Фронтир в американской истории

Глава IX. Вклад Запада в американскую демократию^{273}

В период Французской революции политическая мысль склонялась к тому, чтобы рассматривать демократию как абсолютную систему, применимую ко всем временам и ко всем народам, систему, которая должна была создаваться действием самого народа, основывающегося на философских принципах. За время, прошедшее после этой эпохи, у некоторых авторов, пишущих о демократии, имелась склонность делать упор на аналитическом и теоретическом рассмотрении этого вопроса в ущерб основополагающим факторам исторического развития.

Если же, однако, мы рассмотрим условия, лежащие в основе событий, и силы, создающие демократический тип правительства и время от времени вступающие в противоречие с внешними формами, к которым применяется определение «демократия», то мы обнаружим, что под этим названием появлялось огромное множество политических типов, в действительности радикально отличающихся друг от друга.

Поэтому внимательный исследователь истории должен начать поиски с объяснения форм и изменений политических институтов в тех социальных и экономических силах, которые решающим образом влияют на них. Знать, что в какой-то момент какую-то страну можно назвать демократией, аристократией или монархией, не столь важно, как знать то, каковы в этом государстве социальные и экономические тенденции. Вот они и есть те жизненно важные силы, которые действуют под поверхностью и доминируют над внешними формами. Изменения в экономической и социальной жизни народа — вот что мы должны изучать для выявления сил, которые в конечном счете создают органы политического действия и изменяют их. На это время адаптация политической структуры может быть не полной или скрытой. Старые органы будут использоваться новыми силами в своих целях, и перемены будут столь постепенными и незаметными, что их с трудом можно будет распознать. Известными примерами такого типа являются псевдодемократии во Флоренции при Медичи и в Древнем Риме при Августе. А с другой стороны, если политическая структура — жестка, неспособна реагировать на изменения, внесения которых требует развитие, экспансивные силы социальных и экономических преобразований могут довести их до катастрофы, подобной Французской революции. Во всех таких изменениях действуют как сознательные идеалы, так и бессознательная социальная перестройка.

Эти явления известны исследователям, и все же нет уверенности, что они были полностью учтены в связи с американской демократией. Вот уже, по крайней мере, в течение ста лет для американцев стало общепринятым упоминать «славную Конституцию» при объяснении причин стабильности и процветания нашей демократии. Мы как страна были уверены, что другим народам надо только захотеть иметь наши демократические институты, чтобы повторить наш успех.

При рассмотрении вклада Запада в демократию жизненно важно помнить о тех факторах, которые я только что отметил. Каким бы этот вклад ни был, мы в настоящее время оказываемся в эпохе столь глубоких экономических и социальных перемен, чтобы поставить вопрос о воздействии этих изменений на демократические традиции Соединенных Штатов. В течение последних десяти лет в нашем национальном развитии произошли четыре разительные перемены, которые, взятые вместе, означают революцию.

Во-первых, иссяк запас свободных земель и прекратилось наступление на Запад как эффективный фактор американского развития. Первоначальное грубое завоевание диких местностей завершилось, и эти великие запасы свободных земель, которые год за годом работали на усиление демократических влияний в Соединенных Штатах, исчерпались. Верно, что большие пространства государственных земель по-прежнему остаются незанятыми, но они находятся в горных и пустынных регионах, из которых можно будет покорить только малую часть, и то лишь при помощи капиталов и совместных усилий. Свободных земель, создавших американского пионера, больше нет.

На втором месте стоит тот факт, что одновременно была достигнута такая концентрация капитала, контролирующего самые главные отрасли промышленности, что это говорит о новой эпохе в экономическом развитии США. Железо, уголь и крупный рогатый скот — все это попало в руки немногих мощных корпораций, имеющих совместные интересы, и через быстро проведенное объединение важных железнодорожных систем и пароходных линий во взаимодействии с теми же самыми силами теперь таким же образом в некоторой степени контролируются продовольственные товары и промышленные изделия страны. В основном это произошло за последние десять лет. Развитие величайших железных рудников на озере Верхнем развернулось в начале девяностых годов, и тогда же произошло объединение, в ходе которого уголь и кокс страны, а также транспортные системы, связывающие их с железными рудниками, были поставлены под начало нескольких сконцентрированных управлений. Бок о бок с этой концентрацией капитала шло объединение труда в тех же самых огромных производствах. Одно в определенном смысле сопутствует другому, но это движение приобретает дополнительное значение из-за того, что на протяжении последних 15 лет рабочий класс рекрутировался из иммигрантов-иностранцев в такой степени, что сейчас он в основном состоит из лиц иностранного происхождения, и линии раздела, которые начинают появляться в США между капиталом и трудом, усиливаются национальными различиями.

Третьим феноменом, связанным с двумя только что упомянутыми, является политическая и коммерческая экспансия Соединенных Штатов в заморские страны. Цикл американского развития завершился. Вплоть до окончания Войны 1812 г. США были вовлечены в судьбы европейской системы государств. Первая четверть столетия нашего национального существования представляла собой почти непрерывную борьбу за то, чтобы не дать втянуть себя в европейские войны. После завершения этой эры конфликтов Соединенные Штаты обратили свой взор на Запад. Началось заселение огромных внутренних районов страны и их улучшение. Здесь лежало поле нашей колонизации и политической активности. Этот процесс завершился, и нет ничего странного в том, что мы обнаруживаем, что США вновь вовлечены в мировую политику. Революцию, которая произошла четыре года назад, когда Соединенные Штаты нанесли поражение той древней нации, под эгидой которой был открыт Новый Свет, до сих пор понимают крайне поверхностно. Островные трофеи войны с Испанией — Пуэрто-Рико и Филиппины, — а также проблемы, которые создают Гавайские острова, Куба, Панамский канал и Китай — все они являются показателями нового курса государственного корабля, и пока мы, таким образом, обращаем свое внимание за моря, наша сконцентрированная индустриальная мощь придала нам поразительную силу, направленную против европейской торговли и уже породившую ужас в Старом Свете. Завершив завоевание диких местностей и консолидировав свои капиталы, мы начинаем рассматривать отношения между демократией и империей.

И в-четвертых, политические партии Соединенных Штатов теперь склонны расходиться во мнениях относительно социализма. Подъем Популистской партии за последнее десятилетие и принятие столь многих ее принципов Демократической партией под руководством У. Брайана самым разительным образом показывают рождение новых политических идей, изменение направлений политического конфликта.

Я не уверен, что в американской истории было какое-нибудь другое десятилетие, когда бы раскрывались более значительные факторы нашего роста. За борьбой пионеров-фермеров, стремившихся освоить засушливые земли Великих равнин в 1880-е гг., последовало официальное объявление в 1890 г. о прекращении существования полосы фронтира. Драматический исход Чикагского конвента 1896 г.[68] обозначил приход во власть сторонников популистских перемен. Через два года произошла битва в Манильской бухте[69], которая покончила со старой изоляцией страны и вывела ее на путь к цели, которую не сможет предсказать ни один человек; и, наконец, всего лишь два года назад достигнута концентрация экономики. Ее двумя примерами колоссальной важности являются «Стальной трест» с объемом капитала в 1,5 млрд долл. и объединение северных трансконтинентальных железных дорог. В таком случае разве не является очевидным, что любой исследователь, ищущий объяснения демократии в социальных и экономических силах, лежащих в основе политических форм, должен изучить условия, которые создали наши демократические институты, если он хочет оценить эффект этих огромных изменений? В качестве вклада в подобное изучение давайте сейчас обратимся к рассмотрению вопроса о той роли, которую в формировании нашей демократии сыграл Запад.

С самого начала заселения Америки регионы фронтира неуклонно стремились к демократии. В Виргинии, если взять лишь один пример, она может быть прослежена в столь раннее время, как период восстания Натаниела Бэкона, за сто лет до провозглашения нашей Декларации независимости. Мелкие землевладельцы и арендаторы, видя, что власть постепенно переходит в руки богатых плантаторов, контролировавших церковь, государство и землю, подняли бунт. Поколением позже при губернаторе Александре Спотсвуде мы обнаруживаем столкновение между поселенцами фронтира и землевладельческим классом побережья. Демократия, с которой Спотсвуду пришлось бороться и на которую он так горько жаловался, представляла собой демократию мелких землевладельцев и арендаторов, недавних иммигрантов, законтрактованных слуг, которые после истечения срока своих договорных обязательств, уходили во внутренние районы, чтобы обзавестись там земельным участком и заняться фермерством в качестве первых поселенцев. «Война регуляторов», разразившаяся буквально накануне Американской революции, показывает непреклонное упорство, с которым велась борьба между классами внутренних районов и побережья. Декларация жалоб, которую в это время составили жители отдаленных графств обеих Каролин против аристократии, доминировавшей в политике этих колоний, демонстрирует борьбу между демократией фронтира и утвердившимися у власти классами, которые распределяли места в легислатуре таким образом, чтобы сохранить за собой эффективный контроль над правительством. И действительно, в канун Американской революции можно выявить четко определяемый пояс демократической территории, простиравшийся от внутренних районов Новой Англии и далее через западную часть штата Нью-Йорк, Пенсильванию и Юг^{274}.

В каждой из колоний этот регион находился в конфликте с господствующими классами побережья. До Революции он составлял квази-революционное пространство и являлся фундаментом, на котором позднее была образована Демократическая партия. Таким образом, именно на Западе в период до провозглашения Декларации независимости впервые проявилась открытая борьба за демократическое развитие, и именно в этом регионе уже появились основополагающие идеи американской демократии. Такое противостояние можно отметить и во времена Революции и Конфедерации. В районах фронтира Новой Англии вдоль западных рубежей Пенсильвании, Виргинии и обеих Каролин, а также в общинах за Аллеганскими горами поселенцы требовали организовать независимые штаты, основанные на демократических положениях. В своих неудержимо энергичных петициях они добивались самоуправления в соответствии с теорией, согласно которой каждый народ имеет право создавать собственные политические институты на отвоеванной у дикой природы территории. Эти революционные принципы, основанные на естественных правах, за которые выступали прибрежные колонии, были восприняты с энергией фронтира при попытке применить их к районам Запада. Читая петиции жителей пограничья, в которых они осуждают власть, осуществляемую богатыми владельцами крупных земельных имений побережья, ссылаются на свои заслуги по завоеванию диких местностей и требуют права владения теми землями, за которые они воевали с индейцами и которые с помощью топоров привели в цивилизованное состояние, невозможно не увидеть в этих общинах фронтира колыбель воинственной демократии Запада. «Глупец может иногда сам лучше надеть на себя свое пальто, чем мудрый человек мог бы это сделать для него», — такова философия этих петиционеров. В этот же период происходили выступления во внутренней сельскохозяйственной части Новой Англии против торговцев и крупных землевладельцев побережья, из которых восстание Даниела Шейса наиболее известный, хотя и не единичный случай.

Ко времени Конституционного конвента эта борьба за демократию привела к достаточно очевидно выраженному разделению на партии. Хотя на первых порах эти партии не осознавали связи между собой в различных штатах, имелись схожие проблемы, по которым происходил раскол почти во всех штатах. Требования эмиссии бумажных денег, отсрочки исполнения судебных приговоров в отношении должников, освобождения от чрезмерного налогообложения выдвигались во внутренних аграрных районах каждой колонии. Подъем этого важного движения вызвал опасения богачей, и в ходе дебатов в Конституционном конвенте в 1787 г. об основах избирательного права для проведения выборов в палату представителей лидеры консерваторов без колебаний потребовали сохранения имущественного ценза, что дало бы побережью превосходство над внутренними районами. В результате этих споров вопрос о праве на участие в выборах конгрессменов был оставлен на усмотрение штатов. Тем самым фактически во всей стране в целом вводился имущественный ценз, и только по мере развития внутренних районов эти ограничения постепенно были заменены прямым избирательным правом для мужчин.

Томас Джефферсон в период президентства Дж. Вашингтона объединил все эти разрозненные демократические тенденции в созданной Демократической республиканской партии. Джефферсон был первым пророком американской демократии, и когда мы анализируем основополагающие особенности его доктрины, становится ясно, что доминирующим элементом было влияние Запада. Он родился в середине XVIII в. на виргинском фронтире у подножия Голубого хребта. Его отец был первым поселенцем. Джефферсоновские «Заметки о штате Виргинии» со всей ясностью раскрывают концепцию автора о том, что демократия должна иметь сельскохозяйственный базис и что развитие промышленности и городская жизнь опасны для чистоты политического организма. Простота и экономия в управлении, право на революцию, свобода индивидуума, вера в то, что те, кто завоевывает свободные земли, имеют право формировать собственное правительство по своему усмотрению, — все это части платформы политических принципов Джефферсона, и все они являются элементами, весьма характерными для демократии Запада, в условиях которой он родился.

В период Революции Джефферсон осуществил серию мер, направленных на то, чтобы отдать власть в Виргинии в руки поселенцев внутренних районов, а не аристократии побережья. Отмена законов о майоратном наследовании и праве первородства разрушила бы огромные поместья, на которых основывала свою мощь плантаторская аристократия. Отмена положений о государственной церкви еще более сократила бы влияние партии побережья, усилив тем самым диссидентские секты внутренних районов. Джефферсоновская программа всеобщего государственного образования отражала ту же тенденцию, а требование запрещения рабства было характерно для представителя Запада, а не для старой приморской аристократии. Полное согласие Т. Джефферсона с экспансией на Запад достигло кульминации в покупке Луизианы. Короче говоря, тенденциями джефферсоновского законодательства являлись замена господства плантаторской аристократии доминированием тех сил внутренних районов, которые безрезультатно пытались добиться своих свобод в период восстания Натаниела Бэкона.

Тем не менее Джефферсон был Иоанном Крестителем демократии, а не ее Моисеем. Лишь по мере медленного распространения поселений все дальше в глубь территории демократическое влияние приобрело достаточную силу для того, чтобы реально подчинить себе правительство. Период с 1800 по 1820 г. был временем постоянного усиления этих тенденций. Богатые и влиятельные классы Новой Англии и Юга начали испытывать тревогу. Возможно, лучше всего проиллюстрировать дурные предчувствия старого консерватора-федералиста могут приведенные ниже высказывания Тимоти Дуайта, президента Йельского колледжа, содержащиеся в опубликованной им в тот период книге о дорожных впечатлениях:

Таковы были впечатления консерватора о том движении пионеров Новой Англии, которые в тот период, о котором он писал, по долине р. Коннектикут прошли в Нью-Гэмпшир, Вермонт и западную часть Нью-Йорка, а затем завладели и Северо-Западом. Федерализм Новой Англии с содроганием воспринимал демократические идеи тех, кто отказывался признавать установленный порядок. Но тогда в Союз вошло братство штатов фронтира — Огайо, Индиана, Иллинойс, Миссури, — где положения об избирательном праве привели к полной демократии.

Эта тенденция проявилась даже во вновь организованных штатах Юго-Запада. Ветер демократии задувал столь сильно с Запада, что даже в более старых штатах, таких как Нью-Йорк, Массачусетс, Коннектикут и Виргиния, были созваны конвенты, либерализировавшие их конституции за счет усиления демократической основы штатов. В то же время рабочие в городах начали показывать свою силу и настаивать на получении доступа к управлению. Эта демократия фронтира, которая теперь овладела страной, персонифицировалась в Эндрю Джексоне. Он родился в глухих местностях обеих Каролин, где тогда бурлила демократия, предвосхитившая Революцию, и вырос на фронтире штата Теннесси. В глубинах этого региона, с непрестанной межличностной враждой и идеалами, как их понимали в пограничье, он быстро выдвинулся на позиции лидера. Появление этого жителя фронтира в стенах Конгресса США стало весьма значительным предзнаменованием. В Филадельфии он оказался в последние дни деятельности администрации Дж. Вашингтона, проскакав верхом почти 800 миль. Сам человек Запада, А. Галлатин так описывает появление Джексона в залах Конгресса: «Высокий, худой, неотесанный тип, с лицом, обрамленным длинными локонами и с косичкой, перевязанной на спине полоской кожи угря; странно одетый; с повадками грубого выходца из диких лесов». А вот свидетельство Т. Джефферсона: «Когда я был президентом сената, он был сенатором и никогда не мог выступать из-за своей чрезмерной возбудимости. Я видел, как он раз за разом пытался это сделать и каждый раз задыхался от ярости». Наконец-то фронтир нашел себе место во власти в лице своего типичного представителя. Этот выходец из глуши, шести футов ростом, с голубыми глазами, которые при случае могли загораться огнем, этот холерический, порывистый, своенравный вождь народа — потомок шотландцев из Ольстера, непревзойденный дуэлянт, всегда готовый к бою, олицетворение упорного, неистового, индивидуалистского Запада — он вошел в политику, чтобы остаться в ней. Демократия американского фронтира того времени обладала инстинктами шотландского горца эпохи войны на пограничных рубежах Шотландии. Сколь бы яростной и цепкой ни была демократия, как бы рьяно ни бился каждый местный житель со своим соседом за добычу в этой новой стране, открывшейся перед ними, — все эти люди испытывали уважение к человеку, в котором нашли свое самое яркое воплощение их устремления и идеи. Каждое сообщество имеет своего героя. В годы Войны 1812 г. и последовавших за ней войнах с индейцами Джексон заслужил преданность народа не только Теннесси, но и всего Запада — и даже всей страны. Он нес в себе основные черты фронтира Кентукки и Теннесси, находившегося под влиянием европейских идей и институтов. Люди «западного мира» отвернулись от Атлантического океана и, полагаясь только на самих себя, с суровой энергией начали строить общество, свободное от господства старинных форм.

Человек Запада, он сам защищал себя, и его возмущали правительственные ограничения. Дуэли и кровная месть нашли для себя благодатную почву в Кентукки и Теннесси. Идея правосубъективности закона часто преобладала над организованным механизмом осуществления правосудия. Хорош был тот метод, который оказывался самым непосредственным и эффективным. Житель глубинки терпеть не мог людей, споривших о мелочах или проявлявших нерешительность при выборе способа достижения справедливости. Одним словом, беспрепятственное развитие индивидуума явилось существенно важным результатом этой демократии фронтира. Она стремилась выразить себя скорее путем выбора человека из народа, чем формируя замысловатые правительственные институты.

И потому что Эндрю Джексон воплощал в себе эти фундаментальные черты Запада, став президентом, он превратился в идола и глашатая воли народа. Критикуя Банк[70] как орудие аристократии, осуждая нуллификацию, он прямо приступал к делу с безжалостной энергией жителя пограничья. К формальному закону и тонкостям государственного суверенитета Джексон испытывал презрение выходца из диких мест. Имеет значение и то, что этот типичный представитель новой демократии всегда будет ассоциироваться с триумфом системы «дележа добычи» в общенациональной политике. Для новой демократии Запада государственная должность предоставляла человеку возможность осуществлять свои естественные права как равноправного гражданина общества. Ротация на таких должностях не только позволяла добившемуся успеха человеку наказывать своих врагов и вознаграждать друзей, но она также обучала реальному руководству политическими делами, а это каждый американец считал своим неотъемлемым правом. Такая система могла существовать, не приводя к разрушению государства, лишь в примитивной демократии того типа, который был в США в 1830 г. Федеральное правительство в тот период не было сложной и превосходно отлаженной машиной, и было далеко до того, чтобы пороки системы стали полностью очевидными.

Триумф Эндрю Джексона обозначил конец старой эры президентов, подготовленных к этой должности государственных деятелей. С него началась эпоха народных героев. Даже Мартин Ван Бюрен, о котором мы думаем в связи с Востоком, родился в бревенчатой хижине в условиях, очень похожих на те, которые существовали в ряде более старых частях Запада. У.Г. Гаррисон был героем Северо-Запада так же, как Э. Джексон — Юго-Запада. Джеймс Полк являлся типичным жителем Теннесси, страстно стремившимся к расширению территории страны, а Даниел Уэбстер называл Закари Тейлора «полковником фронтира». В период, последовавший после эпохи Джексона, власть от региона Кентукки и Теннесси перешла на границу р. Миссисипи. Однако естественные демократические тенденции, которые ранее проявились в штатах Мексиканского залива, были уничтожены распространением хлопка и развитием в этом регионе крупных плантаций. То, что было типично для демократии фронтира во времена Революции и Эндрю Джексона, теперь можно было увидеть в штатах между реками Огайо и Миссисипи. И так же как Джексон является типичным демократом региона Кентукки и Теннесси, так и Авраам Линкольн является самым полным воплощением периода первых поселенцев на Старом Северо-Западе. Он — истинное олицетворение демократии Запада. О нем можно говорить только словами великой «Оды, прочитанной на годовом акте в Гарварде» (1865)[71] Дж.Р. Лоуэлла:

Образ жизни первых поселенцев, который вел Линкольн, в своих важных аспектах отличался от демократии фронтира, олицетворением которой был Эндрю Джексон. Джексоновская демократия была индивидуалистичной, пронизанной спорами и стремилась к идеалу местного самоуправления и экспансии. Авраам Линкольн представляет скорее слои пионеров, которые вступили в леса великого Северо-Запада, чтобы построить себе дом и обеспечить себе лучшую долю в обстановке неуклонно развивающейся индустрии. В демократии Юго-Запада промышленное развитие и городская жизнь были незначительными факторами, но для демократии Северо-Запада они составляли саму суть ее жизни. Расширить район лесной вырубки, бороться с другими поселенцами за овладение промышленными ресурсами богатых провинций, дать своим детям возможность получения образования, улучшения своего экономического положения, такого улучшения жизни, которого сам пионер был лишен из-за тяжелейших условий своего существования, — таковы были некоторые идеалы региона, куда переехал Линкольн. Местные жители строили сообщество и индустрию. В то время как боец был типом героя Юго-Запада, на Северо-Западе им являлся промышленник. Именно в окружении этих «простых людей», как Линкольн любил их называть, он вырос и возмужал. По словам Р.У. Эмерсона: «Он — истинная история американского народа его времени». Юность Линкольна совпала со временем, когда демократия Северо-Запада завязала борьбу с институтом рабства, которое угрожало стать непреодолимым препятствием для распространения демократического образа жизни пионеров на Западе. В своем очерке «Пять вкладов Америки в цивилизацию» президент [Гарвардского университета] Ч.У. Элиот выделяет как одно из величайших испытаний, выдержанных американской демократией, ее позицию относительно рабства. Но если она сделала мудрый выбор и эффективно действовала для того, чтобы найти решение этой проблемы, то мы должны помнить, что инициативу проявила демократия Запада. Дровосек сам стал президентом страны в момент этой жестокой борьбы, и армии, в которых служили лесные жители и фермеры-пионеры, рекрутированные на Старом Северо-Западе, освободили «отца всех вод», маршем прошли по Джорджии и помогли довести борьбу до победного завершения в Аппоматоксе[72]. Свободная демократия первых поселенцев разбила рабовладельческую аристократию, наступавшую на Запад.

Последняя глава в развитии демократии Запада знаменуется завоеванием обширных пространств нового Запада. На каждой новой стадии развития региона народу приходилось осваивать все более обширные территории, иметь дело со все более крупными союзами. Ветераны маленькой колонии Массачусетс, поселившиеся в Мариетте, получили земельное пожалование, равное по площади всему штату Род-Айленд. Отряд пионеров Коннектикута, который пошел с Моузесом Кливлендом в Западный резервный район Коннектикута, занял регион, равный по размеру материнскому штату. Область, заселенная потомками уроженцев Новой Англии в прериях северного Иллинойса, превысила площадь Массачусетса, Коннектикута и Род-Айленда, вместе взятых. Люди, привыкшие к узким долинам и маленьким городкам Востока, вдруг оказались на безграничных просторах Запада. Здесь они имели дело с земельными участками таких размеров, по сравнению с которыми все, что они видели раньше, казалось крохотным. Великие озера, прерии, Великие равнины, Скалистые горы, реки Миссисипи и Миссури создали новые стандарты измерения достижений этой промышленной демократии. Индивидуализм начал уступать место сотрудничеству и деятельности государства. Обращенные к правительству требования поддержки в осуществлении внутренних улучшений раздавались даже в более ранние времена демократического завоевания диких местностей, но этот новый Запад продемонстрировал растущую тенденцию взывать к помощи мощной руки федеральных властей. После Гражданской войны огромные площади государственных земель были розданы индивидуальным фермерам, штатам — на цели образования и железным дорогам — для строительства путей сообщения.

Более того, в последние 15 лет с приходом демократии на Великие равнины новые природные условия ускорили развитие социальной тенденции демократии Запада. Пионер-фермер во времена Авраама Линкольна мог посадить свою семью в лодку-плоскодонку, забраться в глубь лесов, расчистить участок и с небольшим количеством денег или совсем без капитала заняться достижением экономической независимости. Даже в прериях Запада владельцу гомстеда было вполне возможно добиться для себя такой же независимости, хотя фактор транспортных перевозок уже создавал все более серьезные препятствия к свободной реализации им своего индивидуального успеха. Но когда поселенцы достигли засушливых земель и месторождений полезных ископаемых Дальнего Запада, то уже их завоевание старыми методами пионеров-одиночек оказалось невозможным. Здесь должны были быть построены дорогостоящие ирригационные сооружения, для использования источников воды следовало действовать совместно и требовались капиталы в размерах, недоступных мелкому фермеру. Одним словом, физико-географические условия местности этих районов сами по себе диктовали, чтобы судьбы этого нового фронтира были общественными, а не индивидуальными.

Масштабность социальных достижений — вот девиз демократии за время, прошедшее после Гражданской войны. Крохотные поселки, поставленные в болотистых местностях, выросли в города, огромность и промышленная мощь которых стали чудом нашего времени. Были созданы идеальные условия для появления капитанов индустрии. Традиционное демократическое восхищение людьми, которые всеми своими успехами обязаны сами себе, столь же традиционное уважение к правам конкурентного индивидуального развития, соединенные с колоссальными природными ресурсами, открывшимися для завоевания самыми проницательными и сильными людьми, создали такие условия мобильности, которые дали возможность роста больших корпоративных промышленных предприятий, что в нынешнее десятилетие стало характерно для Запада.

Таким образом, я вкратце обрисовал основные фазы развития демократии Запада в различных районах, которые она завоевывала. Происходило постоянное развитие промышленного идеала и постепенное усиление общественной тенденции в этом движении демократии Запада последнего времени. В то время как индивидуализм фронтира, столь очевидный на ранних этапах наступления на Запад, был сохранен в качестве идеала, все большее число этих индивидуумов, которые боролись друг с другом, осваивая все более и более обширные территории и сталкиваясь со все возрастающими трудными проблемами, сочли необходимым объединяться под руководством сильнейших. Этим объясняется появление выдающихся капитанов индустрии, гений которых сконцентрировал капитал для контроля фундаментальных ресурсов страны. Если теперь, суммируя вышеизложенное, мы попытаемся выделить из влияний, которые способствовали созданию демократии Запада, факторы, составляющие итог этого движения, то должны будем упомянуть, по крайней мере, следующее:

Наиболее важным было то, что пространства свободных земель постоянно находились на западной границе заселенных районов Соединенных Штатов. Когда бы социальные условия ни приобретали на Востоке тенденцию к кристаллизации, когда бы капитал ни приобретал тенденцию к тому, чтобы оказывать давление на рабочих или добиваться политических ограничений, чтобы сдерживать свободу масс, — во всех этих случаях можно было убежать на вольный фронтир. Эти свободные земли способствовали развитию индивидуализма, экономического равенства, свободы для улучшения своего места в жизни, демократии. Люди могли не соглашаться с низкими зарплатами и постоянным положением социальной подчиненности, когда эта земля обетованная свободы и равноправия была вполне доступна. Кто продолжал бы мириться с положениями угнетающего законодательства, когда ценой небольших усилий можно было перебраться в другие края и стать там участником создания свободных городов и свободных штатов в соответствии со своими идеалами? Одним словом, свободные земли означали свободные возможности. Их существование стало отличием американской демократии от тех демократий, которые ей предшествовали, потому что в то время как на Востоке она приняла форму высоко специализированного и сложноустроенного промышленного общества, на Западе демократия соприкасалась с примитивными условиями; действие и противодействие этих двух сил сформировало нашу историю.

Далее, эти свободные земли и эта сокровищница промышленных ресурсов были рассредоточены на столь огромных пространствах, что они потребовали от демократии увеличения всеохватности целей и полномочий для их осуществления. Контраст между демократией Запада и демократией всех других времен состоит в величии задач, выполнением которых она занялась, и в ее громадных достижениях в деле контроля над природой и политикой. Было бы трудно переоценить важность этого опыта для демократии. Еще никогда во всемирной истории демократия не существовала на столь громадных пространствах и не вела дело в целом с таким успехом, с такой всеохватностью планов и с таким мастерством владения средствами их осуществления. Короче говоря, на Западе США демократия научилась решать проблему крупномасштабности. Старые исторические демократии были всего лишь маленькими государствами с примитивными экономическими условиями.

Но сама по себе задача работы с огромными ресурсами, на огромных пространствах, в условиях свободной конкуренции, поставленная Западом, привела к появлению тех капитанов индустрии, успех которых в консолидации экономической мощи теперь ставит вопрос о том, сможет ли выжить демократия в таких условиях. Ибо лидеры Запада, старого военного типа, такие как Джордж Роджерс Кларк, Эндрю Джексон и Уильям Генри Гаррисон, были сменены лидерами промышленности, подобными Джеймсу Дж. Хиллу, Джону Д. Рокфеллеру и Эндрю Карнеги.

Императивный вопрос, таким образом, состоит в том, какие идеалы этого демократического опыта Запада сохраняются и приобрели ли они достаточный импульс силы, чтобы поддерживать себя в условиях, столь радикально изменившихся по сравнению с временем их возникновения? Другими словами, становится уместным вопрос, поставленный в начале обсуждения. Развивается ли на самом деле в формах американской демократии такая концентрация экономической и социальной мощи в руках сравнительно небольшого числа людей, которая может превратить политическую демократию из реальности в видимость? Свободных земель больше нет. Материальные источники, дававшие жизнь демократии Запада, исчезают. В наши дни влияние Запада на демократию мы должны искать в сфере духа, в области идеалов и законодательства.

Демократия Запада с момента своего зарождения была идеалистической. Самим фактом своего существования дикие местности привлекали людей как беспристрастный чистый лист, на котором нужно было написать новую главу истории борьбы человека за высший тип общества. Дикие местности Запада от Аллеганских гор до Тихого океана представляли собой самый богатый бесплатный подарок, который когда-либо доставался цивилизованному человеку. Крестьянину и ремесленнику Старого Света, скованному цепями общественного класса, столь же старыми, как обычаи, и столь же неизбежными, как судьба, Запад предлагал свободную жизнь и большее материальное благосостояние среди природных богатств, для освоения которых требовалось много усилий и которые взамен давали шанс неограниченного подъема по шкале социальной мобильности. «Каждому человеку он дарил то, что тот хотел». Подобная возможность никогда более не сможет появиться у рода человеческого. Она была совершенно уникальной, и все эти события все еще так близки нам, составляют столь большую часть наших жизней, что мы не в силах даже осознать их значение полностью. Существование этой страны возможностей делало Америку целью идеалистов со времен отцов-пилигримов. При всем материализме передвижений пионеров, всегда совершенно явно присутствует эта идеалистическая концепция свободных земель как возможности создания нового образа жизни. Ее выразил Р. Киплинг в «Песне англичан» (“Song of the English”):

Таково было видение, заставляющее припомнить Роджера Уильямса — эту «пророческую душу, обольщенную правдой, освобожденного от телесной оболочки», который «не в силах идти на соглашения со своим окружением» и вынужден уйти в дикие местности. «О, как прекрасна, — писал Уильям Пенн из своего лесного убежища, — тишина этих мест, не знающих бед и затруднений несчастной Европы». И здесь он разработал, по его словам, «Священный эксперимент в управлении».

Даже если позднейший Запад демонстрирует не столь много таких поразительных примеров связей дикой местности с идеалистическими проектами и даже если некоторые из таких проектов были фантастическими и закончились неудачей, тем не менее это влияние является фактом. Вряд ли найдется хоть один штат Запада, который не стал бы Меккой для той или иной секты или группы социальных реформаторов, горевших желанием осуществить в реальности свои идеалы на свободных землях, вдали от сдерживающего воздействия установившихся форм общественной организации. Вспомните о данкерах, икарийцах, фурьеристах, мормонах и подобных им идеалистах, устремлявшихся на дикие просторы Запада. Однако влияние идеалистов не ограничивается концепциями нового государства, зародившимися в умах мечтателей. Идеалистическое влияние наделяло пионера-фермера и строителя городов неукротимой энергией, способностью к быстрой оценке обстановки и мгновенному действию, верой в свободу, наличием возможностей и готовностью оказывать сопротивление классовому господству. И все это заряжало индивидуумов — атомов этой демократической массы — жизненной силой и энергией. Пионер еще обитал на участке со множеством пней, оставшихся от только что срубленных деревьев, но уже представлял очертания нового общественного устройства. В своем воображении он оттеснял кромку леса к пределам могучего Содружества; он желал, чтобы бревенчатые хижины стали величественными зданиями больших городов. Первый поселенец решил, что его дети в наследство от него получат возможность стать образованными людьми, жить в комфорте и условиях общественного благоденствия, и ради достижения этого идеала он вел тяжелую борьбу в глуши, покрывавшую его шрамами. Обуреваемый этой идеей, пионер облагородил свою задачу и заложил глубокие основы демократического государства. И ни в коей мере этот идеализм не ограничивался одними лишь американскими пионерами.

К прежним демократическим уроженцам США присоединилась огромная армия новобранцев из Старого Света. Из общего количества в 7 млн лиц немецкого происхождения, проживающих по всей стране, 4 млн человек поселились на Среднем Западе. И там же живут более 1 млн людей со скандинавскими корнями. На демократию нового Запада оказывают глубокое влияние идеалы, которые принесли с собой эти иммигранты из Старого Света. Америка для них не была всего лишь новым местом проживания; это была страна возможностей, свободы и демократии. Для них, как ранее для американских пионеров, она означала возможности разбить оковы социальных каст, которыми эти люди были опутаны на своей прежней родине, построить для себя в новой стране судьбу, соответствующую тем силам, которыми наделил их Господь, шанс добиться лучших условий для своих семей и достигнуть для себя большего здесь, чем в той жизни, от которой они уехали. Тот, кто верит, что даже полчища недавних иммигрантов из Южной Италии привлечены к нашим берегам всего лишь скучным и слепым материализмом, не проник в суть проблемы. Идеализм и ожидания этих детей Старого Света, надежды, которые они питают на новую и более свободную жизнь за океаном, выглядят почти жалкими, когда подумаешь, как же далеки они от того, чтобы сбыться. Когда вы будете оценивать американскую демократию, то не должны забывать о громаде человеческих устремлений и идеалов, которые иммиграция внесла с собой в население США.

В таком контексте мы должны также помнить, что эти демократические идеалы существовали на каждом из этапов наступления фронтира и оставили после себя глубокое и постоянно действующее воздействие на мышление страны в целом. И долгое время после того, как в том или ином регионе Соединенных Штатов заканчивался период существования фронтира, в умах народа сохраняются оставшиеся от него концепции общества, его идеалы и порожденные им устремления. Переход большей части США от условий жизни, присущих пограничью, к укладу, характерному для заселенной местности, произошел так недавно, что значительная территория страны лишь на одно поколение отстоит от примитивных условий Запада. Действительно, если не мы сами были пионерами, то ими были наши отцы, и унаследованные от них манера смотреть на окружающий мир, фундаментальные принципы американского народа сформировались этим опытом демократии в эпоху ее похода на Запад. Этот опыт вошел в глубинную основу американской мысли.

Даже те хозяева индустрии и владельцы капиталов, которые достигли мощи, завоевав западные ресурсы, вышли из глубин этого общества и по-прежнему следуют его принципам. Джон Д. Рокфеллер родился на ферме в штате Нью-Йорк и начинал свою карьеру молодым бизнесменом в Сент-Луисе. Маркус Ханна в возрасте 20 лет был клерком в бакалейной лавке в Кливленде. Сахарный король Клаус Спрекелс приплыл в 1848 г. в США из Германии на пароходе пассажиром 4-го класса. Маршалл Филд был мальчишкой на ферме в Конуэе (Массачусетс), пока не уехал в Чикаго, где вырос вместе с городом. Эндрю Карнеги десятилетним ребенком привезли из Шотландии в Питтсбург, который в ту пору являлся ярко выраженным городом Запада. Карнеги создавал свое богатство, работая последовательно до тех пор, пока не стал господствовать в великой металлургической промышленности и не проложил путь к своему колоссальному достижению — «Стальному тресту». Каковы бы ни были тенденции этой корпорации, в демократических идеалах самого г-на Карнеги не приходится сомневаться. Он раздал своей щедрой рукой миллионы долларов по всем Соединенным Штатам на строительство библиотек. Вряд ли возможно переоценить воздействие этого библиотечного движения для увековечивания демократии, творимой разумным и уважающим себя народом. В своем труде «Торжествующая Демократия» (1886), стальной король Э. Карнеги сказал о полезных ископаемых США: «Хвала Господу, что эти сокровища находятся в руках разумного народа — Демократии — для того, чтобы быть использованными во имя всеобщего блага, а не стать добычей монархов, придворных и аристократии для удовлетворения низменных и эгоистичных целей привилегированного дворянского класса». Было бы трудно найти более точное утверждение демократической доктрины, чем прославленное высказывание, приписываемое тому же Карнеги, что он считал бы для себя позором умереть богатым.

При перечислении заслуг американской демократии президент Гарвардского университета Ч.У. Элиот назвал корпорацию одним из достижений демократии. Он заявил, что «свобода корпорации, хотя более и не является исключительно демократическим фактором, но оказала значительную поддержку институтам демократии». В некотором смысле это, несомненно, справедливо, так как корпорации стали одним из средств, с помощью которых небольшие капиталы могут объединяться в эффективно действующую организацию. Авторы-социалисты уже давно любят указывать на то, что эти различные концентрации капитала мостят дорогу к контролю над обществом и делают его возможным. С этой точки зрения есть вероятность того, что хозяева индустрии могут оказаться не столько зарождающейся аристократией, сколько людьми, пролагающими демократии пути к тому, чтобы привести мир промышленности в состояние системной консолидированности, подходящей для демократического контроля. Великие гении, создавшие современную концентрацию индустрии, были подготовлены в толще демократического общества. Они являются продуктом демократических условий жизни. Свободная возможность подняться по социальной лестнице сама по себе была условием появления таких людей. А последуют ли за ними другие, которые прибегнут к эксплуатации масс и смогут сохранить эти огромные ресурсы под эффективным контролем, — это один из вопросов, с которыми нам придется иметь дело.

По крайней мере, ясно одно: американская демократия в основе своей является продуктом опыта американского народа, приобретенного на Западе. Демократия Запада на протяжении всего своего раннего периода являлась результатом жизни такого общества, наиболее отличительной характеристикой которого была имевшаяся у индивидуума свобода улучшить свое положение в условиях социальной мобильности, и в цели этого общества входили свобода и благосостояние масс. Эта концепция придавала жизненную силу всей американской демократии и представляла собой резкий контраст по сравнению с другими исторически существовавшими демократиями, а также с усилиями нынешней Европы установить искусственный демократический порядок путем принятия законодательства. Проблемой Соединенных Штатов является не создание демократии, а сохранение демократических институтов и идеалов. На позднейшем этапе своего развития демократия Запада получала опыт в решении проблемы общественного контроля. Она неуклонно расширяла сферу его действия и усиливала инструменты его всемерного укрепления. Через свою систему муниципальных учебных заведений, от начальных классов до аспирантуры великих университетов, Запад создал более многочисленную, чем где-либо в мире вообще, единую общность простых людей, получивших образование. Его политические тенденции, рассматриваем ли мы демократию, популизм или республиканизм, совершенно явным образом направлены на увеличение общественного контроля и сохранение старых демократических идеалов.

Этих идеалов Запад придерживается с еще более страстной решимостью. Если в деятельности по овладению ресурсами внутренних районов страны он создал тип лидера индустрии, столь могущественного, что он вызывает восхищение мира, то, тем не менее, еще не ясно, представляют ли сами эти люди угрозу демократическим институтам или же наиболее эффективный фактор приспособления демократического контроля к новым условиям.

Каков бы ни был исход броска современных великих промышленных США в поисках своего места среди государств мира, формирование в стране демократии Запада всегда останется одной из прекрасных страниц в истории человечества. Некогда первая слабая струйка европейских колонистов просочилась в наш огромный, сплошь покрытый лесами континент. Посреди просторов дикой природы Америки оказались европейцы, их институты и идеи, и великий американский Запад приблизил их к себе как друзей, научил смотреть на удел простого человека по-новому, подготовил к тому, чтобы приспосабливаться к условиям Нового Света, создавать новые институты, которые удовлетворяли бы новые потребности; и по мере того, как общество на восточных границах развивалось и начинало походить на Старый Свет своими общественными формами и промышленным укладом, оно начинало утрачивать веру в идеалы демократии. А Запад открывал новые просторы и наделял новые демократии в своих самых отдаленных владениях материальными сокровищами и тем облагораживающим влиянием, которое вдохновляло пионера через неистовую любовь к свободе, ту силу, которую ему придавала возможность создать собственный дом, построить школу и церковь и обеспечить лучшее будущее для своей семьи.

Запад дал миру такие фигуры, как фермер Томас Джефферсон с его Декларацией независимости, статутом о религиозной терпимости[74] и покупкой Луизианы. Запад дал нам Эндрю Джексона, этого неистового выходца из Теннесси, который сломал традиции консервативного правления, отбросил в сторону секретность чиновников и их привилегии и, как готский вождь, открыл храм страны для простого народа. Запад дал нам Авраама Линкольна, чья сухопарая фигура жителя фронтира и грубые крупные руки говорили о его сражениях с лесом, чье присущее первому поселенцу искусство владения топором не уступало твердости, с которой он удерживал штурвал государственного корабля, преодолевавшего моря Гражданской войны. Запад снабдил эту новую демократию своими месторождениями полезных ископаемых, по сравнению с которыми меркнут минеральные богатства Старого Света. Провинции Запада были гораздо больше по размерам и продуктивности, чем территории большинства стран Европы. Эти сокровища создали страну, промышленная конкуренция которой встревожила Старый Свет, и хозяева ресурсов Запада распоряжаются теперь такими богатствами и властью, каких нет у королей. Но превосходнее всего то, что Запад дал — не только Америке, но и несчастным и угнетенным жителям всех стран — видение надежды, уверенность в том, что в мире есть место, где высока вера в человека, где есть воля и власть, дающие ему возможность вырасти в полную меру своего потенциала. Новые сыновья ее лона — великие и могущественные люди, но Республика более великая, чем они. Тропы пионеров превратились в широкие магистрали. Поселки на лесных вырубках стали богатыми городами. Давайте позаботимся о том, чтобы идеалы первого поселенца, жившего в бревенчатой хижине, преобразовались в духовную жизнь демократии, где будет господствовать гражданская власть, а достижения отдельных индивидуумов станут использоваться для общего блага.