякого труда, заставив его согнуться в три погибели.

Пройдя через деда, частица перекинулась на Вальтера.

Он встретил её с закрытыми глазами. Его форма растворилась в сиянии.

А затем два пламени, два духа слились в один ослепительный сгусток холодного света, который окутал Салтыкова…

А затем раздался взрыв…

Ослепительное сияние, в которое слились духи деда и Вальтера, на миг поглотило всё — и лиловое мерцание стен, и губительную ауру Салтыкова, и даже звон в моих собственных ушах.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по моему лицу стекают смешанные со слёзами струйки крови из носа. Передо мной, там, где только что бушевала чуждая воля, теперь клубилась странная дымка — не лиловая, а серая.

И из этой дымки на колени рухнул Пётр.

Он упал как кукла с перерезанными нитями, и глухим приложился о каменный пол. Его чёрная форма, лишённая сияния, теперь была просто тканью, порванной и закопчённой в нескольких местах.

Тишина длилась несколько ударов моего бешено колотящегося сердца. И в этой тишине я услышал… стон. Человеческий, хриплый, полный боли и растерянности.

Пётр пошевелился. Его плечи дёрнулись. Он медленно, с невероятным усилием, поднял голову.

Я замер, сжимая кулаки, готовый ко всему. К новой атаке, к пустому взгляду, к голосу системы.

Но его глаза… Они были другими.

Лиловое свечение в них погасло, уступив место знакомому, тёмно-карему цвету. Но главное — в них была растерянность. И — осознание. Глубокое, ужасающее осознание.

Он смотрел на свои дрожащие руки, на порванную форму, потом его взгляд медленно поднялся и встретился с моим.

— Марк? — его голос был едва слышным. Он сглотнул, его лицо исказила гримаса боли, — Марк… это… ты?

Я нервно рассмеялся.

— Вообще-то это я должен задать такой вопрос!

Он зажмурился, как будто от яркого света, и провёл ладонью по лицу.

— Я… я помню… — он говорил медленно, — Я помню тебя. Помню наш разговор… в Звенигороде. Помню… как оно… как ОНО захватило меня, — Он вздрогнул, — О, Боже… Я помню всё, что я делал! Всё, что ОНО делало мною!

Его голос сорвался. Он сжал голову руками, пальцы впились в волосы.

— Я так хотел… хотел объединить, спасти… а ОНО… ОНО использовало меня! Переработало! Я был… интерфейсом. Биологическим процессором. О, Господи, Марк… Прости… Прости, брат…

Он говорил и говорил, и с каждым словом его интонации, его жесты, его самоощущение возвращались. Это был уже не идеальный, безэмоциональный инструмент Шестёрки. Это был Салтыков.

Мой друг. Измотанный, искалеченный — но прежний.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Колени подкашивались, не столько от усталости, сколько от нахлынувшей бури эмоций. Я опустился перед ним.

— Всё кончено, Пётр, — сказал я тихо, — Ты свободен.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы.

— «Шестёрка»… — вдруг прошептал он, — Я чувствую это… Всё ещё! Марк, их гигантский мозг дрогнул! Оно ослабло, Марк! Не сильно, не надолго — но ослабло!

Его слова врезались в меня как ледяные иглы. Не радость спасения, а стратегическая информация. Но в этом и был Пётр — даже на краю бездны безумия его ум работал как ни у кого другого…

— Ты чувствуешь это?

Он кивнул, с трудом поднимаясь на ноги. Я протянул руку, и он ухватился за неё.

— Да! Они адаптируются, конечно. Быстро. Но на час-другой… Их внимание рассредоточено! Потеряв меня, они лишились нормальной такой части обзора! Их контроль… не такой тотальный. Это… это наш шанс! Скажи, что у тебя есть план, Марк! Ты ведь поэтому здесь!

Он встал, пошатнулся, и я поддержал его за плечо.

— Конечно у меня есть план, Пётр, — сказал я, — И поэтому я должен идти дальше.

Он посмотрел на проход, который я пробил в стене.

— Я иду с тобой, — заявил он, — Я столько натворил… став их руками. Я должен помочь это исправить. Хотя бы попытаться! Если смогу хоть чем-то…

Он вызвал вокруг нас кольцо яркого света (защита уровня архимага «Монолит»), посмотрел мне в глаза и усмехнулся.

— Магии во мне прорва, обузой не стану!

А затем… В его взгляде промелькнул стыд.

— Марк… прости меня. За то, что не послушал тогда. За свою… слепую самоуверенность. Я думал, что смогу управлять этой силой. Я был дураком. И из-за этого… столько людей…

Он не смог продолжать. Я сжал его плечо.

— Заткнись, — сказал я грубо, но без злобы, — Мы оба были дураками. Идиотами, мечтающими стать богами, — я коротко, хрипло усмехнулся, — Проехали, серьёзно. Сейчас не время для самобичевания. нужно ударить по этим тварям. И я рад, что ты снова со мной!

На его лице снова мелькнуло подобие улыбки.

— Спасибо, друг, — прошептал он.

Мы помолчали секунду. Воздух вокруг всё ещё вибрировал от остаточной энергии, но лиловый пульс в стенах действительно казался менее упорядоченным, более нервным. «Шестёрка» перегружалась, анализировала неожиданную потерю ключевого узла.

У нас был момент!

— Тогда пошли, — я отпустил его плечо и кивнул в сторону туннеля, — Расскажешь по дороге всё, что помнишь о структуре этого места. Любая деталь. А бить будем вместе. Отомстим этой твари за всё. И за тебя в том числе.

Подземные «сосуды» сменились гигантским, отполированным до блеска залом. Он напоминал сердцевину невообразимо огромного механизма, вырезанного внутри самой горы. Своды уходили ввысь, теряясь в лиловом тумане. Повсюду тянулись пучки пульсирующих световодов — не кристаллов, а скорее жил из сплавленного кварца и чистой энергии. Воздух гудел низкочастотным гулом, от которого дрожали внутренности.

Мы с Петром шли по узкому мостику из того же гладкого, тёплого материала, нависающему над бездной, где внизу клокотало и переливалось сияющее лиловое «озеро» — сгусток сырой магической силы. Каждый шаг отдавался болью в висках.

— Центр распределения, — хрипло произнёс Пётр, его глаза бегали по архитектуре зала, выискивая знакомые места, — Не процессор. Просто распределительный узел. Здесь оно фокусирует волю, чтобы транслировать её на периферийные узлы, вроде того, что в Исландии… или того, что на Таймыре.

Он говорил быстро, отрывисто, делясь обрывками знаний, которые всё ещё плавали в его искалеченном сознании. Каждое слово давалось ему тяжело.

На противоположном конце мостика, из лилового тумана, вышли трое.

Одинаковые — чёрная форма, фиброоптические прожилки, светящиеся холодным светом. Их лица были пустыми масками.

Это были клоны — тела Салтыкова, захваченные и используемые «Шестёркой», как проводники. Они стояли, блокируя путь к видневшемуся вдали источнику света — выходу на поверхность.

Пётр рядом со мной резко вдохнул. Его лицо исказилось от смеси ужаса и омерзения — видеть самого себя, но пустого, как манекен, управляемый чужой волей.

— Марк… — прошептал он.

Шесть лиловых глаз пристально уставились на нас. Воздух на мостике сгустился, стал вязким, как смола.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. Один такой едва не убил меня. Теперь их было трое.

— Они… не всесильны, — сквозь зубы выдавил Салтыков, будто читая мои мысли. Его голос стал твёрже. В нём проснулся стратег, десятилетиями изучавший магию и её пределы, — Каждый из них — реплика с урезанными возможностями и ограниченным запасом энергии и адаптивности. Они черпают силу из узла, но… есть лаг. Задержка. Им нужно время, чтобы перестроиться под новую угрозу.

— То есть, если бить быстро и не давать опомниться… — начал я, уже мысленно перебирая остатки своей силы. Их было мало. Очень мало. И даже то, что я мог вытянуть из Урочища, мало помогало — основной боевой силой против «Шестёрки» и её прихвостней являлась Пустота.

А ведь нужно было оставить огромную её часть на главный удар…

— Нет, — резко оборвал меня Пётр. Он посмотрел на клонов, на выход за ними, потом — на меня. В его глазах мелькнуло стремительное, холодное понимание, — Их задача не уничтожить нас. Просто задержать. «Шестёрка» чувствует тебя, Марк. Чувствует Пустоту. Она боится, что ты доберёшься до ядра. И пока эти трое держат нас здесь, «Шестёрка» укрепит защиту, перераспределит ресурсы… Или приготовит что-то похуже.

Мы обменялись взглядом. Времени на долгую осаду или тонкий манёвр не было. Каждая секунда работала против нас.

И тогда я увидел в его глазах решение. То самое, от которого у меня сжалось всё внутри.

— Пётр, нет… — начал я, но он уже отошёл от меня на шаг.

На его лице не было страха. Была лишь решимость. И бесконечная грусть.

— У меня всё ещё есть связь с ними, Марк, — тихо сказал он. Его руки слегка дрожали, когда он поднял их перед собой, — Остаточная. Я… я чувствую сеть. Она даёт мне доступ. Ограниченный, болезненный… но доступ.

— Ты не сможешь их контролировать! — прорычал я. Понимал, к чему он клонит. Понимал — и не хотел, чтобы это было правдой…

— Контролировать? — он горько усмехнулся, — Не то, чтобы напрямую. Но я могу… Заставить их кое-что сделать.

— Пётр, я не позволю… — я сделал шаг к нему, но пространство между нами вдруг стало плотным, упругим. Он использовал крупицы той же силы, что осталась в нём от Шестёрки, чтобы удержать меня.

— Марк, слушай! — его голос вдруг зазвучал с прежней твёрдостью, — Это мой долг. Мой выбор! Я позволил этому чудовищу войти в наш мир. Моими руками оно строило свои узлы. Моим голосом оно обманывало и уничтожало людей! А теперь… Теперь этими же руками я могу помочь его остановить. Всё равно жить в мире после того, что я натворил, будет невозможно…

На мостике напротив клоны синхронно сделали шаг вперёд. Их прожилки вспыхнули ярче. Они почуяли активность. Чужую, но родственную.

— Нет времени на споры, друг, — продолжил Пётр, и его улыбка стала мягкой, — Прости меня ещё раз.

— Пётр… — больше я не мог вымолвить ни слова. В горле стоял ком.

— У тебя есть семья, Марк. Илона. Дима. У тебя есть ради чего возвращаться. У меня же… — он махнул рукой в сторону клонов, в сторону всего этого ада, — … у меня есть только этот долг. И шанс искупить хоть толику того, что натворил. Пусть это будет мой последний, самый важный урок.

Он глубоко вдохнул, закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них горел холодный, лиловый отблеск. Не чужой, нет. Он направлял остатки заразы, оставшейся в нём, подчинял её своей воле.

В последний раз.

— Когда я дам сигнал, беги на поверхность. Не оглядывайся.

— Я не оставлю тебя! — крикнул я, снова ударив в невидимую стену его силы.

— Ты должен! — рявкнул он в ответ, и его тело окуталось бледно-лиловым сиянием.

— Черкасова и Романова передали… Попросили вытащить тебя. И сказали, что ждут, — вдруг вспомнил я прощальную сцену на аэродроме.

Салтыков снова улыбнулся.

— Приятно уходить, зная, что тебя кто-то ещё любит и ценит… — произнёс он тихо.

И он повернулся к клонам. Поднял руки. И крикнул.

Этот крик был беззвучным, но он пробил реальность, как раскалённый клинок. Это был вызов.

Трое клонов вздрогнули как один. Их головы резко повернулись к Салтыкову. Лиловый свет в их глазах вспыхнул яростно, сосредоточенно. Они забыли про меня — их протоколы угрозы переориентировались на приоритетную цель.

Пётр обернулся ко мне в последний раз. На его губах играла знакомая, улыбка, которую я впервые увидел за покерным столом на праздник Шабаша, когда-то очень давно…

— Удачи, Марк. Спасибо… что вернул меня.

Он отлетел назад, и клоны рванули вперёд — прямо на него, на меня… Однако оказавшись рядом, они просто пронеслись мимо, даже не взглянув на меня!

«БЕГИ!» — мысленный крик Салтыкова ударил меня по сознанию, сметая последние сомнения.

Сдавленное рычание вырвалось из моего горла. Я помчался по мостику, оставляя за спиной начало короткой, яростной и абсолютно безнадёжной схватки.

Звуки битвы — хлопки сминаемой реальности, треск энергии, тишина, взрывающаяся криками — настигали меня, но я не оглядывался.

Я бежал, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные струи, стиснув зубы до боли.

Я бежал, потому что он отдал за это свой последний шанс. Свою Сскру.

Свою жизнь.

И теперь я должен был сделать так, чтобы эта жертва не была напрасной.

Таймыр.

Император Александр V, похожий на древнего бога войны в своём белом доспехе, одним взмахом жезла разрывал пространство, отправляя в небытие целые волны кристаллических тварей. Его «Витязи» шли за ним, как стальная стена, оставляя за собой груды искорёженного металла и обломков чудовищ. Они пробивались к пульсирующему бивню нового Узла, уже близко, так близко…

И вдруг бивень затих.

На секунду воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только воем ветра. А потом из его основания, из самой вечной мерзлоты, вырвалось нечто. Не твари.

Чёрные, жидкие тени, которые не отражали свет, а поглощали его. Они не атаковали технику — они протекали сквозь броню, сквозь экраны, сквозь плоть. Солдаты замирали на месте, их крики обрывались, а из глаз, ртов и ушей начинало сочиться чёрное вещество. Они превращались в статуи из тьмы, которые затем рассыпались в пепел.

Александр V впервые за всю битву отступил. Его лицо, непроницаемое до этого, исказилось холодной яростью. Он поднял жезл, и пространство вокруг чёрных теней закипело, пытаясь схлопнуться. Но тени просто растягивались, просачиваясь сквозь складывающуюся реальность, как вода сквозь сито. Они адаптировались. Слишком быстро…

Горы Загроса.

Арс почувствовал это раньше, чем увидел. Давление, которое жрецы-геоманты с таким трудом удерживали своими «Песчаными Сердцами» и своими жизнями, вдруг резко исчезло, будто его никогда и не было.

Жрецы в изумлении замолчали, прервав песнь. И в эту тишину ворвался рев.

Земля не просто ожила — она взбесилась. Целые склоны гор, месяцами впитывавшие лиловую заразу, пришли в движение. Это было не землетрясение — это была ярость планеты, направленная против них. Камни, размером с дом, отрывались от скал и катились вниз, не подчиняясь гравитации, описывая немыслимые траектории. Земля под ногами легионов превращалась в кипящую трясину, которая выстреливала острыми, как бритва, кристаллическими шипами.

Арс видел, как одного из старейших жрецов, только что закончившего заклятье, шип пронзил снизу вверх, вырвавшись из-под его сандалии и выйдя через плечо. Мужчина даже не успел вскрикнуть.

Вокруг царил хаос, паника. Их ритм, их единство — было сломлено…

Гибралтар. Оборонная линия.

Иван Апостолов, весь в саже и чужой слизи, перезаряжал свой гранатомёт, орал что-то матерное испанскому капитану. Игорь стоял чуть поодаль за спиной, своим методичным огнём выкашивая очередную волну мелких, юрких тварей, пытающихся прорваться через баррикаду слева.

Их симбиоз был идеален.

— Иго-о-орь! Левее ещё поддай, там к египтянам ломятся! — крикнул Иван, не глядя.

Игорь плавно развернулся, чтобы выполнить просьбу брата.

И в этот миг из маслянистой, лиловой воды выстрелил тончайший луч. Сгусток сконцентрированной энергии, тонкий, как игла, и невероятно быстрый. Он не целился в укрепления, не целился в толпу. Он прошёл ровно по той траектории, куда только что развернулся Игорь.

Иван услышал короткий, влажный хлопок и тихий выдох.

Он обернулся.

Игорь стоял на том же месте. На его груди, чуть левее центра, зияла огромная, обугленная по краям дыра. Сквозь неё было видно пылающий за его спиной пролив и клубящийся туман…

Пистолеты-пулемёты тихо упали на песок. Серьёзное, спокойное лицо Игоря на миг пронзило лёгкое удивление.

— Игорь? — голос Ивана прозвучал сдавленно.

Старший из братьев Апостоловых медленно, очень медленно опустил взгляд на свою грудь, потом поднял его на брата. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвалась лишь алая пена. Его колени подогнулись.

Иван бросил гранатомёт и рванул вперёд, поймал падающее тело брата, опустился с ним на колени на окровавленный песок. Он зажимал дыру ладонью, но жизнь утекала сквозь пальцы вместе с тёплой кровью.

— Держись, брат, держись, сволочь! — хрипел Иван, тряся его, но Игорь уже не смотрел на него. Его взгляд был устремлён куда-то в серое небо, и в последний миг в его обычно строгих глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Потом свет в них погас.

Иван затих, прижимая к себе ещё тёплое тело. Вокруг гремела битва, но для среднего из братьев Апостоловых весь мир теперь состоял только из этой тяжести на руках и ледяной пустоты внутри.

Подступы к Гуанчжоу.

Маша Тимирязева чувствовала, что её силы на исходе. Каждый ледяной щит, каждое водяное лезвие давались с усилием. Её дракончик уже не летал — тяжело дышал, бегая по земле у ног хозяйки, его чешуя потускнела.

Но они держались. Варвара Долгорукая, шаг за шагом, рвала невидимые пси-сети, расчищая путь. Они пробились дальше, чем рассчитывали.

И тут тишина, которую они так тяжело разрывали, изменилась. Она не исчезла. Она стала направленной. Из тысяч уст «спящих» людей вокруг раздался один-единственный звук. Нота — высокая, пронзительная, невыносимая для сознания.

Варвара вскрикнула, схватившись за голову. Её дар провидицы, всегда открытый, принял этот звук на себя как удар тараном. Она рухнула на колени, кровь пошла носом.

Маша инстинктивно бросилась к ней, пытаясь создать ледяной купол над ними обоими. Но эта проклятая нота была везде. Она вибрировала в самой ткани реальности.

Лёд Маши, её магия воды, застучали, затрещали и… начали резонировать. Её собственная сила вышла из-под контроля, превратившись в бьющееся в конвульсиях оружие против неё самой.

Острые сосульки выросли из её собственных ладоней, впиваясь в плоть. Вода, которую она призывала, закипела в её лёгких. Она захлебнулась, упав рядом с Варварой. Дракончик взвился с истошным визгом, пытаясь защитить хозяйку, но его тело тоже начало неестественно дёргаться, покрываясь ледяными наростами.

Маша лежала на холодной земле, глядя в серое небо, и чувствовала, как её магия, её часть, её друг — убивает её.

Последней её мыслью было странное сожаление о ненаписанных картинах и невысказанных словах.

А потом её поглотил холод.

Гибралтар, другой участок обороны.

Аврора Каселёва дралась как фурия.

Её магия, когда-то гордая и утончённая, теперь была грубым, яростным и смертоносным инструментом. Она отражала энергетические удары, разрывала тварей на части. Её форма была изорвана, лицо залито кровью и потом. Рядом, как всегда, сражался Эммерих. Его стиль был другим — точным, экономным, без лишних движений. Он прикрывал слепые зоны сестры, гасил самые опасные выбросы, и они, как и встарь, были идеальным дуэтом.

Они отбили очередную атаку на позиции египтян. На секунду наступило затишье. Эммерих, прислонившись к разбитому бронетранспортёру, поправлял артефакторный напульсник. Он посмотрел на сестру, и в его глазах, обычно холодных, мелькнуло что-то похожее на одобрение. Может, даже на гордость.

— Неплохо ты наловчилась драться, — хрипло бросил он.

Аврора хотела ответить обычной колкостью — но не успела.

Из клубов лилового тумана, что стелились по воде, вырвался веер тончайших, почти невидимых энергетических нитей. Они не были рассчитаны на массовое поражение. Это был снайперский выстрел — но множественный. Десятки нитей, каждая — на отдельную цель, выбранную по неизвестному алгоритму.

Одна из них, быстрая как мысль, прошила воздух и вошла Эммериху в горло, чуть ниже кадыка, и вышла сзади у основания черепа.

Он не упал сразу. Стоял, широко открыв глаза. Рука потянулась к шее, к маленькой, почти аккуратной ранке. Он посмотрел на Аврору с изумлением. Как будто не мог поверить, что всё кончено так… банально.

— Эммерих… — имя брата сорвалось с губ Авроры шепотом.

Он попытался шагнуть к ней, но ноги не послушались. Он начал падать, и Аврора бросилась вперёд, подхватила его, опустилась на землю, держа на коленях. Она зажимала крошечную ранку, но знала, что это бесполезно. Удар был точен. Смертелен — внутри зараза выжигала энергетику её брата вместе с жизнь, и никакой лекарь не мог бы его спасти.

— Глупо… — прошептал Эммерих, и капелька крови выступила у него на губе.

— Молчи, — скомандовала Аврора, но голос её дрогнул, — Молчи, дурак! Держись!

Он смотрел на неё, и его взгляд медленно терял фокус. Его рука слабо сжала её запястье.

— Всё же… лучше… так… чем… иначе… — выдавил он.

Его тело обмякло. Взгляд уставился в никуда. Аврора сидела, прижимая к себе брата, и не плакала.

Она смотрела на приближающийся из тумана новый вал тварей, и в её глазах разгорался холодный, беспощадный огонь.

Огонь мести, который теперь будет гореть до конца. До её конца…

По всем фронтам «Пангеи» прокатилась одна и та же волна: яростное, отчаянное наступление человечества споткнулось, захлебнулось и покатилось назад под сокрушительным, умным и беспощадным контрнаступлением «Шестёрки».

Теперь она не просто защищалась — она демонстрировала своё превосходство. И по дороге к окончательной победе забирала с собой лучших из тех, кто осмелился ей противостоять…

Ярость. Внутри меня не было ничего, кроме ярости.

Ни боли, ни усталости, ни даже горя — всё это сгорело, оставив после себя чистую, отточенную до бритвенной остроты ненависть. Не кипящую, нет.

Замороженную.

Я обрёл друга — после того, как думал, что он исчез навсегда. Я вырвал его из пасти «Шестёрки», — на одно короткое, драгоценное мгновение у меня снова был старый добрый Салтыков.

А потом он снова ушёл — на этот раз, навсегда.

Добровольно бросил себя в мясорубку, чтобы купить мне лишний час…

И дед… и Вальтер…

Мысли не складывались в слова. Они были просто импульсами, белым шумом ненависти, направленной на всё вокруг: на гладкие стены катакомб, на лиловый свет, на это место, на «Шестёрку», которая отнимала у меня всё.

Маскировка? Скрытность? Экономия сил?

Это было для того Марка, который ещё надеялся, который рассчитывал, который вёл сложную игру.

Но того Марка больше не было. Его окончательно и бесповоротно убили там, на мосту — фигурально выражаясь, конечно…

Я вышел из туннеля на поверхность. Если это слово вообще подходило для Тарима. Я стоял на огромной, отполированной до зеркального блеска платформе, под куполом из лилового тумана, что клубился высоко над головой. Вокруг, на многие километры, простирался мёртвый, перестроенный ландшафт Урочища — кристаллические леса, застывшие реки из энергии, башни из сплавленного камня.

И в центре этого кошмара, на вершине искусственной горы, стояло здание.

Храм Ур-Намму.

Но теперь он не был руинами. Его перестроили, усилили, оплели паутиной светящихся жил. Он пульсировал, как чёрное сердце этого нового мира, и из него во все стороны лился сконцентрированный гул и лиловый свет.

Центральный узел, мозг — он здесь. Я это чувствовал…

АИ между мной и этим храмом копошилась жизнь. Твари — не бесформенные тени из подземелий, не заражённые животные, а конструкции. Кристаллические стражи, механизмы из плоти и камня, летающие гексагоны с лиловыми «глазами». Их были сотни, тысячи, десятки тысяч.

Целая армия, созданная для защиты святая святых.

Раньше я бы искал обходной путь. Пробирался бы тенями, взвешивал риски. Сейчас же у меня не было на это ни времени, ни желания.

Я просто оттолкнулся от платформы и полетел. Я больше не сдерживал силу Пустоты, не пытался придать ей форму или направление. Я просто отпустил её. Она вырвалась из меня, как расширяющаяся сфера, податливая, и услужливо повинующаяся моей воле.

Забавно…

Чтобы обрести контроль, было нужно его потерять…

Я нёсся вперёх, и всё, чего касалась растущая сфера моего бешенства, просто… прекращало существовать. Кристаллические стражи, оказавшиеся на пути, рассыпались в мелкую пыль, не успев даже повернуть головы. Летающие гексагоны гасли, как перегоревшие лампочки, и падали, разбиваясь о зеркальную землю.

Я не атаковал их.

Я просто утверждал факт: на моём пути ничего не должно существовать…

Это было чудовищно расточительно. Я чувствовал, как с каждым метром, с каждым уничтоженным врагом во мне что-то тает, истощается. Но я не останавливался. Я мчался к храму по прочерченной в самой реальности дороге из тишины и праха.

Всё было расчитано — мне хватит сил, чтобы вонзиться в сердце этой дряни. А то, что будет потом…

Будет потом.

Охрана Храма попыталась ответить. С нескольких башен ударили сгустки сконцентрированной энергии. Лиловые лучи, способные испарить танк, пересекали пространство и входили в мою сферу. И гасли — бесследно. Они не взрывались, не отражались — просто переставали быть энергией, рассыпаясь на безвредные фотоны, которые тут же поглощались Пустотой.

Врата Храма были огромными, из чёрного, похожего на обсидиан материала, испещрённого мерцающими рунами.

Я не стал замедляться перед ними — лишь сжал в кулак силу Пустоты, сформировав длинный, узкий клин, сконцентрировал в нём всю свою ярость, всю боль от потерь — и выстрелил им вперёд.

Невесомый клин вонзился в место стыка врат, и они рассыпались, превратившись в облако чёрной пыли, которое тут же развеялось.

Я влетел в зияющий проём.

Внутри бушевал свет. Центральный зал храма был гигантским цилиндром, от пола до самого купола в центре которого висел… Сгусток.

Абстракция, которая напоминала нервный узел, сплетённый из молний, света и вращающихся математических формул, которые можно было видеть невооружённым глазом.

От него во все стороны, в стены, в пол, в сам воздух, тянулись нити чистого сознания. Это и был «центральный узел» — место, где мысль становилась реальностью.

Где воля «Шестёрки» материализовалась.

Здесь не было охраны…

Я приземлился на пол, и сфера Пустоты вокруг меня схлопнулась с тихим звуком. Я стоял, глядя на пульсирующий узел, чувствуя, как его присутствие давит на моё сознание, пытается найти в нём трещину, заразить, переработать.

Оно уже знало меня.

Боялось меня.

И концентрировало всё, чтобы остановить.

Не сегодня…

Я поднял руки к узлу и прошептал:

— Простите…

А потом — впился в мешанину из света и энергии своей сутью Пожирателя, и послал сквозь Пустоту импульс, направленный на всех тех, кто был нужен мне для уничтожения «Шестёрки» — правители «Пангеи», сильнейшие архимаги…

Все, кто должны были стать катализатором…

Их сила, их магия, их горящие Искры — всё, что делало их сверхлюдьми, правителями — хлынуло в меня через Пустоту.

Прямо сейчас они, ведущие войну там, далеко, лишатся своей магии. И, скорее всего — погибнут…

Но это был единственный выход, единственная возможность вырвать заразу «Шестёрки» с корнем!

Я ощутил каскад ударов. Океан огня из Нефритовой Империи. Песчаную бурю воли из пустынь. Холодную, расчётливую мощь европейской логики. Древнюю, тяжёлую силу пирамид, и многое, многое другое.

Всё это хлынуло в меня, сминая, ломая, переполняя каждую клетку, каждый нерв.

Я закричал. От боли и переизбытка силы. От того, что моё тело, моё сознание, моя душа разрывались на части под напором десятка солнц, заключённых в человеческую оболочку.

Из глаз, ноздрей, ушей, каждой поры моего тела заструился свет.

Собственная Искра расплавилась, не выдержав напора такой мощи — как начала плавиться и плоть…

Я едва удерживал эту силу — и становился чем-то иным.

Сосудом, переполненным до краёв.

Ярким, невыносимо ярким факелом в самом центре лилового кошмара!

И тогда, удерживая этот кипящий внутри океан силы одним только чувством, ледяной ярости, я повернул своё внимание к центральному узлу «Шестёрки»…

Глава 20 Глобальное заражение

Плоть плавилась, испарялась, но я уже не чувствовал её. Всё моё существо было сконцентрировано на сердце «Шестёрки», на пульсирующем чёрном солнце, что висело передо мной, и на бушующей внутри меня буре из отнятых Искр.

Они кричали… Я уже сбился со счёта, сколько их было…

Десятки самых могущественных голосов в этом мире выли от ужаса и ярости где-то на краю моего сознания. Император Нефритовой Империи, Египетский деспот, Султан аль-Рашид, Европейские архимаги, и многие другие…

И Александр… Александр Пятый, чья мощь, тяжёлая и сконцентрированная, как гравитация всей Империи, теперь горела во мне.

А затем я перестал удерживать этот океан силы.

С грохотом рушащейся горы, с тишиной рождающейся звезды, я разорвал себя…

Тело разлетелось крупицами пепла, освобождая невероятную мощь. Но моё сознание, та самая божественная искра, осколок Маркелия А'Стара, память о звёздах, которых нет на этом небе, умудрилась удержать ревущие потоки энергии.

Используя чудовищный напор чужой магии как молот, я врезал по «сердцу»…

Это было похоже на взрыв сверхновой.

Мир обратился в белый свет, а затем распался на мириады осколков. И каждый из этих осколков был мной. Каждый нёс в себе частицу моего намерения, моей воли, моей ледяной ярости.

Но я не стал направлять эту силу на уничтожение 'Шестёрки.

О нет, этого было бы недостаточно…

Я обратил её вовне. Через центральный узел, через саму сеть этих ублюдков, через астральные токи и потоки энергии, которые ещё не были переварены лиловым кошмаром.

Это было заражение.

Но заражение не вирусом уничтожения — наоборот, «антидотом» сопротивления.

Я выстрелил собой во все стороны. Миллиардами тончайших, невидимых нитей. И каждая нить искала тепло, жизнь.

Панику солдата в окопе под Гибралтаром. Отчаяние матери, прячущей ребёнка в подвале разрушенного Мюнхена. Яростную решимость ополченца на развалинах Хабаровска. Смутную надежду учёного в бункере под Уралом.

Простую волю к жизни испуганного человека, который просто не хочет умирать.

И я впустил себя в них всех…

Не как захватчик. Скорее… Как инструмент. Или оружие.

Моё расщеплённое сознание, моя воля, подкреплённая океаном чужой энергии, стала мостом между чужой человеческой волей и энергетикой мира, которая ещё не была поглощена «Шестёркой».

Это и был мой план — настоящий план, которым я не поделился ни с кем…

В тот миг по всей планете, в каждом незаражённом уголке, в каждом уцелевшем городе, бункере, душе — что-то щёлкнуло.

Я распылился на миллиарды людей. Перестал быть собой, и стал всеми…

Солдат, уже видевший, как лиловый туман поглощает его товарища, вдруг перестал дрожать. Его страх не исчез — он кристаллизовался, стал холодным и острым, как клинок. А в теле проснулись магические силы, которых этот молодой парень никогда не знал! И он понял, что нужно делать! Понял, как плести заклинание, увидел слабое место твари, точку в её лиловой ауре, куда нужно ударить!

Мать в подвале, прижимающая к груди плачущего ребёнка, внезапно ощутила, как стены вокруг перестали быть просто камнем. Она почувствовала их плотность, их структуру.

И поэтому прорвавшихся «зомби» встретил град острых осколков, изрешетил в клочья — а затем вокруг женщины ударил такой взрыв, что разметал служителей «Шестёрки» по всем соседним улицам.

Учёный, бившийся над подавленным пси-излучением, увидел в своих приборах чёткую структуру. Его ум, уже знающий законы физики, получил… интуицию. Озарение о том, как направить энергию генератора, чтобы создать локальный всплеск, разрывающий лиловый резонанс.

Это была магия, которую я дал каждому незаражённому жителю Земли.

Это была моя магия, моя Пустота, моя воля — но направляемая более чем тремя миллиардами рук и умов.

Магия, которая теперь могла одолеть лиловую заразу без особой сложности — хватило бы контроля с моей стороны…

Я сам стал сетью. Нервной системой целой планеты, в которую «Шестёрка» ещё не успела вгрызться достаточно глубоко.

И они испугались… Я знал, чувствовал это! Они испугались и попробовали сопротивляться — но я уже забаррикадировал храм, перехватил управления всеми их слугами в округе и возвёл вокруг неприступные стены!

Сила… Столько силы…

Теперь мы равны!

Я забрал у «Шестёрки» самое ценное — монополию на перестройку реальности. Я дал оставшемуся человечеству магию — и шанс биться, использовав саму ткань мира как щит и меч.

Конечно, подобное не одобрил бы никто. Ни императоры, ни архимаги, ни простые люди, если бы знали, что их волю, их страх, саму их жизнь используют как расходный материал в чудовищном ритуале.

Но они не знали. А теперь уже было поздно сопротивляться — все они просто вдруг обрели… ясность.

И решимость.

Но это был только первый удар — чтобы остановить наступление «Шестёрки».

Пришло время настоящего боя — и теперь для него у меня были ресурсы всей планеты. И каждого незаражённого человека на ней…

В каждый момент я был одновременно в миллиардах мест: слышал гул генераторов в уральских бункерах, чувствовал вкус крови и пороха на губах солдата под Парижем, видел через запотевшие очки учёного дрожащие стрелки приборов, фиксирующих коллапс реальности.

И в каждом из этих мест я сталкивался c «Шестёркой».

Она была вездесущей — но её вездесущность была раковой опухолью, системой контроля, стремящейся всё упорядочить, переварить, ассимилировать. Моя же — была иммунным ответом. Хаотичным и яростным.

Я стал их зеркалом, их тенью.

Я не хотел захватывать мир. Моя единственная задача, выжженная в каждом осколке моего распавшегося сознания, была: ОСТАНОВИТЬ.

Я обрабатывал информацию со скоростью, недоступной ни одному человеческому мозгу, ни даже сонму магов. Я видел поле боя не как совокупность единиц, а как единый организм.

Я предсказывал перемещения лиловых тварей, вычислял частоты пси-атак, находил бреши в энергетическом поле «Шестёрки» — и тут же, через тех же солдат, матерей, инженеров, эти бреши атаковал.

Но этого было мало. Чтобы сражаться на равных, нужны были не просто люди. Нужны были ресурсы.

И я обратил свой взор на аномалии. На Урочища. На места силы, которые «Шестёрка» либо уже поглотила, либо готовилась поглотить.

На таймыре, где огромные бивни уже пронзали небо, группа оставшихся в живых «Витязей», ведомая моей волей, не стала его разрушать. Они, слепо доверяя внутреннему голосу, перенаправили потоки ледяной энергии.

Нестабильный, дикий выброс из разлома был захвачен, сжат и, как снаряд, выпущен обратно в центр лиловой структуры. Кристалл вздрогнул и на миг погас, его связь с сетью разорвалась.

Под Звенигородом, в старом, разрушенном бункере, я, через группу ликвидаторов, провёл ритуал. Не по человеческим гримуарам — по принципам, которые помнил я, Маркелий А'Стар, из иных миров, где магия была частью физики, а реальность — пластичной глиной.

Я использовал саму негативную, тёмную энергетику того места, её голод, её энтропию, как кислоту. Я направил её по тончайшему каналу, словно луч, в ближайший периферийный узел «Шестёрки» в Поволжье. Тёмная энергия Урочища встретилась с упорядоченным лиловым сиянием узла — и они взаимоуничтожились в тихом, беззвучном коллапсе пространства.

Текли минуты, часы, дни… А я продолжал выжигать заразу, не прекращая бой ни на секунду…

Сквозь миллиарды каналов восприятия я видел сеть «Шестёрки».

И, честно говоря, она была прекрасна в своём ужасе. Идеальная, геометричная, но… Безжизненная. Шесть основных потоков сознания, сплетённых в кольцо, а от них тянулись бесчисленные ответвления к узлам, к тварям, к заражённым зонам — и распылялись всё дальше и дальше!

Они выстроили прекрасную структуру… Просто чуть не успели…

Я пошёл от малого к большому, и сначала атаковал периферию. Каждое соприкосновение с незаражённой волей, каждое использование аномальной энергии, каждый точный выстрел солдата…

Всё это было не просто тактической победой — это было данными. Бесценными петабайтами данных о том, как «Шестёрка» реагирует, адаптируется, мыслит.

И я, с моей божественной, чужеродной для этого мира логикой, окончательно проснувшейся сейчас, эти данные анализировал. Я искал не силовое решение, а сбой.

Ведь идеальную систему можно сломать, только доказав, что её идеальность — иллюзия.

И я нашёл этот сбой — в ритме. В том самом пульсе, что исходил из Тарима. В синхронизации. «Шестёрке» для управления нужна была абсолютная синхронизация всех узлов, как часовому механизму.

А я начал вносить диссонанс. Через контролируемых мной людей создавал микроскопические, локальные всплески хаоса. Звуковые волны на резонансных частотах в Берлине, нарушавшие «сон разума». Геомагнитные искажения в Загросе, сбивавшие с толку каменных стражей. Пси-импульсы отчаяния и ярости (настоящие, человеческие, лишь усиленные мной) в Гуанчжоу, которые врывались в её бесстрастные сети как вирус безумия.

Система начала давать сбои.

Лиловый свет в некоторых узлах мигал, твари двигались несогласованно, защитные поля дрожали. «Шестёрка» пыталась адаптироваться, перераспределить ресурсы, но я был везде. Я нажимал на все кнопки одновременно, и области заражения отступали, сжимались, сужались…

Созданные «Шестёркой» твари падали замертво, с людей спадала пелена безумия — и они тут же переходили под мой контроль…

Огромные территории планеты очищались, а ведомые мной армии наступали и наступали, давая мне всё больше возможностей для атаки…

И тогда, вычислив мгновение максимальной десинхронизации, я нанёс решающий удар. Через каждый захваченный город, через каждый уцелевший передатчик, через саму энергосферу планеты, я послал во все узлы сети «Шестёрки» очищающий импульс.

На поверхности планеты лиловые кристаллы один за другим тускнели, становясь обычным камнем. Зоны поражения тускнели и распадались, словно туман под мощным ветром. Оставшиеся твари замирали и рассыпались в прах, лишённые управляющего импульса. В энергополе Земли ядовитые лиловые прожилки, словно ртуть, сжимались, изолировались крошечными сферами моей Пустоты и гасли.

Но самое главное происходило в головах. В тех сотнях миллионов, кто ещё был захвачен пси-резонансом, «сном разума» и прочей дрянью, кто стал пассивным ретранслятором. В них всё ещё горели микроскопические узлы сети, точки подключения «Шестёрки».

Я вошёл в каждый такой узел. Аккуратно, с хирургической точностью, доступной лишь сверхсущности, обрабатывающей информацию со скоростью света, выжигал чужое присутствие, чужую волю.

Люди, целыми кварталами стоявшие как статуи в Будапеште и Мюнхене, вдруг начали падать — от изнеможения, от шока, от возвращения в свои тела, которые очень долго не ели и не пили. Они начинали плакать, кричать, кашлять. Они были слабы, на грани гибели — но теперь они были свободны.

Волна очищения прокатилась по всей планете.

Я методично выжигал каждый нервный узел «Шестёрки» в реальности. На поверхности, в недрах, в энергетических пластах, в людях. Везде, где могла дотянуться моя неиссякаемая воля.

Лиловое сияние, заполонившее мир, стало тускнеть, отступать, сжиматься…

И по мере того, как я очищал реальность, я всё яснее чувствовал их — тех, кто был первыми…

Шесть чистых, холодных разумов. Сплетённых в одно целое, но всё ещё различимых. Лишённые теперь всех внешних инструментов, всех присосок и щупалец, распростёртых по планете, они висели в пустоте, в самой сердцевине искажённого пространства Тарима.

Шесть убитых по приказу Салтыкова менталистов…

Основа. Первородная «Шестёрка»…

Всё, что было между нами — армии, аномалии, перестроенная реальность — исчезло. Было сожжено.

Остались только они — и я.

Они не атаковали. Они просто ждали, сдерживаемые мной в невидимых клетках. И от них исходила волна невыразимого ужаса.

Но это был не страх смерти — а страх понимания.

От осознания того, что они натворили.

Лишь уничтожив всё, что шестеро этих несчастных налепили вокруг себя, я дал им возможность стать тем, кем они были — обычными людьми.

Картины хлынули в мой распылённый по планете разум.

Я увидел их жизни, страхи, боли, их намерения после смерти, их принципы и их суть.

Они не хотели зла. Они просто… не до конца понимали, что творят.

И теперь, лишённые всех своих инструментов, всех щупалец, пронзавших реальность, они наконец-то увидели. Увидели горы трупов на Таймыре. Рвы из спрессованной плоти и металла на Кавказе. Тихие, спящие города-гробницы Европы. Агонию переплавляемой биомассы. Отчаяние каждого отдельного человека, чью волю они пытались стереть.

Ужас, исходящий от них, был таким плотным, что едва не разорвал тонкие нити моего собственного, растянутого сознания. Это был ужас грешника, увидевшего бездну своих деяний уже после того, как свершилось непоправимое.

Они были не чудовищами — просто не совладали со своей новой сутью, а потому теперь искренне страдали.

Мой «голос» прозвучал в их сознаниях тихо, без упрёка, без триумфа. Только с бесконечной, ледяной усталостью, которую я теперь знал лучше всего на свете.

— Всё позади.

Им понадобилось мгновение, чтобы обработать эти слова. «Позади»? Как может быть позади то, что они устроили? Цепочка причин и следствий, вины и возмездия, казалось, должна была тянуться в бесконечность…

— Цепь разорвана, — повторил я, — Ваш инструмент сломан. Ваше вмешательство прекращено. Боль, которую вы причинили, останется шрамом на теле планеты, но поток жизни продолжается. Он уже начинает исцелять нанесённые вами раны.

От них хлынула новая волна — смятения, отрицания, а затем… щемящего, невыносимого облегчения. Как у узника, которому наконец-то сняли кандалы, в которых он просидел так долго, что забыл, как это — быть свободным.

Они не хотели больше ничего «упорядочивать».

Они хотели только одного: чтобы всё это кончилось.

— И… — я замялся на короткое мгновение, пытаясь передать им ту гамму эмоций, что испытывал ещё тогда, будучи человеком, — Простите… Простите, что мы с Петром сотворили это с вами. Мне правда очень жаль.

И тогда родился ещё один импульс.

Чистый, простой, лишённый всякой сложности их прежних расчётов.

Благодарность.

Я действовал быстро, без церемоний.

Собрав остатки Пустоты, что когда-то была моим оружием, я придал ей иную форму и мягко, как ветер, окутал каждое из шести светящихся ядер. Они не сопротивлялись. Они жаждали этого.

Шесть огней погасли.

И тогда настала моя очередь.

Миссия была выполнена. «Шестёрка» перестала существовать. Мир, истерзанный, истекающий кровью, но свободный, оставался. Моё дело было закончено…

Но я не мог просто… исчезнуть. Теперь, после всего, что сделал, я был слишком глубоко вплетён в него. В миллиарды умов, которые на мгновение стали моими руками и глазами, оставалась тончайшая, нестираемая нейронная связь. Отпечаток, шрам от присутствия новой сверхсущности.

И тогда я понял, что делать. Мой последний акт не мог быть разрушением. Он должен был стать… наследием. Не таким, как у «Шестёрки». Не тотальным контролем и изменением, а инструментом.

Возможностью!

Я начал обратный процесс. Не собирая себя воедино — это было уже невозможно. Я начал распадаться окончательно. Но не в ничто — каждый осколок моего сознания, каждую частицу воли, каждую крупицу знания, добытого в иных мирах и в горниле этой войны, я… внедрил в самую глубину человеческого духа.

Я растворил себя в каждом человеке на планете. В каждом, кто выжил. В солдате, в учёном, в матери, в ребёнке. Я стал не голосом в голове, не силой. Скорее… потенциалом.

Способностью.

Глубоко запрятанным знанием.

Я стал их силой. Их гарантией того, что если что-то подобное «Шестёрке» когда-нибудь снова попытается подчинить их волю, у человечества найдётся ответ.

Ответ Марка Апостолова.

Ответ Пожирателя.

Ответ, ломающий правила.

Последнее, что ощутило моё рассеивающееся «я», прежде чем окончательно раствориться в море семи с лишним миллиардов душ, был гул. Тихий, едва уловимый гул начинающейся жизни.

Плач младенца где-то в уцелевшем госпитале. Приглушённый разговор двух выживших солдат. Скрежет техники, начинающей разбирать завалы.

Шум возрождения.

Это был хороший звук для того, чтобы уснуть…

Глава 21 О дивный новый мир

Тарим. Спустя…

Я открыл глаза.

Мне в лицо ударил резкий, сухой ветер, несущий с собой песок и пыль. Ослепительное солнце стояло в зените. Я лежал на спине, уставившись в синее, бездонное небо. Ни лилового оттенка, ни зловещего мерцания.

Просто небо…

Я пытался пошевелиться и понял, что тело слушается с лёгкостью. Нет ломоты, нет истома, которые должны были остаться после… после всего. Я медленно поднялся, сел и огляделся.

Вокруг простиралась пустыня. Раскалённая, безжизненная, усеянная острыми камнями и жёлтыми кустами сухой травы. Никаких зеркальных поверхностей, пульсирующих кристаллов, лиловых жил.

Ни следа того кошмара, что я помнил последним…

Я совершенно точно был в Тариме — это угадывалось по знакомым горам. На том самом месте, где стоял Храм Ур-Намму. Теперь от него остались лишь груды тёмного, выветренного камня, наполовину засыпанные песком.

Просто развалины.

Но как?..

Вопрос повис в опустошённом сознании. Я должен был исчезнуть! Раствориться! Стать частью фона, потенциалом. Я помнил этот момент — тихий гул смерти, последнее ощущение, и потом… ничего.

А теперь я сидел здесь. В своём теле! Всё том же теле Марка Апостолова. Руки, ладони, шрамы на костяшках — всё на месте. Я провёл рукой по лицу, ощутил короткую бороду. Времени, получается, прошло изрядно…

И тогда я почувствовал. Внутри тихо, но неумолимо, бился пульс. Не моего сердца, а чего-то большего. Широкого и бесконечно глубокого… Как будто я сидел на берегу океана, и каждый прилив был вдохом, а отлив — выдохом целого мира.

Я встал на ноги. Пыльная, изорванная «Броня Гнева» в виде моей любимой чёрной кожаной куртки висел лохмотьями. Но под ней… тело было целым. Более чем целым! Каждая мышца была наполнена силой, готовой сорваться с цепи! Я сжал кулак, и воздух вокруг него затрещал, будто от сжатия в вакууме. Без усилия. Без мысли. Без обращения к Искре…

Ей у меня и не было!

Дерьмо космочервей…

Я не просто выжил. Во мне бушевало море, океан энергии!

Хм… Если я всё ещё здесь, в своей оболочке… то что стало с остальным?

Я закрыл глаза и направил внимание туда, где раньше была лишь собственная душа. Теперь там распростёрлась бездна, полная огней.

Миллиардов огней!

Каждый — яркий, тёплый, уникальный. Я знал их. Я чувствовал их. Не как отдельные личности, а как… как часть единой картины, где я был одновременно и зрителем, и полотном. Я пролистнул её мысленно, и огни откликнулись. Тихим, почти неслышным гулом присутствия.

Илона.

Её огонь вспыхнул в моём сознании ярче прочих. Золотой, тёплый, знакомый до боли. Я «коснулся» его — не вторгаясь, просто… узнал. Она была жива. Она была дома, в поместье. В нашей библиотеке! Я почувствовал её настроение — усталое, сосредоточенное, с затаённой тревогой. И глубокую, бесконечную тоску.

Тоску по мне.

Горло сжалось.

Дима.

Его огонёк был другим. Чистым, как родник, но уже не детским. В нём появилась сталь, взрослая серьёзность. Он был рядом с матерью. Читал. И в глубине его сознания, как запертая в сейф драгоценность, лежала наша тайна. Тайна его отца.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что я едва не рухнул обратно на песок. Они живы. Они…

И тут я наткнулся на другие огни.

Арс… Аня… Иван… Юсупов… Княжна Долгорукая… Чаробольная команда…

Я проверял всех, кого знал — и время от времени горло сжималось от осознания того, что в бойне против «Шестёрки» выжили не все…

Маша.

Я искал её знакомый, холодный и в то же время уязвимый отсвет — синие глаза, лёд, воду, тихую грусть о несложившемся. Но его не было. На месте, где он должен был быть в общей картине, зияла тишина. Её последние ощущения — леденящий холод собственной магии, сожаление о ненаписанных картинах — выжгли шрам в моей памяти. Она ушла, защищая Варвару.

Прости, Маша.

Игорь.

Его огонь, всегда такой спокойный, методичный, как тиканье часов, тоже погас. На его месте — лишь воспоминание. Хриплый голос, обещавший «только разминку» за двадцать одну бутылку «Столичной». Серьёзное лицо. И последний взгляд — удивлённый и… облегчённый.

Список потерь всплывал в сознании сам собой. Эммерих. Дед. Вальтер. Пётр…

Пётр. Его жертва купила мне путь сюда. Купила этот странный, необъяснимый шанс.

Я стоял посреди пустыни, чувствуя, как по моим щекам текут слёзы, которые тут же высыхали под палящим солнцем.

И тогда, сквозь боль, я осознал нечто ещё более невероятное. Моя связь с этими огнями… она не была пассивной. Я не просто чувствовал их. Я мог… взаимодействовать.

С любопытством, смешанным с нежеланием (это выглядело как нарушение самых сокровенных границ), я «посмотрел» на один из случайных, далёких огней — солдата где-то на окраине возрождающегося Берлина. Парень чистил оружие, его мысли были заняты бытом, скудным пайком, памятью о боях.

И я увидел не только его эмоции. Я увидел… структуру. Тончайшую, едва заметную нить, вплетённую в самую его суть. Это была магия — его личный, крошечный потенциал. И он был… доступен мне!

Как файл в сети с открытым доступом на чтение и запись.

Я мысленно «коснулся» этой нити, чтобы понять.

И тут передо мной всплыло меню.

Нет, не меню — это звучало слишком примитивно. Это был интерфейс.

Чистый, интуитивно понятный поток информации, наложенный прямо на реальность перед моим внутренним взором.

Объект: Человек (Homo sapiens magus).

Статус: Жив, в сознании.

Потенциал магической искры: 0.7 Астральных Единиц (базовый уровень).

Доступные модификации:

Усиление (временно/постоянно).

Специализация (огонь/вода/земля/воздух/пси/артефакторика).

Блокировка/Изъятие.

Диагностика/Восстановление.

Требуемые права: Администратор.

Владелец прав: Защитник/Управляющий [Маркелий А'Стар/Марк Апостолов].

Я мысленно разорвал контакт. Солдат в Берлине лишь чихнул, почувствовав лёгкий холодок.

Администратор… Защитник-Управляющий.

Слова висели в моём разуме, обрастая смыслом, более страшным, чем любая битва с тварями.

Я не просто растворился в человечестве, дав им инструмент. Я… интегрировался в самую его основу. Стал системой, стражем!

Дерьмо космочервей… Неужели я стал тем, кто контролирует саму магию на планете⁈ Если так — я получил ключи от всего…

«Шестёрка» хотела подобного, а я…

Не выдержав иронии происходящего, я расхохотался безумным смехом.

А ведь это была моя первая мысль, когда я попал на Землю! Я хотел подчинить её, сделать первым доменом своей собственной Империи, хотел стать местным богом!

Я рассмеялся ещё сильнее.

Ну и ну!

Где там мои права, дайте посмотреть!

Перед моими глазами, прямо в пустынном воздухе, замерцали полупрозрачные строки, подтверждая мою безумную догадку.

// СИСТЕМА ЗАЩИТЫ ПЛАНЕТЫ «ЗЕМЛЯ» //

ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

ОБНАРУЖЕН НОСИТЕЛЬ ЯДРА УПРАВЛЕНИЯ.

ПРИВЕТСТВУЕМ, СТРАЖ!

ВАМ ПРИСВОЕНО ЗВАНИЕ «ЗАЩИТНИК»

ВАМ ПРИСВОЕНО ЗВАНИЕ «УПРАВЛЯЮЩИЙ»

ТЕКУЩИЙ СТАТУС ПЛАНЕТЫ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ. УГРОЗА «ШЕСТЁРКА» ЛИКВИДИРОВАНА.

ДОСТУП К ПОЛНОМУ АДМИНИСТРАТИВНОМУ ИНТЕРФЕЙСУ ОТКРЫТ.

ВАША ВОЛЯ — ЗАКОН ДЛЯ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО КОНТУРА МИРА.

ПРИМЕЧАНИЕ — ПРАВА НА МАНИПУЛИРОВАНИЕ ЭНЕРГИЕЙ ЗАБЛОКИРОВАНЫ У 7,4 МЛРД. НОСИТЕЛЕЙ. РАЗБЛОКИРОВКА ДОСТУПНА ПО ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ.

ПРИМЕЧАНИЕ — ОБНАРУЖЕНЫ НЕЛОКАЛИЗОВАННЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ АНОМАЛЬНОЙ АКТИВНОСТИ (85 ЕДИНИЦ). УРОВЕНЬ УГРОЗЫ — ЖЁЛТЫЙ. РЕКОМЕНДОВАНО ВМЕШАТЕЛЬСТВО ЗАЩИТНИКА.

Интерфейс был простым, даже аскетичным. Голубоватые схемы, напоминающие древние руны, смешанные с чистой математикой. Я видел энергетическую карту планеты в реальном времени. Там, где некогда бушевали лиловые язвы, теперь зияли шрамы — области пониженного магического фона, но чистые.

Я видел те самые нелокализованные проявления аномальной активности — видимо, какие-то «баги», неструктурированные и опасные для людей проявления магии…

Я видел растущие точки — возрождающиеся места силы, первых новых магов, чей потенциал только начал пробуждаться.

Я видел их всех.

Каждого!

Миллиарды зелёных меток — «стабильные». Горстку жёлтых — «повреждённые, в процессе восстановления».

И судя по примечанию — этой магией пока никто не мог пользоваться… Пока… Пока я не разрешу!

От масштаба происходящего у меня закружилась голова от масштаба. Даже в мирах Титаноса не было подобного! Даже у него, самозванного «правителя вселенной», не было таких возможностей!

А затем я икнул — от ужасающей ответственности. От власти, которая теперь была сосредоточена в моих руках.

Я — Защитник Земли. И её Управляющий, по совместительству…

Что же получается — если я могу манипулировать всей магией, то…

Что я вообще хочу?

В голове сама собой возникла мысль о доме, об Илоне, о Диме. И стоило только подумать о портале к ним, как пространство вокруг содрогнулось. Я не знал, как это делается — не представлял никаких формул или жестов.

Я просто захотел оказаться там.

И мир сжался.

Не было ни вспышки, ни хлопка. Просто таримская пустыня растворилась, как мираж, и на её месте возникли знакомые стены. Запах старого дерева, воска, яблочной пастилы и духов Илоны.

Библиотека в поместье Апостоловых… Я стоял посреди комнаты, на ковре перед тлеющим камином.

Из-за угла книжного стеллажа показалась Илона. Она несла в руках поднос с чашкой и книгой. Её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но собранным. Она шла, глядя в пол, явно погружённая в свои мысли.

А потом подняла взгляд и увидела меня.

Поднос с грохотом рухнул на паркет. Фарфор рассыпался осколками, чай широким тёмным пятном растёкся по светлому дереву. Илона застыла, уставившись на меня.

Её золотые глаза были неестественно широко раскрыты, губы приоткрылись. Она не издавала ни звука — просто смотрела, будто увидела призрака. Призрак в грязной, разорванной куртке, стоящего посреди библиотеки.

— Привет, любовь моя, — произнёс я, и голос прозвучал хрипло.

Она вздрогнула, как от удара. Её рука потянулась к груди.

— Марк… — это был не голос, а выдох, — Это… Ты?..

Она сделала шаг, потом ещё один, неуверенно, будто боялась, что я исчезну. Я не двигался, давая ей привыкнуть. Позволяя увидеть, что это действительно я — загорелый, обветренный, в лохмотьях, но живой.

Она подошла вплотную. Её пальцы, холодные и дрожащие, коснулись моего лица, провели по щеке, по губам, по скуле. Прикосновение было осторожным, полным недоверия.

— Ты тёплый, — прошептала она, — Ты… настоящий!

И тогда в её глазах что-то надломилось. Она ахнула, бросилась мне на шею, вцепилась так, словно хотела вдавить в себя, растворить, чтобы больше никогда не отпускать. Её тело сотрясали беззвучные рыдания, пальцы впились мне в спину сквозь кожу куртки.

— Я знала… я чувствовала, что ты не мог просто… но все говорили… все считали… — она говорила, захлёбываясь слезами, прижимаясь лицом к моей шее.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её мелкая дрожь постепенно утихает, сменяясь тёплой, живой реальностью её тела. Я зарылся лицом в её волосы, вдохнул знакомый цветочный аромат.

— Всё хорошо, милая… Всё хорошо. Я жив, это правда.

— Но как… Где… Почему так долго!

— Мама? Что случилось?

Тонкий голос заставил нас обоих вздрогнуть. В дверях библиотеки стоял Дима. Он слегка вырос. Всего за месяц (или сколько там прошло?) сын чуть вытянулся, его детские черты стали немного резче. Но в его широко открытых глазах читался всё тот же недетский ум и сейчас — чистейший шок.

Он смотрел на меня, на мать, и его лицо чуть побелело.

— Па… папа?

Это слово, произнесённое с такой надеждой и таким страхом, пронзило меня острее любого клинка. Я осторожно отпустил Илону, сделал шаг вперёд и опустился на колени, чтобы быть с сыном на одном уровне.

— Привет, командир, — сказал я, и голос мой снова подвёл, став тихим и срывающимся.

Дима смотрел мне прямо в глаза, и я видел, как в этом взгляде идёт борьба: детская вера в чудо против горького, взрослого знания о том, что отцы после смерти не возвращаются. Он медленно протянул руку и тронул мое плечо. Потом сжал пальцы, убеждаясь в твёрдости мышц.

— Ты… ты обещал вернуться, — выдавил он.

— Я всегда держу слово, — сказал я, проводя рукой по его тёмным волосам, — Хотя на этот раз… получилось немного странно.

Илона подошла, обняла нас обоих, и мы просто стояли так, втроём, в тишине библиотеки, слушая, как бьются наши сердца — три отдельных ритма, сливающихся в один общий, тёплый и живой.

А потом пришло время объяснений. Мы сели на диван у камина. Дима прижался ко мне боком, будто боялся, что я исчезну, если он отстранится. Илона сидела напротив, её взгляд был пристальным, требовательным.

— Что произошло, Марк? — спросила она без, — Где ты был всё это время? Все… все почувствовали тот всплеск. А потом наступила тишина. И магия… она просто исчезла. У всех. У меня, у Димы, у оставшихся магов. Как будто кто-то выключил рубильник. Мы думали… мы думали, это конец всему. И что это и есть цена твоей… победы. Мы думали, что ты как-то «обнулил» её, чтобы заставить «Шестёрку» исчезнуть.

Я глубоко вздохнул. С чего начать? С того, как я разорвал себя? Как стал сетью? Как растворился в миллиардах? Рассказать ей, что я видел последние мысли Маши, последний взгляд Игоря? Что я чувствовал, как гаснут их огни?

— Я использовал силы самых сильных магов и… Разорвал себя на милиарды частиц. И внедрился в каждого из людей. А затем заразил «Шестёрку» и одолел её, — начал я медленно, подбирая слова, которые можно было бы произнести вслух, — И цена этого была моей жизнью. Я… Решил что ваше будущее и будущее целой планеты этого стоят… Но то, что случилось потом… Всё смешалось — привычная нам магия, Пустота, силы «Шестёрки», которые я вобрал в себя… Я не собирался уничтожать магию. Я…. Я отдал каждому выжившему инструмент. И сделал что-то вроде системы контроля, чтобы подобные Ур-Намму или «Шестёрке» вещи больше не случались. Но что-то пошло… По иному. Не знаю, почему — но я выжил и… — я замялся, глядя на свои ладони, — … стал тем, кто контролирует магию. Стал… вроде как администратором этой новой системы.

Я рассказал ей всё. О Пустоте, ставшей каркасом. О том, как я вобрал в себя силу правителей и архимагов. О том, как распылился. О шести потухших огнях в сердцевине всего. О своём пробуждении в Тариме. О том, что я чувствую каждого человека на планете. О том интерфейсе, что теперь висит в моём сознании — и показал его.

Она слушала, не перебивая. Её лицо было каменной маской, лишь глаза выдавали бурю — ужас, понимание, гордость, новую, ещё более глубокую тревогу.

— И что теперь? — наконец спросила жена, когда я замолчал, — Ты… бог? Надсмотрщик? Что нам делать с этим?

— Я не знаю, — честно признался я, — Но один я с этим точно не хочу разбираться. Дл начала мне нужны советы. И люди, которым я могу доверять.

Я закрыл глаза и снова обратился внутрь, к той бездне огней. На этот раз я искал не статусы, а знакомые узоры. Два специфических, уникальных сияния, переплетённых болью, потерей, но всё ещё горящих.

Арс.

Его огонь был как тлеющий уголь — тёмный, сосредототочённый, полный тихой, сдержанной ярости и бесконечной скорби. Он был в Москве, в каком-то кабинете, среди бумаг и карт.

Аня.

Её свет был другим — рваным, диссонирующим, как неправильный аккорд. В нём была боль, пустота после потери Маши и других, и заглушающая всё ярость, которая искала выхода в беззвучном крике. Она тоже была в столице.

Я «взял» их огни — не грубо, а мягко — мысленно обозначив приглашение. И, не раскрывая глаза, приложил к этому приглашению крошечную толику своей воли — желание видеть их здесь.

Воздух в библиотеке сгустился, заколебался. Дима ахнул и рассмеялся.

Две фигуры материализовались из ничего. Плавно, как и я, только со вспышкой синеватого света.

Арс упал на одно колено, от неожиданности вскинув руку, как будто для проекции магического щита, который не мог вызвать. Он был в чёрной, строгой форме, лицо обветренное, с новыми морщинами у глаз.

Аня, появившись стоя, пошатнулась и упёрлась ладонью в спинку кресла. На ней был простой тёмный свитер и джинсы, а её гитара (теперь уже обычная, переставшая быть артефактом) висела за спиной,

Они оба тяжело дышали, оглядываясь по сторонам. Их взгляды метались по знакомой библиотеке, по Илоне, по мне, сидящему на диване с Димой.

И увидев меня, они замерли.

Лицо Арса, всегда такое непроницаемое, исказилось судорогой. Его тёмные глаза расширились, челюсть сжалась так, что заиграли желваки. Он медленно поднялся, не отрывая от меня взгляда, будто боялся, что я снова исчезну.

Аня просто остолбенела. Все краски сбежали с её лица, оставив мертвенную бледность. Её пальцы, лежавшие на спинке кресла, сжали дерево так, что костяшки побелели.

— Марк? — хрипло выдохнул Арс.

— Привет, брат, — тихо сказал я, — Прости, что задержался.

Аня замотала головой.

— Нет. Нет-нет-нет. Это… это галлюцинация. Срыв. Я окончательно тронулась! — её голос срывался, становился выше, — Потому что это невозможно! Ты… Ты же погиб! Все это почувствовали! И магия исчезла! Телепортов и раньше не было, а уж сейчас…

— Магия не исчезла, Аня, — сказал я как можно спокойнее, — Она просто… изменилась. И я… я изменился вместе с ней. И я жив. Можешь врезать, если хочешь, убедишься.

ХЛОП!

Подскочив ко мне, Лисицына отвесила мне смачную пощёчину, и ахнула, замотав ушибленной рукой. Я же потёр щёку, на которой почувствовал слабенький удар.

— Я не буквально имел в виду…

— Живой… И крепкий, как камень, — простонала Аня, — Марк, что за фигня⁈

— Да, потрудись объяснить! — прогремел Арс, сделав шаг вперёд. Его голос был грубым от нахлынувших эмоций, — Как ты это сделал? Как ты нас сюда… перенёс? Магии больше НЕТ!

— Тише, здоровяк! Присядь-ка лучше, а то тоже не сдержишься и влупишь… Твой удар я могу и не выдержать!

Аня и Арс, глянув друг на друга, сели на второй диван и уставились на меня.

— Ну! — требовательно попросила Аня.

Я прочистил горло и повторил то, что рассказал Илоне.

Друзья смотрели на меня, как на сумасшедшего…

Я поднял руку и, не произнося заклинания, не концентрируя волю, просто пожелал. В ладони вспыхнул шар холодного, белого света. Не магии в привычном смысле — не огня, не льда. Это была просто чистая сила, взятая из ниоткуда, абсолютно послушная. Я сжал кулак — и свет погас, не оставив даже тепла.

А затем я перенёс нас на побережье океана и обратно вместе с диванами, заставив всех повскакивать со своих мест.

— Видите? Никаких компонентов. Никаких рун, никаких артефактов. Никакого напряжения. Не нужна Искра, не нужно беспокоиться о резерве — его просто нет. Я думаю — и это происходит. Потому что у меня есть… права. Административные права на всю магическую подсистему планеты. Я могу видеть каждого человека, обладающего потенциалом. Могу его усилить. Могу заблокировать. Могу… — я запнулся, — … теоретически, могу диктовать, какой магией кто будет владеть.

Илона смотрела на меня со смешанным выражением лица — любовь, страх, гордость, ужас. Арс молчал, его лицо было гранитной маской, но я видел, как работает его ум, взвешивая последствия. Аня выглядела так, будто её вот-вот вырвет.

— Силы… которые и представить нельзя, — прошептала она, глядя мне в глаза, — Ты говоришь, как будто это хорошо. Но это… это кошмар, Марк! Ты в одиночку обладаешь тем, из-за чего началась вся эта война! Абсолютной властью! Даже «Шестёрка» была коллективным разумом! А ты… ты один! Ты теперь царь и бог! А мы что? Твои подданные? Ты вернулся, чтобы править нами?

— Аня, — голос Илоны прозвучал как удар хлыста, — Он только что вернулся с… Он только что вернулся! Выслушай его!

Я успокаивающе поднял руку.

— У меня нет объяснений, почему я вернулся. Но какой-то волей судьбы я теперь назначен защитником и управляющим Земли. Но честно говоря… Я не вполне понимаю, что делать. Мне нужна помощь — ваша помощь. Когда-то давно мы с вами заключили договор, на крыше бара, помните? ведь ещё в силе…

Арс, Аня и Илона переглянулись.

— Вообще, конечно, — прочистил горло Арс, — Для тебя теперь все двери открыты…

— Что происходит в мире? — спросил я, — Как люди? Какие новости? Давайте я для начала хотя бы в общих чертах пойму, что и как.

Арс и Аня переглянулись.

— Новости… — начал Арс, — В целом, хорошие. Да, разрушения колоссальные. Миллионы погибли. Целые регионы в руинах. Откуда-то появились спонтанные всплески магии, проецирующие серьёзные разрушения и несущие опасность… Как раньше торнадо или цунами, землятрясения и извержения вулканов — только гораздо опаснее. Но… одержимости больше нет. Все эти зомби, пассивные ретрансляторы… они просто… очнулись. Слабы, дезориентированы, голодны — но они люди. И заражённые зоны… они очистились. Лиловые кристаллы рассыпались в пыль, твари сдохли. Там, где была «Шестёрка», теперь просто… пустота. Чистая земля.

Аня кивнула.

— Отовсюду начали поступать сигналы. Сначала обрывочные, потом всё чётче — связи-то теперь ничего не мешает. Индия, Нефритовая Империя, обе Америки, Австралия… — она сделала паузу, — Они вернулись. В шоке, в разрухе, но живы. Огромные территории, которые мы считали потерянными навсегда вернулись под контроль людей.

Я закрыл глаза, чувствуя, как огромная тяжесть — тяжесть вины, ответственности, страха — стала чуть легче. Значит, всё сработало. Не идеально, не без потерь — но сработало.

Мир не погиб.

— Значит, моя жертва… жертва всех, кто погиб… она была не напрасной, — тихо произнёс я, больше для себя.

— Твоя жертва? — переспросил Арс, — Ты жив, Марк! Это же чудо! И ты владеешь силой, которой не должно существовать!

— Я знаю, — сказал я тихо, — И повторюсь — именно поэтому я позвал вас. Потому что не хотел этой власти! Я не хотел быть судьёй, царём или богом!

— А чего ты хочешь? — мягко спросила Илона.

— Я хочу… понять, как с этим жить. И как сделать так, чтобы эта сила никогда больше не могла быть использована во зло. Даже мной.

Арс медленно выдохнул, и его плечи, всегда такие напряжённые, слегка опустились.

— Ты создал идеальную тюрьму для магии, чтобы никто не смог повторить путь «Шестёрки». Но сам стал её заложником и надзирателем. Ирония судьбы, чёрт возьми…

— Не ирония, — возразил я, — А какая-то идиотская ловушка! Чтобы создать беспристрастного судью, нужен был кто-то, у кого есть понимание и силы, и свободы, и ужаса порабощения. У кого есть… совесть. Я не думал, что этим судьёй станет человек, но судя по всему, созданный мной принцип то ли не понял меня, то ли решил, что я лучше других подхожу на эту роль!

— И всё-таки — что дальше, Марк? — спросил Арс, — Вопрос ведь сейчас не в философии — а в действиях. Что ты теперь будешь делать? Сидеть здесь, в библиотеке, и наблюдать за миром через свою… панель управления? Или выйдешь к людям и объявишь: «Всем привет, я ваш новый бог, давайте жить дружно»? Или спрячешь эту силу и сделаешь вид, что ничего не произошло?

Глава 22 Последняя

Москва. Площадь перед зданием нового Конклав-Центра.

Последние лучи сентябрьского солнца играли на зеркальных фасадах циклопического здания, напоминавшего гигантский кристалл, выросший посреди исторической застройки. Это был не просто небоскрёб — это был символ новой эпохи, возведённый не за годы, а за считанные недели благодаря возвращённой и упорядоченной магии. Стекло и полированный композит переливались всеми оттенками золота и розового, отражая редкие проплывающие облака и АВИ с логотипами новостных каналов.

На площадке, нависающей над заполненной людьми площадью и специально огороженной для прессы, стояла съёмочная группа «Первого планетарного». Камера была нацелена на молодую репортёршу в строгом синем костюме, Алину Соколову. Она поправила микрофон-кулон на лацкане, сделав глубокий вдох.

— Добрый вечер, дорогие зрители! В эфире прямой репортаж с площади Конклав-Центра, — её голос, усиленный легчайшим звуковым чаром, нёсся над толпой, перекрывая гул голосов и уличных музыкантов, — Именно здесь, в этом уникальном сооружении, сочетающем передовые технологии, через час начнётся первое заседание Всемирного Магического Конклава.

Она обернулась, дав камере панораму толпы. Лица людей были оживлёнными, полными надежды, любопытства, но кое-где — и скрытого страха.

— Прошло уже полгода с того дня, который мир окрестил «Рассветом» или «Днём Возвращения». Полгода с момента, когда Марк Апостолов, человек, которого одни считали погибшим героем, а другие — исчезнувшей угрозой, вернулся после победы над «Шестёркой» и… Изменил всё!

Она сделала паузу.

— Эти шесть месяцев планету, буквально, лихорадило. Исчезновение, а затем — возвращение магии, доступной не избранным, а потенциально каждому, вызвало бурю, сравнимую разве что с последствиями самой войны против «Шестёрки»! Спорные моменты магической этики, которые раньше были уделом узкого круга архимагов и императорских комитетов, обсуждались в каждом и в каждом нейросетевом чате. Кто имеет право на усиление потенциала? Как регулировать спонтанные манифестации у подростков? Является ли нынешняя магия, пронизанная «системой Защитника», вообще свободной? И главный вопрос — что делать с самим Защитником? С Апостоловым?

Камера крупным планом поймала на лице девушки смесь профессиональной беспристрастности и личного волнения.

— Были голоса, требовавшие поставить его под международный контроль. Были те, кто видел в нём нового мессию. Были и те, кто шептался о «Шестёрке 2.0», только теперь в лице одного человека. Дебаты гремели в парламентах и на улицах, в научных журналах и в сети. Однако всё это — слова, теории, страхи. А что же было со стороны Апостолова? Действие! Действие, которое увидел весь мир! Помните прямую трансляцию с руин Токио? Когда аномальная активность неподвласной никому магии в вызвала цепную реакцию в едва-едва восстанавливаемом городе? Целые районы Токио разрушались, волна дикого хаотического выброса, оставшегося в шрамах планеты, накрывала миллионный район…

В её глазах вспыхнуло что-то вроде благоговейного ужаса.

— Марк Апостолов первым оказался там, и остановил разрушение, способное унести миллионы жизней! Волна энергии схлопнулась и испарилась! А трещины в земле, размером с футбольное поле, затянулись, как раны под прикосновением искуснейшего целителя! Весь процесс занял меньше минуты!

Репортёрша выдержала эффектную паузу. На площади воцарилась почти полная тишина, люди ловили каждое слово.

— Как вы помните, этот поступок, — продолжила она, — не был единственным. Была история с эпидемией фантомной лихорадки в Калькутте, которую Апостолов остановил за ночь. Была стабилизация тектонического разлома у берегов Калифорнии. Всё это было снято на тысячи камер — и не остаило места для спекуляций и теорий. Это сломало хребет всем противоречиям! Цифры международных опросов говорят сами за себя. Сегодня 92 % населения Земли относятся к Марку Апостолову не как к спорной фигуре, не как к правителю или богу… а как к спасителю человечества. Точка! Он не просто во второй раз предотвратил катаклизм планетарного масштаба, заплатив за это, как все думали, собственной жизнью. Он вернул нам нечто большее, чем мир. Он вернул нам магию! Нашу силу. Нашу надежду! И он сделал это, не требуя ничего взамен.

Алина Соколова кивнула, и в её глазах появилась слеза, которую она даже не пыталась скрыть.

— И сегодня, здесь, в этом здании, будут решать, как жить с этим чудом. А простые люди, — она жестом указала на улыбающиеся семьи, на ветеранов с орденами на груди, на молодых магов, тренирующих перед фонтанами первые контролируемые искры, — уже сделали свой выбор. Они верят Марку Апостолову. Потому что он уже дважды… Нет, трижды — дал им будущее.

Репортёрша выдержала паузу, дав зрителям прочувствовать масштаб момента, а затем её голос вновь обрёл энергичный, восторженный тон.

— Но, если говорить о происходящем подробнее — то, что предлагает господин Апостолов, может действительно стать для всех нас новым началом! Выступая на первом после «Возвращения» глобальном телемосте, Марк Апостолов представил миру не просто восстановленную магию, а её новую философию. Он заявил, что магия — это не привилегия рождения. Это награда за достоинство, за поступки, за вклад в общее благо. Каждый человек на планете, отныне, обладает скрытым потенциалом. И система, которая отныне встроена в саму реальность — оценивает это достоинство. Она анализирует не гены, а действия. Не происхождение, а выбор! Больше не будет кланов, десятилетиями копящих магическую мощь в своих поместьях! — голос Алины звенел от убеждённости в правоте действий Марка, — Получить силу сможет каждый. Фермер, чья честная работа кормит целый регион. Врач, спасающий жизни в госпитале. Учёный, прорывающийся к новым открытиям. Инженер, восстанавливающий энергосети. И даже… ребёнок, проявивший невероятное сострадание или храбрость.

Камера показала крупным планом лица в толпе: пожилая женщина вытирала слезу, молодой парень в инженерном комбинезоне сжимал кулак с решительным видом.

— И это не просто красивые слова! — воскликнула Соколова, — Это уже работает! За последние полгода, основываясь на данных этой… статистики, Марк Апостолов разблокировал магический потенциал у миллионов людей по всему миру. Не случайным образом, а у тех, чьи профили, чьи жизненные пути уже соответствовали критериям системы. И посмотрите, что эти «новые маги», как их называют, уже успели сделать!

Она начала загибать пальцы, перечисляя, и с каждым пунктом её воодушевление росло.

— Во-первых, медицина. «Тихая чума» — мутировавший штамм в водных артериях Южной Америки — считалась неизлечимой. Однако команда био-магов из Рио, получивших доступ к силе всего три месяца назад, разработала и распылила над Амазонкой очищающую аэрозольную миазму на основе гидромантии и целебных чар. Эпидемия остановлена, миллионы жизней спасены! Во-вторых — восстановление. Города-призраки в зоне поражения Урала за полгода превратились в стройплощадки. Геоманты-новички научились не просто поднимать камни, а перестраивать молекулярные связи в бетоне и стали, утилизируя заражённые обломки и возводя из чистого материала новые, умные здания. Скорость строительства превышает довоенную в десятки раз! В-третьих — продовольствие. Глобальный кризис? Забыт! Агро-чародеи, вышедшие из простых фермеров, сейчас управляют климатом на локальных полях, ускоряют рост культур. Пустыни начинают цвести! В Африке, в регионах, где ещё год назад царил голод, сейчас собирают рекордные урожаи! Очистка воды, воздуха, почвы от старых токсинов двадцатого века, — Алина говорила быстро, захлёбываясь от информации, — Создание магических энергоузлов, заменяющих сгоревшие электростанции. Стабилизация погоды в зонах климатических аномалий. Разработка артефактов для бытового использования, доступных теперь не только богачам! И это лишь вершина айсберга!

Репортёрша откинула волосы, её лицо сияло.

— Мир за полгода изменился до неузнаваемости. Не благодаря приказам сверху, а благодаря тому, что сила — настоящая, меняющая реальность сила — оказалась в руках у тех, кто действительно хотел созидать, помогать, исправлять! Марк Апостолов не стал навязывать свою волю. Он просто… дал нам инструмент. И миллионы обычных, достойных людей, этим инструментом воспользовались. Они не строят империй — они строят дома, лечат, кормят, чистят. Они исправляют ошибки прошлого, в том числе и ошибки старого магического порядка. И в этом — величайшая справедливость новой эры!

Репортёрша выдохнула, будто сбрасывая напряжение от перечисления невероятных свершений, и её выражение лица сменилось на торжественно-заговорщическое.

— Но всё это, все эти чудесные перемены, — продолжила она, — до сих пор порождали споры. Этические, философские, политические. Кто управляет системой? Где гарантии, что критерии «достоинства» не будут изменены в чью-то пользу? Не станет ли сам Апостолов новым абсолютным монархом?

Она посмотрела прямо в объектив, и в её глазах вспыхнули огоньки азарта.

— Однако, судя по тому, что происходит сегодня, по тому, кто уже прибыл к стенам Конклав-Центра, — её кивок был едва заметен, но камера тут же поймала в толпе группу людей в дипломатических мундирах разных, некогда враждующих, держав — они покидали Конклав-центр, — все эти споры подходят к своему логическому, мирному и поистине эпохальному концу. Потому что сегодня здесь произойдёт нечто, перед чем меркнут даже чудеса исцеления и строительства. Событие, которое перечеркнёт саму карту мира.

Алина сделала театральную паузу, наслаждаясь вниманием — счётчик зрителей давно перевалил за сто миллионов человек. Это был новый рекорд телеканала.

— Прямо сейчас в главном зале этого здания подписывается проект договора, не имеющего аналогов в истории человечества. Проект «Единение». Его суть проста и одновременно невероятна. С сегодняшнего дня — точнее, с момента ратификации, которая, как уверяют источники, является формальностью — перестают существовать отдельные, суверенные государства в их привычном понимании. Да, вы не ослышались! Не будет больше Нефритовой Империи, Российской Магической Империи, Египетской Деспотии, Халифата, Европейского магического Союза… Все границы, все таможни, все армейские доктрины, направленные друг против друга — всё это уходит в прошлое. Всё человечество объединяется под единой эгидой — Планетарного Совета, в который войдут более двухсот представителей существующих ранее стран. Не по праву силы или наследственной власти, а избранных делегатов от всех бывших стран, регионов и народов. Каждому гарантирован голос. Каждому — право быть услышанным.

Камера показала экран, на котором уже демонстрировалась символика проекта — стилизованное изображение Земли, обвитое оливковой ветвью и сияющей нитью магии.

— Цели Совета, — зачитала Алина с планшета, но без всякого канцеляризма, а с горячей убеждённостью, — будут заключаться исключительно в развитии и безопасности всего человечества. Создание равных условий для жизни, труда, самовыражения. Координация глобальных проектов по восстановлению экологии, освоению космоса, развитию науки и, конечно, магии. Единая система безопасности, направленная не против соседей, а против любых внешних и внутренних угроз. Распределение ресурсов на основе потребностей, а не политических амбиций. Это… Честно говоря, я даже не до конца верю, что это правда! Ведь это — мечта поколений, воплощённая в жизнь на пепелище самой страшной войны!

Она снова повернулась к камере, и на её лице появилась лёгкая, почти сожалеющая улыбка.

— Конечно, остаётся главный вопрос. Вопрос, который задаёт себе, наверное, каждый наш зритель. Какова роль в этом всём самого Марка Апостолова? Он — архитектор этой новой реальности? Гарант? Создатель системы, на которой всё теперь зиждется? Что он думает об этом «Единении»?

Репортёрша развела руками в красноречивом жесте.

— Пожалуй, это самое обидное. У нашего телеканала, да и, полагаю, у любого другого, пока нет возможности задать этот вопрос лично ему.

Стоило этим словам только прозвучать, как пространство рядом с Алиной Соколовой содрогнулось едва уловимым колебанием воздуха.

Марк Апостолов стоял рядом с репортёршей, отступив на полшага вправо от ошарашенной девушки, словно всегда был там всегда. На нём была обычная чёрная кожаная куртка поверх рваной майки с ярким принтом, потёртые джинсы и походные ботинки. Никакого величия, никакой парадной формы. Только лёгкая искра веселья в глазах и уверенность в позе.

Алина Соколова, профессионал до кончиков пальцев, лучший репортёр «Певрого планетарного», на секунду остолбенела. Её глаза расширились до предела, рот приоткрылся. Кто-то на площади, внизу, под нависающей площадкой, тоже заметил Марка, и по толпе прокатилась волна ошеломлённого, сдавленного шёпота, который тут же перерос в гул тысяч голосов.

— Вы… вы… — выдавила Алина, и её голос, только что звучавший так уверенно, превратился в хриплый шёпот.

Марк повернул к ней голову, и улыбка на его губах растянулась шире.

Счётчик просмотров мигом скакнул на десять миллионов вверх.

Через секунду — ещё на пятнадцать, и продолжал расти.

— Здравствуйте, Алина. Простите за столь бесцеремонное вторжение в ваш эфир… — усмехнулся Марк, — Я не хотел вас пугать. Просто услышал, как вы говорили, что неплохо бы спросить у меня пару слов для зрителей «Первого планетарного». А у меня как раз образовалось несколько лишних минут.

— Н-несколько… М-минут… — благоговейно прошептала Алина, пожирая Марка глазами, — Н-но…

— Переговоры завершились чуть раньше, чем ожидалось.

Репортёрша, наконец, пришла в себя. Профессиональный инстинкт сработал, она сделала глубокий вдох, выпрямилась, и её глаза загорелись невероятным, лихорадочным восторгом.

— Господин Апостолов! Марк Григорьевич! Это… это невероятная честь! Спасибо, что откликнулись! Вопросы… у меня миллион вопросов! Договор, «Единение», ваша роль во всём этом! Что вы чувствуете в этот исторический момент? Как вы оцениваете…

Марк тихо рассмеялся и мягко поднял руку, и поток слов Алины оборвался.

Он не делал резких движений, но в этом жесте была такая неоспоримая власть, что не только Алина, но, казалось, и вся площадь за их спинами замерла в ожидании. Народ перестал шуметь — все хотели уловить хоть слово, хоть полслова Марка.

— Не волнуйтесь, Алина, — произнёс Апостолов, и его голос прозвучал почти по-отечески. Он даже слегка хлопнул девушку по плечу, и от этого простого жеста у Алины на глаза навернулись слёзы.

— Я помещу эту блузку под бронестекло…

— О, не стоит, она вам очень идёт, — снова рассмеялся Марк, — Итак, вопросы? О подписании договора?

— Да! Как всё прошло, в двух словах, Марк Григорьевич!

Апостолов повернулся к камере, и его взгляд, тёмный и глубокий, будто бы смотрел не на объектив, а прямо через него, в миллионы глаз по всей планете.

Впрочем, для тех тысяч людей, что стояли на площади он усилил свой голос — безо всякого грохота — просто они слышали каждое его слово.

— Переговоры прошли… прекрасно, — начал Марк, — Без срывов, без ультиматумов. Представители всех существующих — вернее, теперь уже бывших — стран и объединений планеты, подписали документы о создании Планетарного Совета. Подписали единогласно — без единого воздержавшегося и отказавшегося

Он сделал небольшую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание людей.

— Старая карта мира, со всеми её границами, противоречиями и поводами для конфликтов, с этого момента перестаёт существовать. Не потому, что кто-то её завоевал. Просто… Теперь она стала неактуальной. Угроза, которая заставляла нас сбиваться в стаи и строить стены, повержена — и тщу себя надеждой, что больше и не появится. Инструменты для созидания, для преодоления любых ограничений, — он слегка развёл руками, — теперь есть у каждого, кто готов их использовать во благо. В таких условиях цепляться за старые флаги было бы просто глупо.

— Но что же теперь⁈ Я никогда не поверю, что у вас нет никаких планов!

— Теперь? Теперь, полагаю, человечество ждёт новая эра. Эра, в которой главной ценностью станет не суверенитет территории, а благополучие человека. Любого человека! Эра, в которой решения будут приниматься не в интересах одной нации, а в интересах всего вида. Не сомневаюсь, это будет сложный путь. Ведь подписанный сегодня договор — не волшебная палочка. Это лишь карта, идти по которой предстоит всем нам.

Марк посмотрел прямо в камеру, и его взгляд стал чуть твёрже.

— И ещё один момент, о котором я должен сообщить. После подписания договора, первым же решением Планетарного Совета… — он снова сделал драматическую паузу, и слегка виновато улыбнулся, — … было единогласное избрание меня своим Почётным Представителем и Защитником Земли.

Тишина на площади стала абсолютной. Казалось, даже ветер замер.

— Это не титул правителя, — быстро, добавил Марк, — Это… должность, обязанность и серьёзная ответственность. Они попросили меня продолжать делать то, что я и так делаю. Но теперь — с их официального согласия и от их имени.

— И вы… приняли эту должность?

Марк улыбнулся и слегка склонил голову.

— Разумеется! Не как власть, а как службу! Моя задача — защищать, не зря же последний Император России, Александр Пятый, в своё время назначил меня на должность Защитника Империи! Он был мудрейшим правителем и, возможно, неосознанно предвосхитил происходящее сейчас… Похоже, это просто моя судьба…

Марк обернулся к бледной от переизбытка эмоций Алине Соколовой.

— Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать. Договор подписан. Совет создан. Работа начинается. А мне, — он снова едва улыбнулся, — пора.

— Подождите! Господин Апостолов, секунду! — голос Алины прозвучал прежде, чем Марк телепортируется.

— Да?

— Вы говорите о Защитнике… Но… Зачем? Если теперь всё будет так хорошо? Все глобальные угрозы ликвидированы! Даже Урочищ, очагов аномальной активности, по последним данным, не осталось! От чего тогда вы будете нас защищать?

На лице марка появилась странная улыбка — словно он специально всё подстроил и ждал этого вопроса.

— Ах да, — произнёс он небрежно, как будто вспомнил о забытой мелочи, — Урочища… Вы правы, в том виде, в каком мы их знали — в виде гноящихся ран на теле планеты — не осталось. Я залатал их и чуть… Подправил. И это напрямую связано с вашим первым вопросом — зачем Земле нужен Защитник…

Марк не закончил — вместо этого он сделал лёгкий, плавный жест рукой, словно отодвигая невидимую занавесь. И мир вокруг съёмочной группы — шумная площадь, сверкающий Конклав-Центр, толпа — внезапно исчез.

А затем раздался свист сухого, раскалённого ветра. Воздух ударил в лицо Алины и её оператора жарой и запахом пыли, пепла и древнего камня. Под ногами заскрипел мелкий щебень.

Алина ахнула, инстинктивно схватившись за рукав Марка, а оператор едва удержал камеру, уперев её в плечо.

Они стояли посреди пустыни. Бескрайней, выжженной, усеянной острыми чёрными камнями и полузасыпанными песком руинами. На горизонте виднелись знакомые по архивным съёмкам очертания гор — зубчатые, мрачные.

— Где… где мы? — прошептала репортёрша, её профессиональная выдержка дала трещину, голос дрожал.

Марк стоял рядом, невозмутимый, засунув руки в карманы куртки. Он смотрел куда-то вдаль.

— Добро пожаловать в бывшее Таримское Урочище. Точнее, в то, что от него осталось после финальной зачистки. Центр. Место, где когда-то билось сердце «Шестёрки», и место, где когда-то возвёл свой оплот Ур-Намму.

Алина медленно обвела взглядом пустошь. Ни лилового свечения, ни искажённого пространства, ни аномалий. Только величественная тишина пустыни.

И…

— Мамочка… — прошептала Соколова, уставившись взглядом за спину оператора.

— Поверните камеру, уважаемый, — Марк тоже кивнул оператору за спину.

Повинуясь просьбе, усатый мужчина в жилетке с надписью «Пресса» плавно развернулся — и шумно сглотнул.

В объектив попала гигантская арка, высотой с десятиэтажный дом. Пространство внутри неё подёргивала огромная, абсолютно прозрачная и в то же время видимая пелена. Она колыхалась, как плёнка мыльного пузыря невероятных размеров, переливаясь на солнце радужными разводами. И сквозь неё открывался ошеломляющий вид.

Там лежала долина. Гигантская, уходящая за горизонт, с бирюзовыми реками и изумрудными лесами, цвет которых был неестественно ярким, почти фантастическим! А над долиной, нарушая все законы физики, парили в слоистых облаках острова. Огромные, поросшие лесами и водопадами, с которых вода низвергалась вниз, растворяясь в тумане, не достигая земли. В небе, разрезая воздух, проносились силуэты существ, слишком крупных для птиц, их крылья отбрасывали на землю быстрые тени.

— Как считаете, Алина, это тянет на сенсацию? — насмешливо спросил Марк.

Репортёрша мельком увидела, что счётчик просмотров трансляции улетел за миллиард, и у неё подкосились ноги — от всего происходящего.

— Что… что это? — голос Соколовой сорвался на фальцет. Она не верила своим глазам. Оператор молчал, его руки дрожали, но благодаря стабилизаторам камера оставалась недвижима, запечатлевая невозможное.

Марк вышел вперёд и обернулся к ним. Ветер трепал его волосы, а на лице застыла лёгкая усмешка.

— Вы спрашивали, зачем Земле Защитник, раз теперь всё будет хорошо? — повторил он вопрос Алины, и в его тоне зазвучала ирония. Он указал большим пальцем через плечо на колышущуюся пелену и фантастический мир за ней, — Вот зачем. Вам не кажется, что при освоении других миров могут возникнуть некие… сложности?

— Д-других… м-миров⁈

Марк снова рассмеялся, довольный произведённый эффектом.

— На этом, пожалуй, мы закончим наше интервью — должен же я хоть что-то оставить для пресс-релиза? Спасибо, Алина, было приятно поболтать. Удачи с эфиром! И… добро пожаловать в будущее. Оно оказалось несколько просторнее, чем мы думали.