Фронтир в американской истории

Глава X. Идеалы пионеров и Университет штата^{275}

Идеалы народа, его устремления и убеждения, надежды и замыслы, мечты и решения являются активами цивилизации, столь же реальными и важными, как доходы на душу населения или производственные навыки.

Американская нация сформировалась под влиянием идеалов первых поселенцев. В течение трех столетий, прошедших после того, как капитан Джон Смит начал наступление на леса Америки на восточной оконечности континента, пионеры покидали заселенные местности и уходили в дикие, устремляясь поколение за поколением на новые фронтиры. Их деятельность оказала сохраняющееся до сих пор влияние на национальные идеи и цели. И действительно, даже те районы, которые были освоены раньше, во многом сформировались под глубоким воздействием того факта, что вся страна была первопроходческой, а Восток сам участвовал в развитии Запада.

Завоевание было первым идеалом пионера. В его задачу входила борьба с природой, чтобы получить шанс на существование. Не так, как в более старых странах, где эта борьба проходила в мифическом прошлом, описываемом в фольклоре и эпических сказаниях. Она шла непрерывно вплоть до наших дней. Взору каждого нового поколения пионеров открывался незавоеванный континент. Необозримые леса преграждали путь, мешали неприступные горы; безлюдные, заросшие травами прерии, бесплодные степные океаны холмистых равнин, аридные пустыни и свирепая раса дикарей — со всеми ними нужно было сойтись в бою и победить. Ружье и топор — вот символы первого поселенца отдаленных внутренних районов. Они означали школу агрессивной смелости, господства, непосредственного поступка, разрушительных действий.

Для пионера лес не являлся дружественным ресурсом, сохраняемым для вечности, а также объектом рачительной бережливости. Первый поселенец должен был вести на этих землях рукопашные бои, вырубать и выжигать небольшие пространства, чтобы озарить солнечным светом дюжину акров с неимоверным трудом отвоеванной территории, и год за годом расширять свою вырубку, продвигаясь в глубь леса, преодолевая упорное сопротивление вековых деревьев и тесно переплетающихся корней. Он воевал с землей, отличавшейся низким плодородием. Было совершенно пустым занятием ожидать, что пионер воздержится от своей обычной манеры вести дела и займется фермерством на научной основе, пока рядом с ним лежали новые миры целинных земель. И действительно, как заявил министр Уилсон[75], в таком случае пионер выращивал бы пшеницу, которую никто не захотел бы есть, кукурузу, которую пришлось бы оставить на ферме, и хлопок, который не имело бы смысла убирать с полей.

И вот так, воодушевленный идеалом подчинения себе диких местностей, разрушающий все на своем пути первый поселенец с боем прокладывал себе дорогу через континент. Уверенный и расточительный, он совершал каждый следующий шаг с целью захвата того, что было рядом, наслаждаясь своей грубой силой и плодами своеволия.

Однако даже этот житель глухих внутренних районов был чем-то большим, нежели только разрушителем. Он мечтал. Он был открывателем в такой же мере, как и воином, прокладывая новые дороги для цивилизации и изобретая новые способы. Хотя в стихотворении Редьярда Киплинга «Первопроходец» («Foreloper»)^{276} говорится об английском первом поселенце в землях под созвездием Южного Креста, но качества, описываемые в стихотворении, присущи также и американскому пионеру:

Это стремление к неизвестному, этот порыв, куда «звал горизонт, обещая сотни путей», составляют глубинную сущность пионера — жителя глухих внутренних районов, даже если он и не осознавал духовное значение этого порыва.

Для первого поселенца школой становился его собственный опыт. Он узнавал, что сельскохозяйственные культуры одних мест не годятся для нового фронтира, что применявшуюся им на лесных вырубках косу в прериях должна сменить жатка. Этот человек был вынужден использовать старые орудия труда в новых целях; приспосабливать прежние привычки, институты и идеи к изменяющимся обстоятельствам и находить новые способы действий, когда привычное оказывалось неподходящим. Он строил новое общество и в то же время осваивал новые земли; он следовал идеалу бунтарства и перемен. Он восставал против обычного.

Помимо идеалов завоевания и открытия, пионер следовал идеалу личного развития, свободного от социальных и правительственных ограничений. Он пришел из цивилизации, основанной на конкуренции индивидуумов, и эту концепцию он принес с собой в дикие местности, где богатства природы и неисчислимые возможности придали этой концепции новые масштабы. Добыча доставалась самым сообразительным и сильным; их собственностью становились земли в речных долинах, лучшие лесные угодья, лучшие источники минеральной воды, самые богатые рудные месторождения, и не только эти природные ископаемые, но и возможности, возникавшие в процессе формирования общества. Места размещений лесопилок, поселки, районы прохождения путей сообщения, создание банковских центров, возможности, открывавшиеся законодательством и политикой, — все эти разнообразные шансы на успех появились в быстро развивавшемся обществе, где все дороги были открыты для тех, кто знал, как воспользоваться представившейся возможностью.

Скваттер добивался реализации своих притязаний на землю, даже если право собственности на нее принадлежало правительству, используя незаконные комбинации и насилие. Без малейших колебаний он прибегал к суду Линча. Скваттер не мог терпеть каких-либо правительственных ограничений его индивидуального права на ведение дел в диких местностях.

В наши дни мы иногда слышим о конгрессменах, отправленных в тюрьму за нарушение земельного законодательства, но в эпоху пионеров настроения были другими. Их можно проиллюстрировать речью Г. Сибли, депутата от Территории Миннесота в Конгрессе США в 1852 г. В силу того что он затем стал первым губернатором штата Миннесота, членом совета попечителей Университета этого штата, президентом местного исторического общества и доктором права Принстонского университета, мы можем предположить, что этот человек был столпом общества. Вот что он сказал:

Протест Сибли в Конгрессе против этих «оскорблений», в ходе которых северных лесорубов «изматывали» за их труды и которые сейчас были бы названы кражей леса из государственных лесных угодий, не вызвал протеста у его коллег. Никто из президентов не назвал этого конгрессмена нежелательным гражданином и не отдал его в руки правосудия.

Итак, многие пионеры, следуя своему идеалу права индивидуума на улучшение своей жизни, подчиняли права нации и последующих поколений собственному желанию «развития» страны и достижения успеха индивидуумом при минимальном вмешательстве государства. Доктрины скваттерства и индивидуализм оставили глубокий след в американских концепциях.

Но так же глубоко, как идеал индивидуализма, в уме пионера был утвержден и идеал демократии. Он страстно ненавидел аристократию, монополию и особые привилегии; он верил в простоту, экономику и народовластие. Верно, что первый поселенец почитал добившихся успеха людей и что он всеми средствами сам пытался добиваться успеха. Но Запад был настолько свободен и настолько огромен, а препятствия на пути к индивидуальным достижениям были столь далеки, что пионер вряд ли осознавал, что вследствие его конкурентной борьбы за природные богатства может возникнуть какая-либо опасность для равноправия. Он считал, что демократия — это некоторым образом итог деятельности наших политических институтов, и не понимал, что она в первую очередь являлась результатом наличия свободных земель и огромных возможностей, возникавших перед ним. Время от времени, даже в ходе первых обсуждений вопроса о государственных землях, государственные деятели высказывали ту мысль, что американская демократия основывается на изобилии незанятых территорий.

Это раннее признание влияния земельного изобилия на формирование экономических условий американской демократии имеет особое значение сегодня ввиду практически полного исчерпания запасов дешевых государственных земель, пригодных для возделывания и доступных бедным людям, и одновременным развитием профсоюзов, имеющих целью поддержание достаточного уровня заработной платы.

Совершенно определенно, что демократические движения черпали силу в основном в регионах, где обитали пионеры. «Наши правительства чересчур склонны к демократии, — писал Р. Изард из Южной Каролины Т. Джефферсону в 1785 г. — Ремесленник считает, что ему надо пройти период ученичества, чтобы стать мастером в своем деле. Но наши выходцы из внутренних районов придерживаются того мнения, что политиком можно родиться, точно так же как поэтом».

Революционные идеи, конечно, придали значительный импульс демократии, и практически в каждой колонии произошли две революции — одна во имя независимости и другая — ради свержения контроля со стороны аристократии. Но в долгосрочном плане эффективной силой, стоявшей за американской демократией, являлось наличие практически свободных земель, куда люди могли бежать, спасаясь от угнетения или неравенства, от которых они страдали в прежних местах своего жительства. Эта возможность заставляла прибрежные штаты либерализовать избирательное право и препятствовала формированию господствующего класса, будь он основан на собственности или на обычаях. Среди пионеров каждый имел столько же прав, сколько и его сосед. У первых поселенцев были одинаковые шансы; условия были простые и свободные. Экономическое равноправие порождало и политическое. На Западе преобладала оптимистическая и бодрая вера в ценности простых людей, благочестивая вера в человека. Демократия стала для пионера почти религией. Со страстной преданностью он следовал идее, согласно которой в условиях свободы он строит новое общество, основанное на самоуправлении и направленное во благо обыкновенного человека.

И тем не менее, даже провозглашая доктрину демократии, поселенец проявлял смутное опасение, что его время уходит, что равноправие может исчезнуть, что он может остаться в стороне от восходящего движения общества Запада. Это заставляло пионера с лихорадочной быстротой стремиться к приобретению преимуществ, как будто он не вполне верил в свою мечту. «Перед ними простирается почти безграничный континент, — писал А. де Токвиль в те дни, когда демократия первых поселенцев переживала период своего триумфа при Э. Джексоне, — а они спешат так, словно боятся прийти слишком поздно и не найти места себе»[77].

Еще при жизни Джексона лидеры профсоюзов и склонные к теоретизированию мыслители требовали принятия законодательства, вводящего ограничения на площадь земельного участка, который мог бы приобрести один человек, и предоставляющего бесплатно землю для ведения фермерского хозяйства. Токвиль увидел признаки перемен. «Рабочий и хозяин общаются часто, но между ними не устанавливаются никакие подлинные взаимоотношения. Говоря в целом, промышленная аристократия, набирающая силу на наших глазах, — одна из самых жестоких аристократий, когда-либо появляющихся на земле, однако в то же самое время ее власть весьма ограниченна и не столь опасна. Тем не менее именно в эту сторону друзья демократии должны постоянно обращать свои настороженные взоры, ибо если устойчивым привилегиям и власти аристократии когда-либо вновь суждено подчинить себе мир, то можно предсказать, что войдут они через эту дверь»[78]. Но оздоровительное влияние свободных пространств Запада было предназначено судьбой для улучшения положения рабочих, порождения новых надежд и новой веры в демократию пионеров и возможности отложить решение этой проблемы.

По мере того как колонисты продвигались в новые районы, размеры которых затмили старые секции, демократия первых поселенцев сама начала претерпевать изменения, как в своей структуре, так и в процессах экспансии. С окончанием Гражданской войны, когда поселения с небывалым напором распространялись за р. Миссисипи, роль колонистов, осваивавших территории, начали играть железные дороги. Их земельные участки, полученные от правительства и составлявшие в целом к 1871 г. площадь в 5 раз больше, чем весь штат Пенсильвания, нуждались в покупателях, и таким образом железные дороги проложили путь пионерам.

Закон о гомстедах поднял волну переселенцев еще выше. Усовершенствованное фермерское машинное оборудование дало возможность этим людям смело отправиться в прерии и эффективно обрабатывать там целинные земли на фермах таких размеров, по сравнению с которыми ранее возделанные жителями глухих районов участки на лесных вырубках казались маленькими огородиками. Эти условия, глубочайшим образом изменившие идеалы пионеров, привели к двум последствиям. Во-первых, для новой формы колонизации потребовалось возросшее использование капиталов; а быстрота образования поселков, скорость развития общества, заставляла поселенцев все с большей охотой брать банковские кредиты, чтобы вести дела на новом Западе. Это сделало пионера более зависимым от экономических сил Востока. Во-вторых, фермер, как никогда раньше, стал зависеть от транспортных компаний. В этом спекулятивном движении железнодорожные компании обнаружили, что они поспешили и забежали слишком далеко, что доходы по выпущенным ими акциям не оправдывались как инвестиции. Железные дороги вошли в столкновение с пионерами по вопросам тарифов и дискриминации. Возникли движения гринбекеров и грейнджеров, которые стали призывать правительство предотвратить то, что первый поселенец считал посягательством на его демократию.

По мере того как житель Запада начинал сталкиваться с проблемой огромности пространств в тех районах, которые он оккупировал; по мере того как он начинал приспосабливать свою жизнь к современным силам капитала и сложным производственным процессам; по мере того как он начинал понимать, что, куда бы он ни отправился, его успех будет зависеть в целом от вопросов кредита, денег, транспортировки и сбыта, поселенец искал выход в законодательстве. Он стал утрачивать свой примитивный индивидуалистский подход, правительство начало меньше походить на необходимое зло и больше — на инструмент для увековечивания его демократических идеалов. Короче говоря, оборонительная тактика пионера-демократа стала перемещаться от свободной земли к законодательству, от идеала индивидуализма к идеалу общественного контроля через регулирование посредством закона. Поселенец не выступал за радикальную реконструкцию общества путем социалистической революции; даже его альянсы с организованным рабочим движением, развивавшимся параллельно с организованным капиталом на Востоке, были лишены энтузиазма. Но его начинало тревожить будущее свободного демократического идеала. Нет необходимости обсуждать здесь мудрость его законодательства. Основное здесь состоит в том, что концепция поселенца о праве государства контролировать социальный процесс претерпела изменения. Он подходил к тому, чтобы считать законодательство инструментом общественного строительства. Индивидуализм пионера Кентукки 1796 г. уступал дорогу популизму первого поселенца Канзаса 1896 г.

Позднейший период демократии пионеров слишком хорошо известен, чтобы рассказывать о нем подробно. Но он весьма значителен. По мере того как доктрина первых поселенцев о свободной конкурентной борьбе за ресурсы страны раскрывала свои тенденции; по мере того как индивидуум, корпорация и трест, подобно пионеру, все более обращались к юридическим средствам, чтобы продвигать свои противоречившие один другому идеалы, природные богатства становились частной собственностью. Приток иностранных иммигрантов устремился в США, вытесняя старое американское население с рынка рабочей силы, снижая уровень жизни и усиливая давление населения на землю. Эти новички расселялись почти исключительно в дюжине крупнейших индустриальных центров. Они усилили там противоречия между капиталом и трудом, поскольку предложение рабочей силы все в большей мере обеспечивалось за счет лиц иностранного происхождения и рекрутировалось из национальностей, не вызывавших у капитала никаких симпатий и лишь совсем немного — у широкой общественности. Классовые различия подчеркиваются национальными предрассудками и тем самым происходит посягательство на демократию. Но даже в тупых мозгах огромных масс этих несчастных из Южной и Восточной Европы укоренилась идея Америки как страны свободы и возможности подняться в жизни, как страны демократических идеалов первых поселенцев. И если этой идее дать время и если она не обратится на революционный путь, то приведет к желаемому результату.

Когда американский пионер шел вперед непосредственно перед этой новой волной европейской иммиграции, он обнаружил, что запас земель становился все более ограниченным. Вместо прежних широких возможностей, когда поселенец мог застолбить себе участок в любом месте, где бы он ни пожелал, теперь тысячи пионеров судорожно мчались по вновь открытым для освоения индейским резервациям. Даже в 1889 г., когда для заселения открылась Оклахома, на ее границах толпилось 20 тыс. человек, как бегуны на старте, ждущие сигнала трубы, чтобы начать гонку по этой территории[79]. Сегодня, когда остающиеся клочки государственных земель выбрасываются для голодных поселенцев, в местах проведения правительственных земельных лотерей собираются огромные толпы.

Сотни тысяч пионеров Среднего Запада перешли государственную границу, страстно желая обрести фермы для своих детей на канадских пшеничных полях, хотя бы и под иностранным флагом. И наконец, правительство забрало себе значительные районы засушливых земель для их восстановления за счет осуществления дорогостоящих ирригационных проектов, чтобы впоследствии предоставить поселенцам пустынные участки по 20 акров на условиях тщательного регулирования прав на снабжение водой. Федеральные власти предоставляют капитал для огромных ирригационных плотин и водохранилищ и сами их строят. Они владеют карьерами, угольными шахтами и лесами и управляют ими для облегчения этих работ. В самых отдаленных уголках земного шара правительство отыскивает сельскохозяйственные культуры, подходящие для этих районов. Оно изучает почвы и указывает фермеру, что, когда и как сажать. Правительство даже рассматривало проект сдачи в аренду фабрикантам излишков воды, электроэнергии и пара, произведенных на государственных ирригационных предприятиях, и использования этой энергии для извлечения из воздуха нитратов для удобрения истощенных почв. Первый поселенец в засушливых регионах должен быть одновременно и капиталистом, и подопечным правительства.

Вдумайтесь: каков контраст между положением пионеров в начале и конце этого периода развития. Три столетия назад любящие приключения англичане начали наступление с побережья Виргинии на дикие местности. Три года назад президент Соединенных Штатов[80] созвал губернаторов 46-ти штатов, чтобы выступить перед ними с речью об опасности истощения природных богатств страны^{277}.

Воздействие численности населения на продовольственное снабжение уже ощущается, и мы находимся только в начале этой трансформации. Очень важно, что в то самое время, когда американская демократия начинает осознавать, что ее базис времен пионеров в виде свободных земель и малочисленного населения исчезает, она также поставлена лицом к лицу с потрясающими итогами собственных старых идеалов индивидуализма и эксплуатации в условиях конкурентной борьбы, не контролируемой правительством. Общество пионеров само по себе не было достаточно развитым для того, чтобы довести до логических результатов свою концепцию человека, обязанного своими успехами самому себе. Но капитаны индустрии, применив скваттерские доктрины к эволюции американского промышленного общества, сделали этот процесс столь ясным, что всякий это поймет. Борьба подразумевает и союзы, и вражду. Возрастающие размеры пространств, с которыми приходится иметь дело, и ситуации, когда время от времени возникает экономическая напряженность, дают основания для таких союзов. За паникой 1873 г. последовала беспрецедентная кампания различных объединений индивидуальных предприятий и партнерств в корпорации. Паника 1893 г. обозначила начало чрезвычайного развития корпоративных комбинаций, преобразовывавшихся в пулы, тресты, соглашения и поглощения, пока к моменту паники 1907 г. стало казаться, что исходом свободной конкуренции в соответствии с идеалом индивидуализма должна стать монополия на наиболее важные полезные ископаемые и процессы. Эту монополию должна осуществлять узкая группа людей, огромные состояния которых инвестированы в ассоциированные и зависимые предприятия таким образом, что они образуют господствующую силу в индустрии страны. Развитие крупномасштабного фабричного производства, выгоды объединений в условиях конкурентной борьбы и громадные преимущества концентрации для реализации еще не использованных возможностей были столь велики, что огромные сосредоточения капиталов стали нормальным способом ведения дел в промышленном мире. Почти в точном соотношении с сокращением запасов ресурсов, которыми еще никто не овладел, возрастали в размерах и эффективности захватов объединения капиталов. Одинокого лесоруба, машущего своим топором на краю необъятного леса, сменили компании с капитализацией в миллионы долларов, управляющие железными дорогами, деревообрабатывающими предприятиями и всем самым современным машинным оборудованием для переработки еще растущих деревьев^{278}.

Перед нами разворачивается процесс нового развития страны при отсутствии ранее действовавшего предохранительного клапана в виде обилия ресурсов, открытых для каждого, кто пожелает. Очертания классов становятся тревожно отчетливыми. С одной стороны существует требование, столь красноречиво высказанное г-ном Э.Г. Гарриманом, а затем и другими, что не должно делаться ничего такого, что мешало бы осуществлению идеалов первых поселенцев ранних эпох об эксплуатации и развитии богатств страны, что законодательство ограничительного и реформаторского характера ни в коем случае не должно даже на секунду препятствовать процветанию. Фактически мы в эти дни иногда слышим, как влиятельные люди заявляют о серьезных сомнениях в отношении демократии и полагают, что стране будет якобы лучше, если она добровольно подчинится правлению гениев, распоряжающихся экономическими силами нации и, как заявляется, способных гораздо эффективнее добиться процветания Соединенных Штатов, если им не будут мешать политики и народ.

С другой стороны, разноголосая группа реформаторов выступает с предупреждениями, что под угрозой находятся демократические идеалы и само общество Америки и на них уже посягнули те самые условия, которые и создают это кажущееся процветание; что экономические ресурсы перестали быть неограниченными и бесплатными; что национальное богатство возрастает ценой нанесения ущерба социальной справедливости и моральному здоровью американского народа в настоящее время и его благосостоянию в будущем. Пророками этого движения за реформы являются грейнджеры и популисты. Общее у демократа У. Брайана, социалиста Ю. Дебса и республиканца Т. Рузвельта состояло в том, что они обращали особое внимание на необходимость государственного регулирования экономических процессов в интересах простых людей и ограничения власти тех титанов бизнеса, которые стали победителями, выйдя из конкурентного индивидуализма, присущего Америке времен первых поселенцев. Проблемы традиционной американской демократии станут все более серьезными по мере роста стоимости земли, цен на мясо и хлеб, продолжения процесса промышленной консолидации и распространения экономических условий Востока на Запад.

Пришло время, когда университетские исследователи могут правильно понять идеалы пионеров, так как американское общество подошло к окончанию первого великого периода своего формирования. Оно должно изучить свое положение, поразмыслить над своим происхождением, рассмотреть вопрос о том, какие цели оно везло в своем багаже в длительном походе через континент, каковы были его амбиции, касающиеся судьбы человека, какую роль оно хотело бы играть в мире. Как нам сохранить то, что было лучшего в идеалах первых поселенцев? Каким образом приспособить старые концепции к изменившимся условиям современной жизни?

Другие страны были и богатыми, и процветающими, и мощными. Но Соединенные Штаты верили, что их самобытный вклад в историю общества будет состоять в создании самоуправляемой, самоорганизованной, разумной демократии. Именно на Среднем Западе общество складывалось на началах, менее всего похожих на Европу. Если где-либо это и произойдет, то именно здесь американская демократия выступит против тенденции приспособиться к европейскому стилю.

Это соображение подчеркивает важность последнего вопроса, который я хотел бы обсудить, а именно: отношение университета к идеалам пионеров и изменяющимся условиям американской демократии. Не так давно президент Фонда Карнеги Г.С. Притчетт заявил, что ни в какой-либо другой форме массовой деятельности страна или штат не проявляют столь отчетливо свои идеалы или качество своей цивилизации, как в образовательной системе; и он обнаруживает, особенно в Университете штата, «концепцию образования, основанную на точке зрения всего народа». «Если бы нашу американскую демократию сегодня призвали представить доказательства своих конструктивных способностей, — говорит Притчетт, — самым сильным доказательством своего прекрасного состояния, которое она могла бы предъявить, были бы система муниципального школьного образования и венчающий ее Университет штата».

Можно, по крайней мере, допустить, что существенной характерной чертой последнего является демократия в широком смысле. Положение конституции Индианы 1816 г., так хорошо знакомое всем вам, о «системе всеобщего образования, восходящей через ряд последовательных переходных ступеней от поселковой школы до Университета штата, где обучение должно быть бесплатным и в равной степени открытым для всех», выражает концепцию Среднего Запада, родившуюся в эпоху общества пионеров и, несомненно, находящуюся под глубоким воздействием джефферсоновской демократии.

Пожалуй, наиболее характерна для этих университетов, их неразрывная связь с бесплатными средними школами, в рамках которой перед учащимися остро стоит вопрос о том, пойдут ли они учиться в колледж или им открыта прямая дорога к высшему образованию. Благодаря этому штат предлагает всем классам общества способ получить образование и даже ведет пропаганду, чтобы побудить студентов к продолжению учебы. Он прокладывает глубокие шахты сквозь социальные слои, чтобы добыть золото реальных способностей в глубинных породах народных масс. Штат способствует развитию той должной степени индивидуализма, наличие которой подразумевается в праве каждого человека иметь возможность продвинуться вверх по общественной лестнице в любом направлении, в каком позволят ему его личные способности в зависимости от благосостояния штата. Он сохраняет пути назначения на высшие посты и доступа к высшим почестям открытыми для самых бедных и незаметных юношей, если у них есть природные дарования, и в то же время штат способствует улучшению положения масс.

Ничто в истории нашего образования не поражает больше, чем постоянное давление демократии на университеты, заставляющее их приспосабливаться к потребностям всего народа. Университеты штатов Среднего Запада, сформировавшиеся в соответствии с идеалами пионеров, пошли на более полное признание научных исследований, особенно в областях прикладной науки, посвященных завоеванию природы; пересмотр традиционно требуемых учебных планов; объединение в одном и том же учебном заведении профессионального обучения и учебной программы колледжа; создание сельскохозяйственных и инженерных колледжей и курсов по ведению бизнеса; обучение адвокатов, управляющих, общественных деятелей и журналистов — все это скорее в соответствии с идеалом служения демократии, чем только ради личного успеха. Другие университеты делают то же самое, но источник и главное течение великого потока этой тенденции берут свое начало в краю первых поселенцев, в демократических штатах Среднего Запада. И сам народ через свои советы попечителей и легислатуры является апелляционным судом в последней инстанции по вопросам направлений и условий роста, а также источником доходов, которым эти университеты обязаны своим существованием.

Университет штата, таким образом, отличают как необычная сила, поскольку он оказывает непосредственное влияние на весь народ, так и специфическая скованность из-за его зависимости от народа. Народные идеалы создают атмосферу, в которой развивается Университет, хотя он и сам может влиять на эту атмосферу. В этом заключены и источник его силы, и сфера трудностей. Ибо для того чтобы выполнить свою миссию постепенного подъема штата на все более высокий уровень, Университет должен, по словам г-на Дж. Брайса, «служить времени, не уступая ему»; он должен признавать новые потребности, не подчиняясь сиюминутной практичности и недальновидной выгоде. Университет не должен жертвовать более высокой результативностью ради более очевидной, но более низкой эффективности. Он должен иметь мудрость нести расходы для получения результатов, которые многократно окупятся в виде обогащения цивилизации, но не проявляются немедленно и явно.

В условиях переходного периода американской демократии, который я попытался обрисовать, миссия Университета является весьма важной. Времена требуют образованных лидеров. Опыт общего характера и грубо эмпирическая информация недостаточны для решения проблем демократии, которая больше не владеет сберегательным фондом в виде неограниченных количеств нетронутых ресурсов. Научное земледелие должно увеличить урожай на полях, научное лесоводство должно экономно использовать леса, научные эксперименты и строительство с применением научных методов, проводившихся химиками, физиками, биологами и инженерами, должны быть применены ко всем силам природы в нашем сложном современном обществе. Для этого нового идеала завоевания понадобятся пробирка и микроскоп, а не топор и ружье. Научные открытия в таких областях, как общественное здравоохранение и производственные процессы, сделали необходимой зависимость от эксперта, и если ряды экспертов следует широко пополнять выходцами из демократических масс, так же как и из более состоятельных слоев, то Университеты штатов должны предоставлять, по меньшей мере, столь же либеральные возможности для проведения научных исследований и обучения, как и университеты, зависящие от частных пожертвований. Нет необходимости доказывать, что не в интересах демократии оставить подготовку экспертов всецело в руках учебных заведений, находящихся на частном финансировании.

Но ведь в сфере законодательства и общественной жизни в целом эксперт необходим так же, как и в промышленном мире. Экономические условия, которые формируют общество, слишком сложны, проблемы труда, финансов, социальной реформы слишком трудны для того, чтобы ими заниматься разумно и мудро без руководства со стороны высокообразованных людей, знакомых с законодательством и литературой по социальным вопросам, которые имеются в других штатах и государствах.

Осуществляя обучение в областях науки, права, политики, экономики и истории, университеты могут поставлять управляющих, законодателей, судей и экспертов — выходцев из рядов демократии — в комиссии, которые будут беспристрастно и разумно посредничать между борющимися интересами. Когда в Америке можно будет использовать и понимать слова «капиталистические классы» и «пролетариат», то совершенно явно настанет время готовить таких людей в духе идеала службы штату, способных обуздать силы этих столкновений, находить вопросы, в которых интересы спорящих сторон сходятся, и пользоваться уважением и доверием всех, кто искренне лоялен наилучшим американским идеалам.

Признаки такого развития уже заметны в экспертных комиссиях некоторых штатов, во все возрастающей доле выпускников университетов в законодательных собраниях, во влиянии людей с высшим образованием на деятельность федеральных министерств и комиссий. Вряд ли будет преувеличением сказать, что самая большая надежда на достижение разумного, основывающегося на твердых устоях прогресса в экономическом и социальном законодательстве и управлении этими областями состоит в усилении влияния американских университетов. Направляя этих непредубежденных экспертов, готовя высококвалифицированных законодателей, общественных лидеров и учителей, выпуская целые армии просвещенных граждан, для которых обычным делом является принцип объективного подхода к проблемам современной жизни, способных самостоятельно мыслить, которыми движут не невежество, предубеждения или импульсы, а знание, разум и благородство, — Университеты штатов тем самым гарантируют демократию. Противодействия со стороны демократии без таких лидеров и последователей могут породить революции, но они не смогут привести к экономическому и общественному прогрессу. Проблема Америки состоит в том, чтобы демократические идеалы не были введены насильственно, а были бы сохранены и упрочены путем мужественной адаптации их к новым условиям. Образованное руководство строит бастионы, как против яростных импульсов толпы, так и против зловещих замыслов тех, кто хотел бы подчинить общественное благосостояние алчности отдельных лиц. По-прежнему правдоподобно звучит прекрасное высказывание лорда Фрэнсиса Бэкона: «Обучение нескольких — это деспотизм; обучение многих — это свобода. А разумная и основанная на прочных устоях свобода — это слава, мудрость и власть».

В самой этой возможности заключена опасность для университетов. На первых порах демократия пионера не испытывала уважения к эксперту. Первый поселенец считал, что «дурак может надеть пальто лучше, чем это сделает для него мудрец». В этом убеждении содержится много истинного; и образованный лидер, даже такой, который выучился в условиях нынешнего университета, то есть в прямом контакте с окружающим миром, по-прежнему должен будет учитывать эту унаследованную подозрительность к экспертам. Однако если он хорошо подготовлен, достоин своего образования, наделен творческим воображением и является личностью, то он будет успешным лидером.

Более серьезная опасность возникнет тогда, когда университеты получат полное признание в качестве мощных факторов формирования жизни штата — не просто монастырей, далеких от его жизни, но влиятельного элемента. В таком случае легко может случиться, что дым поля боя политических и социальных противоречий затянет чистую атмосферу университета и что будут предприниматься усилия, направленные на ликвидацию какой-нибудь выдающейся доктрины и какого-нибудь выдающегося человека. Те, кто в университетских стенах ведет научные исследования и занимается преподаванием, должны осуществлять предписание церкви: «Sursum corda»[81], возвышайте сердца к высоким мыслям и беспристрастному поиску чистой истины в интересах всего народа. Такова университетская чаша Грааля.

Так же как был свободен первый поселенец, университетам для осуществления своей деятельности должна быть сохранена свобода исследовать новые области и сообщать о сделанных открытиях; ибо, подобно пионеру, их идеал — исследование. Они стремятся к новым горизонтам. Университеты не связаны прошлым знанием; они признают, что во вселенной существует еще неисчислимое число тайн, что наука и общество не застыли, а по-прежнему развиваются и им все так же нужны первопроходцы. Можно ожидать новых и благотворных открытий в естественных науках, а также в области процессов и направлений роста общества, заменителей исчезающей материальной базы демократии пионеров, если университетским пионерам оставят свободу поиска новых путей.

В заключение хотелось бы сказать следующее. Долг Университета — приспособить идеалы первых поселенцев к новым потребностям американской демократии. И этот долг еще более важен, чем те обязанности, о которых я говорил выше. Эти люди были индивидуалистами, стремившимися обнаружить неоткрытое; но они не понимали богатства и сложности жизни как единого целого, не осознавали полностью своих возможностей индивидуализма и открытия. Пионер стоял в величественном лесу, как иногда путешественник стоит в альпийской деревне, где все скрыто в тумане и видны лишь какая-нибудь убогая хижина, усеянное камнями поле и идущая через грязь тропинка. Но вдруг дуновением ветра уносит туман. Перед ним лежат громадные сияющие снежные поля и искрящиеся льды; у его ног взору открываются зияющие пропасти; и, подняв глаза, он видит не поддающийся человеческому воображению великолепный пик Маттерхорн, пронзающий разреженный воздух в необозримой выси. Новый, неведомый мир открылся перед ним и окружает его. И точно так же миссией Университета является открывать каждому индивидууму тайну и славу жизни как единого целого — открывать все царства разумного человеческого наслаждения и достижений; сохранять осознание прошлого; разворачивать перед человеком красоту вселенной; и широко раскрыть свои двери долга и власти для человеческой души. Университет должен чтить поэта и художника, писателя и учителя, ученого и изобретателя, музыканта и пророка праведности — всех гениев, облагораживающих нашу жизнь. Ему следует возродить, но для более утонченного использования, любовь пионера к творческому индивидуализму и создать для этого соответствующую атмосферу, способствующую развитию личности всеми духовно возвышающими способами. Университет должен препятствовать тенденции, направленной на то, чтобы при воздействии на недостаточно образованные народные массы чрезмерный упор делался на идеалы процветания и политики. Короче говоря, Университету следует мобилизовать всевозможные средства и способы в радостных и искренних усилиях, направленных на достижение благосостояния и духовного обогащения общества. Он должен пробудить в народе новые вкусы и устремления.

Свет этих университетских сторожевых башен должен лететь от одного штата к другому, пока американская демократия сама не осветится более высокими и широкими идеалами того, что служит интересам штата и человечества, является наградой и заслуживает похвалы и вознаграждения. До тех пор, пока накопление огромных богатств для увеличения могущества индивидуума является единственным или доминирующим мерилом успеха, до тех пор, пока материальное процветание без учета его последствий или того, во что превратится цивилизация в результате такого процветания, до тех пор, пока эти аспекты будут сохранять свое значение, американская демократия с ее верой в обычного человека, которая столь дорога пионеру, будет в опасности. Ибо сильнейшие будут неизменно добиваться тех целей, которые общество выдвигает как знак допускаемого превосходства. Есть ли другое, кроме Университета, учреждение, способное эффективно выращивать отборные пшеничные зерна идеалов? Где еще мы сможем найти лучших сеятелей?

Лесная вырубка пионера должна быть превращена в просторные наделы, где все, к чему следует приложить усилия человеческих рук, могло бы обрести плодородную почву для своего роста; и от гениев конструктивного бизнеса, которые обязаны своим подъемом свободе демократии первых поселенцев, Америка должна потребовать высочайшей верности и преданности общественному благу. Для того чтобы способствовать достижению такого результата и сгладить те трудности, без которых не выполнить эту задачу, у страны нет более перспективного учреждения, чем Университеты штатов, нет более надежных людей, чем их выпускники.