Фронтир в американской истории

Глава II. Первый официальный фронтир Массачусетского залива^{55}

В текст моего доклада «Значение фронтира в американской истории» я включил следующее заявление федерального суперинтенданта по переписи населения за 1890 г.:

За два столетия до этого заявления, в 1690 г., комитет Общего собрания Массачусетса рекомендовал Собранию отдать распоряжение о линии границы и учредить постоянный комитет для организации там гарнизонов численностью в 40 солдат в каждом приграничном поселке как основных сил охраны^{56}. В течение двухсот лет, прошедших между этой официальной попыткой установить рубеж Массачусетса и официальным объявлениям о прекращении существования линии национальной границы, экспансия на запад была наиболее важным отдельно взятым процессом американской истории.

Определение «приграничный поселок» было, однако, не новым. Уже в 1645 г. жителям Конкорда, Садбери и Дедема, «поскольку эти поселки удалены от границы и мало населены», было запрещено их покидать без разрешения^{57}; в 1699 г. особым законодательством ряд поселков был выделен в качестве «приграничных»^{58}; в период Войны короля Филипа[13] издавались различные законодательные акты в отношении таких селений^{59}. На сессии 1675–1676 гг. было предложено выстроить ограду в виде частокола или каменной стены высотой 8 футов от р. Чарлз, «там, где она судоходна», до Конкорда через Билрик, оттуда до р. Мерримак и вниз по ее течению до Залива, «посредством чего весь этот путь будет огражден для защиты и безопасности (да будет на то воля Божья) людей, их домов, имущества и скота от ярости и неистовства врага»^{60}. Однако этот проект, подобный оборонительным валам Древнего Рима, не заинтересовал жителей фронтира тех времен. Он был частью устаревших представлений об обороне, иллюстрацией которых могло служить невероятное вооружение закованных в броню солдат начального периода правления пуритан, с их латами, шлемами, пиками, фитильными замками, мушкетами и нагрудными патронташами, вышедшими из употребления еще примерно во время Войны короля Филипа. Те 57 операций, которые, согласно утвержденной инструкции, требовались, чтобы зарядить мушкет с фитильным замком и выстрелить из него, оказывались слишком большим неудобством при преследовании проворного дикаря. В эту эпоху приграничный боец приспособился к более открытому боевому порядку и к облегченному вооружению, необходимость которых диктовалась практикой ведения сражений с индейскими воинами^{61}.

Поселенцу на окраинах пуританской цивилизации довелось отражать главный удар и продвигать вперед линию наступления, которое год за годом проталкивало американские поселения в глубь дикой местности. В американском мышлении и выступлениях термин «фронтир» приобрел значение крайней черты заселенной территории, а не политического рубежа, как в Европе. В 1690 г. уже стало очевидно совпадение границы поселений и линии обороны военными средствами. По мере того как население и дальше продвигалось в глубь дикой местности, вследствие чего снова и снова появлялись новые незащищенные районы, где по одну сторону располагались поселки, а по другую — индейцы и их европейские покровители, под военной границей стали понимать не Атлантическое побережье, а подвижную линию, соседствующую с еще не завоеванными районами. Это не мог быть укрепленный пограничный рубеж вдоль пределов, установленных королевской хартией, ибо эти пределы простирались до южных морей и сталкивались с границами братских колоний. Защите подлежал внешний рубеж расширяющего общества, изменяющаяся граница, нуждавшаяся в определении и неоднократных новых обозначениях по мере того, как «Запад» менял свое местонахождение.

Проиллюстрировать значение этого нового фронтира поможет тот факт, что Виргиния примерно в то же время, что и Массачусетс, прошла через очень похожую трансформацию и попыталась учредить приграничные поселки, или «совместные селения», у «верховьев», то есть у первых водопадов виргинских рек в окрестностях Ричмонда, Питерсберга и т. д.^{62}

Виргинская система «частных плантаций», размещавшихся по берегам р. Джеймс в последний период деятельности Лондонской акционерной компании стала типичным образцом для поселка Новой Англии. В виде компенсации на закате Компании такой поселок, возможно, послужил моделью для законодателей Виргинии по созданию селений на фронтире.

Акт от 12 марта 1694/1695 гг. Общего собрания Массачусетса перечислял «приграничные поселки», жителям которых запрещалось без получения предварительного разрешения покидать их под угрозой лишения земель (если они ею владели) или тюремного заключения (если они не были землевладельцами)^{63}. Всего таких селений было 11: Уэлс, Йорк и Киттери на восточном рубеже, а также Эймсбери, Хейверхилл, Данстейбл, Челмсфорд, Гротон, Ланкастер, Марлборо^{64} и Дирфилд. В марте 1699/1700 гг. было возобновлено действие старого закона, добавившего Брукфилд, Мендон и Вудсток, а также еще 7 поселков: Солсбери, Эндовер^{65}, Биллерика, Хэтфилд, Хедли, Уэстфилд и Нортгемптон, которые, «хотя и не являются приграничными поселками, как названные ранее поселения, однако менее защищены от вражеского нападения, чем многие другие»^{66}.

Весной 1704 г. Общее собрание Коннектикута, строго следуя массачусетскому закону, назвало в качестве своих приграничных поселков, которые запрещалось покидать, следующие: Симсбери, Уотербери, Дэнбери, Колчестер, Уиндхэм, Мансфилд и Плейнфилд.

Таким образом, примерно к концу XVII — началу XVIII вв. для Новой Англии имелась официально установленная пограничная линия. Она проходила через вышеназванные поселки и представляла собой: (1) окраины заселенных районов вдоль восточного побережья и вплоть до р. Мерримак и ее притоков, — регион, угроза которому исходила от индейской территории, расположенной за озером Виннипесоки; (2) конец полосы поселений в долине р. Коннектикут, которым угрожали канадские индейцы с берегов озера Шамплейн и р. Уинуски, являвшейся путем в Коннектикут; (3) приграничные поселки, обозначавшие пределы того внутреннего сельскохозяйственного региона, где бедность почвы, образованной твердыми кристаллическими скальными породами, позднее породила восстание Даниэла Шейса, оппозицию принятию федеральной Конституции и тому, что фермы здесь оказались заброшенными; (4) изолированную между двух пограничных районов плодородную речную долину Брукфилда.

Помимо этого фронтира Новой Англии существовал пояс поселений Нью-Йорка, шедший вверх по течению р. Гудзон до Олбани и Скенектади — военных постов против «Пяти наций». Эти укрепления угрожали могаукам, а также были нацелены против французов и канадских индейцев, угрожавших долине р. Гудзон с таких направлений, как озеро Шамплейн и озеро Джордж^{67}. Рубеж по Гудзону защищали темные дела верхушки жителей Олбани с индейцами, с которыми они занимались торговлей мехами даже во время войны, за счет приграничных поселков Новой Англии.

Обычная последовательность типов обитателей фронтира (торговец пушниной, пионер-скотовод, мелкий фермер, возделывающий землю примитивными методами, фермер, ведущий интенсивное многостороннее хозяйство и производящий излишки сельскохозяйственной продукции на вывоз) в Новой Англии проявилась, хотя и не во вполне ясных формах. Торговцы и их фактории проложили путь для приграничных поселков^{68}, и скотоводство было самым важным занятием для первых фермеров^{69}. Однако стадии этой последовательности быстро сменялись и перемешивались. После Войны короля Филипа Олбани находился еще на этапе торговли мехами, а приграничные поселки Новой Англии походили скорее на колонии типа марки, этакие военно-сельскохозяйственные форпосты против индейского врага.

История пограничной войны между Канадой и этими поселками предоставляет богатый материал для изучения жизни и институтов фронтира, но я не буду пытаться рассматривать военные действия. Обнесенная частоколом площадь молитвенного дома, поставленные отдельно укрепленные казармы гарнизона, резня, захваты в плен — все это хорошо известные черты истории Новой Англии. Здесь индеец влиял самым непосредственным образом на ум и нравы, а также на институты фронтира. Происходившие время от времени случаи возвращения пуритан из плена, когда они являлись в поселки пограничья, приняв католичество, раскрасившись как краснокожие, в индейской одежде и изъясняясь на туземных языках^{70}, а также сообщения о полукровках — детях женщин-пуританок, попавших в плен к индейцам — это все сенсации, только часть истории. Однако в том, что касается обычных — или даже исключительных — отношений жителей приграничных поселков с туземцами, видны ясные доказательства того, что индейский фронтир оказывал влияние на английского колониста пуританского типа и трансформировал его.

Например, в 1703–1704 гг. Общее собрание Массачусетса заказало 500 пар снегоступов и столько же пар мокасин для использования в определенных графствах, «лежащих на Границе, примыкающей к дикой местности»^{71}. Коннектикут в 1704 г., перечислив свои поселки пограничья и гарнизоны, отдал приказ о том, чтобы «упомянутая рота англичан и индейцев время от времени, по усмотрению их главного командира, прочесывала леса, чтобы попытаться обнаружить приближение врага, особенно обращая внимание на район от Уэстфилда до Усатуннука^{72}. <…> И для поощрения наших сил, отправившихся или собирающихся отправиться против врага, это Собрание выделяет из общественной казны сумму в 5 фунтов за каждый мужской скальп врага, убитого в этой колонии»^{73}. Массачусетс предлагал за скальпы вознаграждение, размер которого менялся в зависимости от того, был ли это скальп мужчины, женщины или ребенка, был ли он снят солдатом регулярных войск, получавшим жалованье, или состоявшим на службе добровольцем, или волонтером, не получавшим оплаты^{74}. Одной их наиболее поразительных фаз трансформации фронтира было предложение преподобного Соломона Стоддарда из Нортгемптона осенью 1703 г., призвавшего к использованию собак «для охоты на индейцев так же, как охотятся на медведей». Его аргументация состояла в том, что собаки поймают много таких индейцев, за которыми не смогли бы угнаться поселенцы, и это не считалось бесчеловечным — ведь туземцы «ведут себя, как волки и поступать с ними надо, как с волками»^{75}. На деле в 1706 г. Массачусетс принял закон о разведении псов и увеличении их числа для усиления безопасности границ, а в 1708 г. Массачусетс и Коннектикут платили из своей казны за выслеживание индейцев с собаками^{76}.

Итак, мы снова оказываемся на знакомой нам местности: житель фронтира в Массачусетсе так же ненавидел туземцев, как и его позднейшие последователи на Западе; «темнокожих дьяволов», как их называл Коттон Мэзер, надо было поймать и, в соответствии с законом скальпировать, как, по крайней мере, в одном случае это сделал сам капеллан, выпускник Гарварда, герой Баллады Пикуэкета, который

В пределах местности, окруженной полосой фронтира, жили остатки индейских племен, потерпевших поражение в эпоху Войны короля Филипа, ограниченные в передвижениях пределами своих резерваций, пьяные и дегенерировавшие, среди которых миссионеры вели свою деятельность — без особых успехов, вызывая досаду в поселках пограничья^{78} так же, как это было и на образовывавшихся позднее фронтирах. Хотя, как уже упоминалось, в этих селениях стояли разбросанные тут и там казармы гарнизонов и огороженные частоколами места, подобные военным фортам или форпостам Кентукки периода Революции, а также Индианы и Иллинойса периода Войны 1812 г., следует отметить одно важное различие. В том, что касается тех переселенцев, которые дошли из Пенсильвании по восточным склонам Аллеганских гор до нагорий Юга (так же как и в более очевидном случае пионеров из глубинки Кентукки и Теннесси), приграничные поселки были слишком изолированы от основных населенных районов, чтобы можно было достаточно надежно защищать их с помощью военной силы из более старых регионов. На фронтире в Новой Англии дело не обстояло таким образом, потому что он примыкал к прибрежным селениями, и здесь, как в Виргинии в XVII в., колониальные власти очень активно охраняли границу, а пограничные поселки сами весьма громко взывали о помощи. Этот этап обороны требует специального изучения, но в настоящее время достаточно напомнить, что колония направляла гарнизоны на свои рубежи и использовала милицию этих поселков, а для патрулирования местности между отдельными гарнизонами применялись рейнджеры^{79}.

Существовали прототипы регулярных армейских укрепленных постов, рейнджеров, драгун, кавалерии и конной полиции, которые продвигали вперед самые отдаленные части военного пограничья. Можно найти следы этого военного кордона, шедшего от Новой Англии до обеих Каролин в самом начале XVIII в., пока еще недалеко от побережья; к 1840 г. от Форта Снеллинг в верховьях р. Миссисипи он шел через различные укрепленные пункты до границы Техаса по р. Сабин, и с этого рубежа кордон продолжал наступать, пока в настоящее время не дошел до границ Мексики и Тихого океана.

Несколько примеров поступавших с фронтира просьб об оказании помощи в виде направления военных гарнизонов помогут в понимании первоначальных форм жизни военного пограничья. Тридцатого июня 1689 г. жители Уэлса (Массачусетс) обращаются с просьбой:

Поселок Данстейбл, «по-прежнему слабый и неспособный одновременно нести гарнизонную службу и посылать наших людей за сеном для нашего скота, а если мы не сделаем этого, то мы не сможем существовать», обратился 23 июля 1689 г. с петицией, прося направить 20 пехотинцев, «чтобы они вели разведку вокруг города, пока мы будем убирать наше сено». Говорилось, что в противном случае жителям придется уйти^{81}. Еще более показательной для подобных настроений является петиция поселка Ланкастер от 11 марта 1675/1676 гг. на имя губернатора и Совета: «Так как Бог сделал Вас отцом над нами, имейте к нам отцовскую жалость». Поселенцы просили дать им солдат для охраны и предоставить помощь, без чего они должны будут уйти^{82}. Жители Дирфилда писали в своей петиции 1678 г, обращаясь к Общему собранию: «Если Вы не соизволите проявить к нам Вашу отеческую милость и не пригреете нас на Вашей груди, нам придется внезапно испустить последний вздох»^{83}.

Опасности того времени, тяготы жизни в приграничных поселках и готовность фронтира просить платы за убытки и раны^{84} — обо всем этом приведено огромное количество примеров в петициях из других селений. Иногда возникает искушение объяснить иждивенческую позицию и склонность весьма откровенно жаловаться на судьбу особенностями священнического слога и желанием добиться освобождения от налогов — эта последняя особенность фронтира в других регионах чаще ассоциировалась с мятежами, чем с религией.

Очень характерна следующая петиция из Гротона, поданная в 1704 г. Здесь, вероятно, дело обошлось без священника:

Вынужденные жить скученно в своих домах в целях безопасности, обрабатывая свои поля под угрозой смерти, поселенцы фронтира воспринимали как тяготу необходимость еще и платить налоги в бюджет провинции в то время, когда они участвовали в обороне находившейся в опасности границы. Помимо этого, подавались жалобы на отсутствовавших крупных земельных собственников, которые не платили муниципальных налогов и, тем не менее, извлекали выгоду из трудов переселенцев; об этом я буду говорить ниже.

Если бы мы доверяли этим петициям с их просьбами о милостях к колониальному правительству, то могли бы приписать этим первым жителями фронтира уровень покорности, несвойственный другим переселенцам^{86}, и, поистине, даже не подтверждающийся фактами. Однако при внимательном прочтении мы обнаруживаем, что, какие бы осторожные формулировки ни использовались в петициях, они на самом деле представляют собой жалобы на налогообложение; требования о том, чтобы расходы в интересах жителей пограничья несла колония; критику отсутствовавших крупных земельных собственников; намеками на то, что они могут оказаться вынужденными оставить свои позиции на границе, жизненно важные для обороны заселенных местностей Востока.

Дух военного неподчинения, характерный для фронтира, со всей очевидностью проявляется в описаниях этих селений, таких, как в датируемом 1694 г. донесении Джона Пинчона, жаловавшегося на упадок, в который пришли укрепления в Хэтфилде, Хедли и Спрингфилде: «Люди немного своевольны. Склонны поступать когда и как им захочется или совсем ничего не делать»^{87}. Примерно в то же время Ричард Солтенстолл пишет из Хейверхилла о неудачах, постигших его при наборе солдат: «Я никогда больше не буду просить о рекрутировании хотя бы одного солдата из Хейверхилла», и он умоляет, чтобы был послан какой-нибудь подходящий человек, «который сказал бы нам, что следует сделать, как мы можем или должны поступать. Все мои труды оказались напрасными: одни из них идут то в одно место, то в другое, то в третье, как им заблагорассудится, и делают, что захотят»^{88}. Звучит знакомо для каждого изучающего фронтир.

Как и в случае с более поздним периодом существования пограничья, общая опасность на границах заселенной полосы приводила к сплочению в единых оборонительных действиях не только поселки Массачусетса, но и различные колонии. Тогда фронтир стимулировал разнообразные объединения секций, так же как позднее он стал способствовать развитию национализма. Когда в 1692 г. Коннектикут послал своих солдат на помощь селениям Массачусетса на р. Коннектикут^{89}, он сознавал, что жители Дирфилда, которые, как писал Дж. Пинчон, «в определенном смысле уже почти были в пасти врага», установили собственный рубеж Коннектикута^{90} и что факты географии важнее, произвольно проведенных между колониями границ. В связи с этим Коннектикут также предпринял шаг, который помог сломать провинциальные антагонизмы. Когда в 1689 г. Массачусетс и Коннектикут послали своих агентов в Олбани, чтобы вместе с Нью-Йорком вручить подарки индейцам этой колонии и заручиться их помощью против французов,^{91} они признали (как выразились их лидеры), что Олбани — «стержень» фронтира на этом уязвимом участке. Выражая благодарность Коннектикуту за оказанную в 1690 г. помощь, Р. Ливингстон сказал: «Я надеюсь, достопочтенные господа, что вы смотрите на Олбани не как просто на Олбани, а как на рубеж вашей, достопочтенные господа, колонии и всех стран Их Величеств»^{92}.

Самая глубинная суть американского фронтира состоит в том, что это — графическая полоса, которая отражает экспансионистскую энергию народа, стоящего за ней, и, согласно закону собственного существования, непрерывно притягивает и увлекает за собой вперед к новым завоеваниям. Это один из наиболее важных фактов, касающихся фронтира Новой Англии тех лет. Эта протяженная, залитая кровью, полоса восточной границы, которая шла по побережью Мэна, имела большое значение, потому что она задала местному населению сохраняющиеся и по сей день тон и характер, присущие Западу, и для Новой Англии это был рубеж наступления к устью р. Св. Лаврентия, что вновь и вновь приводило к дипломатическим переговорам с державами, удерживавшими эту реку в своих владениях. Цепь поселений, стоявших вдоль р. Мерримак, создавала постоянный соблазн для провинции устремляться дальше в глубь дикой местности Нью-Гэмпшира. Поселки по р. Коннектикут оказывали постоянный нажим в направлении верховьев этой реки, по берегам ее притоков — в долины р. Хусатоник и в долины между Зелеными горами Вермонта. К концу 1723 г. Общее собрание Массачусетса постановило, что

Эти поселки готовились к тому, что в них хлынут толпы новых поселенцев. В очень скором времени на смену «блокгаузу» был построен Форт Даммер, и новыми рубежами стали Беркширские холмы и Вермонт.

Таким же образом р. Гудзон была признана еще одной линией продвижения, указывающей путь к оз. Шамплейн и к Монреалю, вызвав требования обеспечить безопасность путем агрессивного продвижения фронтира вперед. Лозунг Canada delenda est[14] стал боевым кличем в Новой Англии и в Нью-Йорке. Меры дипломатического давления сочетались с военными экспедициями после войн с французами и индейцами, а также во время Революции, когда уроженцы поселков пограничья Коннектикута и Массачусетса, умевшие воевать с туземцами, пошли на север вслед за Этаном Алленом и его товарищами^{94}.

Теперь, после того как мы коснулись некоторых военных и экспансионистских тенденций этого первого официального фронтира, обратимся к его социальным, экономическим и политическим аспектам. Насколько далеко заходила роль этой территории как сферы инвестиций восточного капитала и политического контроля Востока над ней? Имелись ли свидетельства антагонизма между жителями фронтира и классами побережья, которые вели оседлый образ жизни и владели недвижимостью? Беспокойная демократия, возмущение налогообложением и контролем, обмен обвинениями между западным пионером и восточным капиталистом были характерными чертами других приграничных областей, но существовали ли похожие явления здесь? Появились ли «популистские» тенденции на этой границе, и имелись ли здесь основания для недовольства, которые объясняли бы эти тенденции?^{95}

В таких колониях, как Нью-Йорк и Виргиния, пожалования земель часто делались членам Совета и их влиятельным друзьям даже в тех случаях, когда на этих участках уже фактически жили поселенцы. В том, что касается Новой Англии, ее систему земельных отношений обычно описывают таким образом, что создается впечатление, будто она была основана на некоммерческой политике, организовывая новые пуританские поселки путем бесплатной раздачи земель утвержденным людям из числа поселенцев. Но это не полностью соответствует фактам. Представляется также истинным и то, что у отсутствовавших крупных земельных собственников были экономические интересы и что люди, обладавшие политическим весом в правительстве, часто становились получателями земли. Мелвил Эглстон так описывает положение: «Собрание внимательно подходило к выдаче разрешений на учреждение новых поселений, следя за тем, чтобы они в какой-то мере находились под влиянием таких людей, которым можно было бы оказать доверие, и, как правило, действовало по их заявлениям»^{96}. Фронтир, как мы увидим позже, не всегда был настроен воспринимать подобную практику в столь благоприятном свете.

Новые поселки, как представляется, в некоторых случаях возникали благодаря скоплению массы поселенцев, оседавших на одном большом частном земельном наделе; чаще поселки образовывали колонисты из более старых поселений с обширными размерами территории, которые переселялись на хорошие земли на их окраинах, но без прямого доступа к молельному дому. Затем они просили признать их отдельным поселком. В некоторых случаях селения могли появляться только благодаря скваттерству на ничейных землях или покупке у индейцев земли с последующим обращением за подтверждением права собственности. В других же случаях земля предоставлялась и до создания на ней поселения.

Уже в 1636 г. Общее собрание отдало распоряжение о том, чтобы никто не отправлялся на новое местожительство без разрешения большинства членов магистрата^{97}. Тем самым стало ясным юридическое положение. Но было бы опасно сделать из этого вывод, что и реальная ситуация являлась именно такой. В любом случае в конечном счете поселенцы должны были запрашивать согласие Общего собрания. Эту процедуру можно было упростить, наделив землей руководителей, которые имели политическое влияние на членов магистрата. На крупных землевладельцев, не живших в своих имениях, подавались жалобы в петициях, шедших с фронтира и в XVII в., ив начале XVIII в. Это, как представляется, свидетельствует о том, что такие случаи имели место. В последующие годы XVIII в. раздача земель влиятельным людям, экономические и политические мотивы в предоставлении участков становятся все более очевидными. Эта тема в целом должна стать предметом специального исследования. Здесь же предлагается только подход к изучению проблемы^{98}.

Переселенцы критиковали крупных земельных собственников, не проживавших на фронтире, которые извлекали выгоду из труда пионеров на своих фермах, из пролитой ими крови, пребывая тем временем в безопасности в каком-либо городе Востока. Несколько примеров из работ историков отдельных поселков могут показать это. Солсбери, расположенный в долине р. Мерримак, был учрежден на основе пожалования земель дюжине крупных землевладельцев, включая таких лиц, как г-н Саймон Брэдстрит и молодой Дадли; но из этой дюжины только двое^{99} фактически проживали и умерли в этом селении. Эймсбери был учрежден отделением от Солсбери; половина участников соглашения об этом вместо подписи поставили галочки. Хейверхилл был впервые заселен в 1641 г. на основании петиций от г-на Натаниэла Уорда — священника Ипсвича, его зятя Джайлса Фирмина и других. В своем письме губернатору Джону Уинтропу Дж. Фирмин жалуется в 1640 г., что свою землю в Ипсвиче он получил от этого поселка на том условии, что он должен жить там три года, а иначе не сможет продать этот участок, «в то время, как другие только тем и занимаются, что переезжают с места на место, чтобы жить за счет страны»^{100}.

Большое земельное пожалование поселку Данстейбл состояло из территорий, полученных группой влиятельных лиц после землемерной съемки 1652 г. В частности, земли были предоставлены Старинной и достопочтенной артиллерийской компании, еще одно пожалование получил Томас Брэттл из Бостона. Очевидно, что поселок заселили не те, кому земля предоставлялась первоначально^{101}. В 1685 г. Гротон проголосовал за то, чтобы подать в суд на «нерезидентов» с целью заставить их оказывать содействие в уплате налогов, и в 1679 г. Общее собрание Массачусетса приказало нерезидентам, имеющим землю в Гротоне, платить налоги за свои земли так же, как это делали жители селения^{102}. Ланкастер (Нэшевей) был пожалован собственникам, в том числе различным ремесленникам, занимавшимся обработкой железа, что указывает на возможное ожидание начала организации производства металла. На самом же деле лишь немногие из первоначальных земельных собственников поселились здесь^{103}. Земля была предоставлена Собранием в 1653–1654 гг. после заявлений о том, что: (1) в 1647 г. оно отдало распоряжение, по которому «учреждение поселения в Нэшевее находится полностью в пределах полномочий Собрания»; (2) «Учитывая, что там уже проживают около девяти семей и что намереваются приехать туда и там поселиться еще несколько свободных людей и других, и из них некоторые перечислены в данной петиции» и т. д.

Особенно красноречивым примером является Мендон, основанный в 1660 г. людьми из Брейнтри. В своей петиции от 1681 г. жители писали, что, хотя они и не «принадлежат к числу тех, кто, живя в отделанных домах, тем не менее говорят, что не подошло время строить дом Господень», это будет им не по силам, «если только другие, такие же собственники, как мы (и цена их земель намного увеличивается, потому что мы занимаемся общественными работами, но их участки ничего не будут стоить, если мы будем вынуждены покинуть это место), не будут нести равную с нами долю поселковых сборов. Те, кто не явился к нам, это большая и значительно более здоровая часть земельных собственников…»^{104}. В 1684 г. члены поселкового управления информировали Общее собрание, что половина землевладельцев в их селении — кроме двоих — живут в других местах. «Наши собственники земли, проживающие вне своего имения, — говорилось в петиции, — возражают, заявляя, что они не видят причины, по которой они должны платить за свои земли столько же, сколько и мы за нашу землю и скот, на что мы отвечаем, что если причин недостаточно, то мы уверены, что необходимости предоставить то, на что не хватает причин, больше чем достаточно»^{105}. Вот это истинный голос фронтира.

Дирфилд являет собой другой тип ввиду того, что значительная часть его земель первоначально принадлежала поселку Дедем, которому она была выделена в виде компенсации за расположение на его территории резервации индейцев племени нейтик. Акции на землю, первоначально принадлежавшую Дедему, часто попадали в руки спекулянтов, и Шелдон, тщательно исследовавший историю Дирфилда, заявляет, что постоянно проживать на выделенных селению землях не стал ни один человек из Дедема. А в 1678 г. из Дирфилда была подана следующая петиция в Общее собрание:

Вудсток, позднее ставший поселком в Коннектикуте, был основан на земле, пожалованной в графстве Нипмук городу Роксбери. Поселенцы, расположившие свои фермы поблизости от торговой фактории, у которой по-прежнему собирались индейцы, назывались «бегунами», а «сидящими» были те, кто оставался в Роксбери и за кем оставалась половина новых земель; но следует добавить, что они платили «бегунам» определенные суммы, чтобы способствовать организации поселения.

Владение землями без проживания на них и коммерческий подход к территориям новых поселков становились более очевидными в последующий период XVIII в. Например, Лестер был утвержден Общим собранием Массачусетса в 1713 г. Двадцать акций разделили между собой 22 крупных землевладельца, в числе которых были Джеремайя Даммер, Пол Дадли (главный прокурор), Уильям Дадли (как и Пол, он был сыном губернатора Джозефа Дадли), Томас Хатчинсон (его сын позже стал губернатором), Джон Кларк (политический лидер) и Сэмюэл Сьюолл (сын главного судьи). Все они были влиятельными людьми, и никто из них не стал жителем Лестера. Собственники пытались склонить 50 семей, проживание которых в селении было одним из условий земельного пожалования, занять восточную часть поселка, зарезервировав остальную территорию для себя в качестве бесспорной собственности^{107}.

Автор вышедшего в 1716 г. трактата о деньгах, озаглавленного «Некоторые соображения о различных видах банков», замечает, что раньше, когда землю было легко получить, законтрактованными слугами (сервентами) нанимались добропорядочные люди; но теперь, говорит он, ими становятся беглецы, воры, лица, нарушающие общественный порядок. Средством от этого, по мнению автора трактата, было бы склонять упомянутых выше слуг к приезду, предлагая им дома после окончания контрактного срока службы^{108}. Поэтому он предлагает, чтобы для поселков выделялась площадь размером 4–5 квадратных миль, в пределах которых можно было бы давать сервентам участки по 50–60 акров^{109}. Причиной появления этого предложения, как кажется, стала озабоченность из-за увеличения негров-рабов в Массачусетсе. Это показывает, что практика раздачи земель в то время не учитывала интересов малообеспеченных людей.

Но Массачусетс не прислушался к этой рекомендации о введении политики гомстедов. Наоборот, желание располагать поселки таким образом, чтобы возникали непрерывные линии поселений вдоль дорог между изолированными участками фронтира, желание защищать притязания на земли вдоль пограничных рубежей, выделяя территории группам поселков на спорных пространствах, а также, несомненно, и давление со стороны финансовых интересов, привели Общее собрание к тому, что в период между 1715 и 1762 гг. оно раздавало остававшиеся государственные земли Массачусетса на таких условиях, что важную роль стали играть спекуляция и колонизация со стороны владельцев капитатов^{110}. Когда в 1762 г. Массачусетс продал группу селений в районе Беркширских холмов с торгов (сразу целыми поселками)^{111}, то тем самым завершился переход от социально-религиозной концепции к экономической. Это изменение в направлении «охоты за землей» оказало глубокое воздействие на фронтир.

В одном отношении, однако, признание религиозного и социального элементов при заселении приграничных областей усиливалось благодаря, в частности, несомненному желанию обеспечить сохранение идеалов Востока и воздействие на Запад. Положения о резервировании земель в рамках участков, выделяемых для поселков в целях поддержки назначенного священника и школ, появляются в XVII в. и становятся обычной и неотъемлемой частью решений о выделении территорий для приграничных поселков в XVIII в.^{112} Эта практика применительно к фронтиру Новой Англии стала с самого начала основанием для развития системы выделения федеральным правительством государственных земель в поддержку начальных школ и университетов штатов. Она оказала исключительное влияние на организовавшиеся позднее штаты Запада.

Еще одним основанием для тревоги в связи с земельным вопросом стала система наделения простых людей участками в пределах селения. Принцип, которым во многих — пусть не во всех — случаях руководствовались крупные землевладельцы при распределении поселковых площадей, известен. Он хорошо изложен в хронике Ланкастера (1653):

Эта оригинальная доктрина «равноправия» стала источником недовольства с самого начала истории колонии. Джон Уинтроп объяснил принцип, которым руководствовались он сам и его коллеги по Бостонской комиссии 1634 г., сказав, что разделы земли были проведены, «в частности, таким образом, чтобы не допустить невнимания к ремеслам». Эта идея, чреватая важными последствиями, во многом легла в основу оппозиции Новой Англии в более поздний период как промышленной секции бесплатной раздаче гомстедов или политике дешевых земель из федерального фонда, проведения которой требовали Запад и рабочие партии. Миграция рабочей силы на свободные земли означала, что тем, кто оставался, нужно было платить более высокую заработную плату. Использование поселковых территорий правящими в этих селениях группами в целях укрепления установленных форм общественной жизни должно было, естественно, оказывать определенное воздействие на миграцию.

Но более активным источником споров были те, которые касались отношения людей, владевших крупной земельной собственностью в поселках, к общественной земле поселков, в противоположность положению класса людей, не имевших земли в собственности. В первые годы в старых селениях не было столь большой необходимости проводить раздельные заседания поселковых собраний и собраний землевладельцев. Но эта необходимость возникла после того, как пришельцы стали многочисленными. Все в большей степени создавалось положение, при котором вновь прибывшим жителям или вообще не предоставлялось участков, или их не допускали в состав организации землевладельцев, располагавшей правами в отношении неразделенных поселковых земель. Время от времени поселковые собрания, начинают заявлять о своем праве распоряжаться общими землями. Важно, что это происходит на фронтире в Хейверхилле (Массачусетс), Симсбери (Коннектикут) и в поселках Долины р. Коннектикут^{114}. В 1751 г. Джонатан Эдвардс заявил, что в течение сорока или пятидесяти лет в Нортгемптоне существовали «две партии, нечто вроде английских партий двора и народа. <…> В первую входили крупные собственники земли, и [обе] партии занимались земельными и другими вопросами»^{115}. Тенденция делить общественные земли между крупными владельцами, передавая их в индивидуальную собственность, стала заметной не раньше XVIII в.; однако недопущение некоторых людей к владению поселковыми землями и такое «равноправие» при распределении участков, которое действовало в пользу хозяев больших поместий, должно было побудить честолюбивых поселенцев, не входивших в пользовавшейся милостями класс, вливаться в поток переселенцев, уходивших на новые места. Вдобавок к этому и религиозные распри делали общество фронтира, формировавшееся в начале XVIII в., все более и более демократичным, неудовлетворенным существующим порядком вещей и все меньше уважающим власти. Нам не удастся понять относительного радикализма жителей части территорий Беркширских холмов, Вермонта и внутренних районов Нью-Гэмпшира, если мы не поинтересуемся — а в какой степени господство собственников-монополистов над землями повлияло на людей, селившихся на фронтире?

Последний изучаемый нами аспект этой пограничной области касается отношения консерваторов в более старых секциях к движению на запад. Президент Йельского колледжа Тимоти Дуайт во время Войны 1812 г. был очень критично настроен касательно «лесовиков». Но он усматривал в этом движении предохранительный клапан для институтов Новой Англии, делавший возможным уход неистовых сторонников «нововведений»^{116}.

Коттон Мэзер, может быть, и не является типичным выразителем консервативных настроений конца XVII в., но его труды могут отчасти отражать взгляды жителей Бостонского залива относительно первого западного фронтира Новой Англии. В 1694 г. он писал в работе «Замечательные меры, предпринятые, чтобы сначала защитить, а затем огорчить Новую Англию»:

В своем эссе «Надежно защищенные границы» (1707) Мэзер заявляет пионерам, что они «живут в Гацоре»[15], где «кишат темнокожие дьяволы», и являются «обитателями Долины Ахор»[16] и «нищими мира сего». Следующее его утверждение можно считать важным: «Удивительно видеть, что в то время, как деревни без храмов — и очень многие — были полностью разрушены во время войны, которую мы пережили, те деревни, где стояли должным образом действовавшие храмы, в целом находились под более ощутимой Защитой небесной». «Господа, — говорит он, — надлежаще действующее церковь-государство может чудесно поддержать вас!» Он рекомендует воздержаться от богохульного сквернословия, гневных проклятий, нарушения дня отдохновения, распущенности, нечестности, ограбления Бога в виде уклонения от оплаты священников, пьянства и бражничания и напоминает, что даже у индейцев есть семейные молитвы! Подобно своим преемникам, которые призывали к уплате взносов на деятельность миссионеров по спасению душ на фронтире в Долине р. Миссисипи в 1840-е гг, К. Мэзер — один из первых глашатаев Новой Англии — обращает особое внимание на антикатолическую проповедь, особенно ввиду плена, который может ожидать поселенцев.

Подводя итог, мы можем сказать, что в пограничной области Массачусетса — этом раннем прототипе — мы находим многие черты фронтиров, которые возникнут позже. Она лежит на рубеже местности, населенной индейцами, и имеет тенденцию к продвижению вперед. Эта территория порождает воинственность и условия дикой природы накладывают отпечаток на психологию, мораль и институты народа.

Массачусетский фронтир становится фактором консолидации. Его первоосновой является торговли мехами, а заселяется пограничье совместными, причем иногда антагонистическими, усилиями владельцев собственности с Востока (не живущими в глубинке крупными землевладельцами) и преисполненных демократического духа пионеров. Восток пытался регулировать и контролировать фронтир. Индивидуалистические и демократические тенденции усиливались как условиями дикой местности, так и, вероятно, имевшими место еще раньше раздорами в городах, откуда поселенцы переехали в пограничные районы, между теми, кто там владел и не владел землей. Уход из-под воздействия обычаев и образа жизни более старых общин и от консервативного влияния клира усиливал стремление переселенцев к нововведениям. И, наконец, по крайней мере один видный представитель традиционных устоев на Востоке счел поселки нежелательным местом для жизни столпов общества. Соблазн рассматривать фронтир как место для помещения средств духовенство считало опасным для «обладателей духовной властью». Эта территория находилась за «церковной оградой».

Однако население Новой Англии продолжало уходить за эту «ограду». Приграничные поселки 1695 г. были едва ли чем-то большим, чем пригородами Бостона. Прошло сто лет, и в зону фронтира уже вошли колонии Новой Англии в Вермонте, западной части Нью-Йорка, Долине Вайоминг, Резервном районе Коннектикута и поселения «Огайо компани» на старой Северо-Западной территории[17]. Ко времени Гражданской войны приграничные поселки по типу новоанглийских заняли зону великой прерии Среднего Запада и даже появились в мормонской Юте и в отдельных частях Тихоокеанского побережья. Сыны Новой Англии превратились в основателей Великой Новой Англии на Западе, капитанов индустрии, политических лидеров, зачинателей систем образования, религиозных пророков в секции, которой суждено было воздействовать на идеалы и сформировать судьбу страны такими путями, узреть которые глаза людей, подобных Коттону Мэзеру, были не в силах^{117}.