Фронтир в американской истории

Глава XII. Социальные силы в американской истории^{280}

Изменения, которые США претерпевают в наши дни, настолько глубокие и далеко идущие, что вряд ли станет преувеличением сказать, что мы являемся свидетелями рождения в Америке новой нации. Революция, произошедшая в социальной и экономической структуре нашей страны за последние два десятилетия, сравнима с тем, что случилось, когда была провозглашена независимость и создана Конституция, или с теми изменениями, принесенными эрой, которая началась полстолетия тому назад, — эрой Гражданской войны и Реконструкции Юга.

Эти преобразования долго подготавливались и являются частично результатом действия всемирных сил реорганизации, сопряженной с веком пара и крупной промышленности, а частично результатом окончания периода колонизации Запада. Они были предсказаны, и даже ход развития событий был отчасти описан исследователями развития Америки; но все же народ Соединенных Штатов испытал потрясение, начав осознавать, что фундаментальные силы, которые формировали его общество вплоть до сегодняшнего дня, исчезают. Двадцать лет назад, как я уже ранее имел случай отметить, федеральный суперинтендант по переписи населения объявил, что полоса фронтира, которую изображали на цензовых картах десятилетие за десятилетием на протяжении похода нации на Запад, впредь не подлежит описанию. Сегодня мы должны добавить, что к концу подходит эпоха свободной конкуренции между индивидуумами за никому не принадлежащие ресурсы страны. Меньше, чем жизнь одного поколения, потребовалось времени, чтобы написать главу, начавшуюся с исчезновения фронтира, — эту последнюю главу истории колонизации США, заключительный эпизод в анналах демократии первых поселенцев.

Это прекрасная глава — этот финальный напор американской энергии на остававшиеся дикие местности. Даже сухие статистические данные становятся красноречивыми при описании новой эпохи. Ее значение отныне не в демонстрации того, что огромная часть государственных земель передана под сельскохозяйственное использование, что территории дикой местности, равные по размерам странам Европы, каждое десятилетие преобразовывались в фермерские регионы Соединенных Штатов. И действительно, в 1870–1880 гг. фермы страны получили территорию, равную по площади Франции, а в 1880–1900 гг. — равную соответственно Франции, Германии, Англии и Уэльса, вместе взятых. Данные за 1910 г. еще не опубликованы, но, каковы бы они ни были, они не будут столь значительными, как цифры, показывающие скачкообразный рост богатства, организации и концентрации индустриальной мощи на Востоке за прошедшее десятилетие. Последние провинции империи Запада были покорены для осуществления целей цивилизации, добыча из этих провинций была получена, районы действия великих промышленных корпораций расширились, заселенные области Америки продвинулись еще дальше, а производство и богатство возросли в невиданных ранее объемах.

В нынешнем десятилетии общие суммы депозитов во всех банках страны возросли более чем в 3 раза; с 1890 г. удвоился объем денег в обращении. Поток золота затрудняет измерение полного значения невероятного увеличения стоимости, поскольку за десятилетие, закончившееся в 1909 г., только в Соединенных Штатах было добыто более 41,6 млн унций золота. Начиная с 1905 г. ежегодно добывалось свыше 4 млн унций, в то время как с 1880 по 1894 г. ни в один год не было произведено более 2 млн унций. В результате этого увеличивающегося потока золота, кредитного инструментария и множества других причин начали подниматься цены, пока их высокий уровень не стал одной из наиболее характерных черт и влиятельных факторов американской жизни, приводящих к социальным переменам и эффективно воздействующих на революции в партийной жизни.

Но если мы не станем пользоваться статистикой, требующей дополнительного анализа из-за изменений стандартов ценности, то по-прежнему установим, что то десятилетие занимает исключительное место в американской истории. За десять лет, прошедших с 1897 г., в США было добыто больше угля, чем за весь предыдущий период существования страны^{281}. Пятьдесят лет назад на-гора выдавалось менее 15 млн длинных тонн угля[94]. В 1907 г. добыча составляла почти 429 млн тонн. В настоящее время, согласно оценкам, запасы угля будут истощены за такой же период, который сейчас отделяет нас от времени принятия Конституции. Железо и уголь являются мерилом промышленной мощи. Страна добыла втрое больше железной руды за последние 20 лет, чем за всю свою предыдущую историю; производство за последние 10 лет вдвое превысило результаты предшествующего десятилетия. Изготовление чушек из чугуна считается отличным барометром производства и перевозок. До 1898 г. оно никогда не превышало ежегодного общего уровня в 10 млн длинных тонн. Но за 5 лет, начиная с 1904 г., его средний уровень был вдвое выше. К1907 г. по общему производству чугуна и стали США превзошли Великобританию, Германию и Францию, вместе взятые. В том же десятилетии одна крупная корпорация установила свое господство над железными рудниками и производством стали Соединенных Штатов. Не является случайным совпадением тот факт, что «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн», общая стоимость акций и облигаций которой составила 1,4 трлн долл., была организована в начале нынешнего десятилетия. Бывшие дикие местности около озера Верхнего, особенно за последние два десятилетия, утвердили свое положение как не имеющее себе равных, преобладающее и в настоящее время, и в перспективе источник железной руды в США — сокровищница, из которой Питтсбург в эти годы черпал богатства и создавал все расширяющуюся, не имеющую параллелей индустриальную империю. Громадная энергия, освобожденная таким образом в этом центре промышленной мощи Соединенных Штатов революционизировала методы производства в целом и многими косвенными путями глубоко повлияла на жизнь страны.

Железнодорожная статистика также демонстрирует беспрецедентное развитие в условиях формирования нового индустриального общества. В 1890–1908 гг. более чем удвоилось количество пассажиров, перевезенных на расстояние в 1 милю; грузовые перевозки на такое же расстояние за тот же период почти утроились, а за прошедшее десятилетие удвоились. Производство сельскохозяйственной продукции говорит об ином. Урожай кукурузы поднялся с примерно 2 млрд бушелей в 1891 г. до 2,7 млрд в 1909 г.; производство пшеницы с 611 млн бушелей в 1891 г. возросло только до 737 млн в 1909 г., а хлопка примерно с 9 млн кип[95] в 1891 г. до 10,3 млн кип в 1909 г. Численность населения Соединенных Штатов увеличилась с почти 62,5 млн человек в 1890 г. до 75,5 млн в 1900 г.; в 1910 г. она превысила 90 млн человек.

Из этих статистических данных ясно, что темпы увеличения в стране производства реального богатства путем чрезвычайно усилившейся эксплуатации еще остающихся природных ресурсов в огромной мере превосходят темпы роста численности населения и в еще более поразительной степени превышают скорость увеличения производства сельскохозяйственной продукции. Численность населения США уже оказывает давление на запасы продовольствия, пока капитал консолидирует свои организации стоимостью в миллиарды долларов. «Торжествующая демократия», достижения которой праздновал стальной магнат, стала более впечатляющей, чем он мог предвидеть, но еще меньше этот человек осознавал то, какими окажутся изменения в самой демократии и какие преобразования произойдут в условиях ее существования, сопровождавших этот материальный рост.

Колонизовав Дальний Запад, освоив его внутренние ресурсы, страна в конце XIX и начале XX в. обратилась к Дальнему Востоку, к участию США в мировой политике в регионе Тихого океана. Продолжив свою историческую экспансию на земли старой Испанской империи успешным завершением недавней войны, Соединенные Штаты стали хозяевами Филиппин тогда же, когда они завладели Гавайскими островами и приобрели контролирующее влияние в зоне Мексиканского залива. В текущем десятилетии была осуществлена связь между Атлантическим и Тихим океанами. Прорыв канал через Панамский перешеек, США стали имперской республикой, с зависимыми территориями и протекторатами — конечно же новой мировой державой с потенциальным правом голоса в решении проблем Европы, Азии и Африки.

Распространение мощи, принятие на себя серьезной ответственности в новых областях, вступление в братство мировых держав не были изолированными событиями. Это поистине являлось в некоторых отношениях логическим результатом похода страны к Тихому океану, результатом усилий, предпринимавшихся в ходе оккупации свободных земель и эксплуатации ресурсов Запада. Когда Соединенные Штаты достигли нынешнего положения среди государств земного шара, появилась также необходимость внести изменения в Конституцию, возникших в связи с отношениями между федеральным правительством и приобретенными территориями. Они обязаны были пересмотреть вопросы прав человека и традиционных американских идеалов свободы и демократии в свете задачи управления другими расами, политически неопытными и неразвитыми.

Если мы обратимся к рассмотрению воздействия на американское общество и внутреннюю политику страны в эти два переходные десятилетия, то найдем осязаемые свидетельства вмешательства старых порядков демократии пионеров. В ряду таких свидетельств очевиден эффект от иммиграции беспрецедентных размеров, снабдившей центры экономической жизни мобильной армией дешевой рабочей силы. За последние 10 лет, начиная с 1900 г., в США приехало более 8 млн иммигрантов. Как писал один исследователь в 1908 г., за 8 лет, начиная с 1900 г., новичков хватило бы на то, чтобы «вновь полностью заселить все пять старых штатов Новой Англии в их нынешнем виде; или же, если их должным образом направлять в более новые части страны, то ими можно было бы заселить не меньше девятнадцати штатов Союза в их нынешнем виде». В 1907 г. «вновь прибыл миллион с четвертью человек. Они могли бы полностью заселить два из наших старейших штата — Нью-Гэмпшир и Мэн». «Можно было бы основать новый штат из вновь прибывших в этом году, и он был бы многолюднее, чем двадцать один существующий штат». Пополнение населения из Европы не только было столь необычайных размеров, но во все более возрастающей мере оно прибывало из Южной и Восточной Европы. Профессор У.З. Рипли^{282}, которого я цитирую, классифицировал новичков в соответствии с физическим типом. Оказалось, что четверть из них принадлежит к средиземноморской расе, еще одна четверть — к славянам, одна восьмая — евреи, только одна шестая — к альпийской расе и одна шестая — к тевтонской. В 1882 г. количество приехавших немцев составило 250 тыс. человек, в 1907 г. их заменили 330 тыс. иммигрантов с юга Италии. Таким образом, очевидно, что этнический состав США претерпел разительные изменения; и вместо того чтобы распространяться по всей стране, эти пришельцы в течение прошедшего десятилетия концентрировались в городах и крупных промышленных центрах. Это оказало глубокое воздействие на структуру рабочего класса и его отношение к заработной плате и к работодателям — гражданам США; на взаимопонимание предпринимателей и трудящихся оказало неблагоприятное влияние давление со стороны большого числа иммигрантов-иностранцев с более низким уровнем жизни.

Знакомые факты сосредоточения масс населения в городах и происходящее одновременно с этим усиление мощи городов, а также концентрация капитала и производства во все меньшем количестве огромных производственных единиц со всей определенностью свидетельствуют о революции. «Мысль, слишком очевидная, чтобы ее нужно было особо разъяснять, — писал в 1827 г. министр финансов США Ричард Раш, — что создание капитала скорее затрудняется, нежели ускоряется, рассеиванием малочисленного населения по большим пространствам»^{283}. За тридцать лет до того как он написал эти слова, А. Галлатин заявил в Конгрессе, что «если бы кто-то взялся изучать причины счастья нашей страны, то он выяснил бы, что наши граждане счастливы в равной мере как от того, что у нас очень много земли в пропорциональном отношении к численности населения, так и от мудрости наших политических институтов». Возможно, оба этих пенсильванских финансиста были правы для своего времени; но не меньшее значение имеет то, что капитал и труд вступали в новую эру по мере того, как заканчивались свободные земли. Современник Галлатина в Конгрессе, отвечая на аргументы о том, что дешевые земли приведут к оттоку населения с Атлантического побережья, заявил, что если бы были составлены такие законы, которые мешали бы свободному доступу к западным землям, это бы означало то же самое, что сказать, что есть некий класс людей, которые должны будут оставаться на месте «и по закону обязаны служить другим за такую плату, которую те соизволят им выдать». Переход годной для возделывания государственной земли в частное владение опять поставил этот вопрос, хотя и в новой форме, и породил новые ответы. Характерной особенностью новой эры стало то, что конкурентный индивидуализм на фоне огромных возможностей в связи с никому не принадлежавшими ресурсами сменился таким положением, когда высоко сконцентрированный капитал стал монопольно владеть основными промышленными производствами, а свободные земли исчезли. Все тенденции крупномасштабного производства ХХ в., все направления сосредоточения капиталов в крупных объединениях, вся энергия века пара исключительно свободно действовали в Америке и получили для этого территорию, равную площади всех государств Западной Европы. Здесь они достигли своего наивысшего развития.

Десятилетие, последовавшее за 1897 г., отмечено деятельностью Э. Гарримана и его конкурентов по организации из различных железных дорог нескольких крупных компаний в ходе процесса, зашедшего настолько далеко, что перед своей кончиной он строил честолюбивые планы подчинить все железные дороги своему единоличному контролю. Ведущие финансисты под руководством Дж.П. Моргана постепенно достигли концентрации крупнейших промышленных предприятий в трестах или объединениях и добились общности своих интересов и интересов нескольких доминирующих банков, ассоциированных страховых компаний и трестов. В г. Нью-Йорк сосредоточились, как никогда раньше, финансовые резервы страны и через финансовое управление капиталом и спекулятивные операции возник объединенный контроль над деловой жизнью США. Появились колоссальные частные состояния. Доход на душу населения больше не является реальным показателем процветания обычного человека. С другой стороны, демонстрируя все возрастающее самосознание, трудящиеся объединяются в союзы и выдвигают повышенные требования. Одним словом, старый индивидуализм первых поселенцев исчезает, а в то же время силы социального единения проявляют себя как никогда ранее. Человек, обязанный своим успехом самому себе, стал часто называться угольным бароном, стальным королем, нефтяным королем, скотоводческим королем, железнодорожным магнатом, хозяином финансов, монархом трестов. Мир еще не видел таких огромных богатств, совместно контролирующих экономическую жизнь народа, и такую роскошь, которая появилась в Америке в процессе конкурентной эволюции, ставшей результатом индивидуалистической демократии пионеров Америки.

Одновременно хозяева промышленности, которые контролируют интересы, представляющие миллиарды долларов, не признают собственного разрыва с идеалами первых поселенцев. Они рассматривают себя как пионеров, действующих в изменившихся условиях, продолжающих прежнюю деятельность по использованию природных богатств страны, вынуждаемых творческой лихорадкой, — даже будучи больными или достигнув преклонных лет и уже добившись богатств, которыми они не в силах наслаждаться — искать новые дороги действий и власти, вырубать новые просеки, торить новые тропы, расширять горизонты деятельности нации и раздвигать границы своего владычества. «Наша страна, — сказал покойный Э. Гарриман в интервью несколько лет назад, — была создана прекрасными людьми, преисполненными энтузиазма, воображения и спекулятивных наклонностей. <…> Они были замечательными пионерами. Они видели будущее и приспосабливали свою работу к имевшимся возможностям. <…> Задушите этот энтузиазм, убейте это воображение и запретите эти спекуляции ограничительным и создающим препятствия законом, и вы встанете на путь создания умирающего и консервативного народа и страны». Это обращение к историческим идеалам американцев, которые смотрели на республику как на стража индивидуальной свободы конкуренции в борьбе за контроль над природными богатствами нации.

С другой стороны, мы слышим голос всколыхнувшегося Запада, недавно выразившийся в новом национализме бывшего президента Теодора Рузвельта, требующего расширения полномочий федеральных властей по ограничению особых интересов, мощных организаций промышленников и монополий во имя сохранения наших естественных ресурсов и американской демократии.

В течение прошедшего десятилетия мы были свидетелями чрезвычайных усилий федеральных властей по сдерживанию индивидуальной и корпоративной свободы на благо общества. Тогда проводились съезды сторонников охраны природы, была организована Служба охраны лесов и Служба мелиоративных работ. Все эти события сами по себе обозначают новую эпоху, так как в результате проводившейся политики в резерв земель, закрытых для посещения и продажи, выведены более 300 млн акров, — а это территория, превышающая площадь всех штатов, участвовавших в создании Конституции без учета их претензий на западные территории; и эти резервные земли отведены для более целесообразного использования всей страной находящихся там лесов, полезных ископаемых, засушливых участков и прав на воду. Еще одним примером является расширение полномочий министерства сельского хозяйства, которое, проникая в самые отдаленные регионы земного шара, ищет там сельскохозяйственные культуры, годные для возделывания в районах, где государство проводит мелиоративные работы, составляет карты почв и анализирует их состав, занимается улучшением семенного материала и пород домашнего скота, указывает фермерам, когда, как и что им сажать, занимается защитой растений и животных от болезней, борется с насекомыми-вредителями. Недавно принятое законодательство о чистоте пищевых продуктов и проверке качества мяса и весь регулирующий закон, принятый в соответствии с положением Конституции о торговле между штатами, также иллюстрируют эту тенденцию.

Два основополагающих для традиционной американской мысли идеала появились в эру пионеров. Первый — идеал скваттера — означал индивидуальную свободу неограниченной конкуренции за ресурсы континента. Для пионера правительство являлось злом. Второй — идеал демократии — определялся как «власть народа, волей народа, для народа»[96]. Эти идеалы действовали одновременно с переходом свободных государственных земель и природных богатств Соединенных Штатов в частную собственность. Но американская демократия была основана на изобилии свободных земель; именно эти условия определили ее развитие и сформировали ее основополагающие черты. Итак, как показало время, оба эти идеала демократии первых поселенцев имели элементы взаимной враждебности и содержали в себе семена саморазрушения. В настоящее время они заняты приспособлением своих старых постулатов к новым условиям и все больше обращаются к государству с целью сохранения своей традиционной демократии. Неудивительно, что социализм показывает значительное усиление своих позиций на идущих одни за другими выборах; что партии формируются на новых линиях фронта; что расширяются требования, касающиеся праймериз, прямых выборов сенаторов, законодательной инициативы, референдума и отзыва депутатов; и что в регионах, когда-то являвшихся центром демократии пионеров, данные тенденции проявляются самым ярким образом. Это усилия, направленные на поиск замены бывшему гаранту демократии, а именно — исчезающим свободным землям. Они появились в результате исчезновения фронтира.

Далее необходимо отметить, что в обстановке, определяемой всей этой национальной энергией и одновременно с тенденцией обращаться к федеральному правительству в поисках защиты демократии, имеются ясные свидетельства стойкости и развития секционализма^{284}. Рассматриваем ли мы распределение голосов в Конгрессе и на всеобщих выборах или организации лидеров бизнеса и их заявления, или ассоциации ученых, церквей либо других представителей духовного мира, мы обнаруживаем, что в американской жизни не только усиливается ее общенациональная интенсивность, но и происходит интегрирование по секциям. Отчасти это вызвано фактором больших пространств, которые делают организацию по секциям, а не на федеральном уровне, линией наименьшего сопротивления; но отчасти это также является выражением особых экономических, политических и социальных интересов и самостоятельной духовной жизни в различных географических провинциях или секциях. Этот факт иллюстрируют голосования по тарифам и в целом расположение бастионов поддержки Прогрессивного республиканского движения. Другой пример — это трудность общенационального приспособления железнодорожных тарифов к отличающимся друг от друга интересам различных секций. Не пытаясь вступить в более обширную дискуссию о секционализме, я просто хочу указать, что имеются свидетельства того, что теперь, как и раньше, у сепаратных географических интересов есть свои лидеры и представители, что большая часть законодательства, принимаемого Конгрессом, определяется борьбой, победами или компромиссами между конкурирующими секциями и что реальные федеральные отношения в США формируются путем взаимодействия секционных сил с общенациональными, а не отношениями между отдельными штатами и страной в целом. Со временем и в связи с тем, что страна прочнее приспосабливается к условиям составляющих ее и различающихся между собой географических секций, они приходят к новому самосознанию и возрождают уверенность в себе. Наш национальный характер сформировался как сложная смесь черт этих секций^{285}.

Очевидно, что при попытках указать даже на часть значительных особенностей нашей недавней истории мы были вынуждены учитывать целый комплекс сил. Эти времена столь близки к нам, что наше внимание неизбежно привлекают отношения между событиями и тенденциями. Нам приходилось заниматься связями между географией, индустриальным ростом, политикой и правительством. При этом следует учитывать изменяющийся социальный состав, унаследованные верования, традиционные отношения народных масс, психологию нации в целом и отдельных секций, а также лидеров. Мы должны видеть, как эти лидеры формируются частично своим временем и своей секцией. Но они являются людьми оригинальными и творческими отчасти благодаря собственному гению и инициативе. Мы не можем оставлять вне поля нашего внимания моральные тенденции и идеалы. Все они — части одного и того же явления и не могут быть должным образом поняты в отрыве одна от другой так же, как движение в целом нельзя понять, если вы не будете обращать внимание на некоторые из этих важных факторов или станете ограничивать себя использованием какого-то одного исследовательского метода. В чем бы ни состояла истина в отношении европейской истории, американскую историю главным образом составляют социальные силы, формирование и переформирование которых происходит в условиях страны, которая и сама изменяется в ходе процесса приспособления к свой окружающей среде. И эта среда все время открывается в своих новых аспектах, оказывает новые воздействия и требует создания новых социальных органов и функций.

Я предпринял этот беглый обзор недавней истории с двумя целями. Во-первых, потому, что мне казалось важным подчеркнуть значение развития Америки за период, прошедший с момента окончания движения фронтира, и во-вторых, потому, что анализ нынешних условий может помочь нам в изучении прошлого.

Известно утверждение о том, что каждый век заново исследует историю на основе интересов, определяемых духом времени. В каждом веке считается необходимым пересмотреть взгляды, по крайней мере, на некоторую часть прошлого с тех точек зрения, которые появляются в результате новых условий, открывающих влияние и значение сил, недостаточно известных историкам предыдущего поколения. Бесспорно, что каждый исследователь и автор находятся под воздействием времени, в котором они живут. Хотя этот факт предрасполагает историка к предвзятости, в то же время он снабжает его новым инструментарием и новым проникновением в суть изучаемой проблемы.

Если в таком случае недавняя история придает новый смысл событиям прошлого, если ей приходится рассматривать подъем на командные позиции сил, происхождение и развитие которых могли быть недостаточно описаны или даже игнорировались историками предыдущего поколения, то важно изучать настоящее время и недавнее прошлое, не только ради них самих, но также и как источник новых гипотез, новых направлений исследований, новых критериев перспектив изучения более отдаленного прошлого. И более того, для создания справедливого общественного мнения и исследования сегодняшних проблем подобающим государственно мыслящим людям образом необходимо видеть их исторические связи, дабы история могла освещать путь консервативных реформ.

Когда с высоты нынешнего времени мы смотрим на события прошлого, каким же новым светом они озаряются! Когда мы думаем о том, чем Долина р. Миссисипи стала в жизни Америки, и когда мы размышляем, чем еще она станет, то пересекающий покрытые снегами дебри, чтобы предъявить французам требование покинуть подступы к Великой Долине, молодой Дж. Вашингтон становится герольдом империи. Когда перед нашим мысленным взором встает огромная промышленная мощь, центр которой находится в Питтсбурге, тогда поход Э. Брэддока к рукавам р. Огайо приобретает новый смысл. Даже потерпев поражение, он открыл дорогу к тому, что превратилось ныне во всемирный центр индустриальной энергии. Значение изменений границы США на Северо-Западе от Лесного озера до р. Миссисипи, которые Англия в 1794 г. предложила Дж. Джею, несомненно, как ему казалось, состояло только в том, что это было принципиально и касалось сохранения или утраты территорий бобрового промысла. Историки на эти предложения почти не обращают внимания. Но в действительности они касались владения наиболее богатыми и весьма обширными месторождениями железной руды в Америке, крайне важным источником сырья для ведущей отрасли промышленности Соединенных Штатов и возможности подъема некоторых наиболее значительных сил нашей эпохи.

Какова оказывается последовательность и важность событий, происходящих в наши дни вследствие движений незначительных политических партий и агитации за проведение реформ! Историку они часто казались всего лишь любопытными побочными завихрениями, раздражающими необходимостью отвлекаться от главного направления его литературных занятий, по которому он двигался, прослеживая основное течение исторической тенденции. И тем не менее настоящее время нередко открывает то, что казалось побочными завихрениями, зачастую являлось замаскированными выходами к основному течению, а поток, представлявшийся ранее главным руслом, вел в тупики и застойные воды, которые были важны в свое время. Но теперь он отрезан, подобно слепым рукавам реки, от мощного течения исторического прогресса более долговременными и непреодолимыми силами ручьев, которыми ранее пренебрегали.

Мы можем проследить борьбу между капиталистом и демократом-пионером, которая велась с первых дней колониальной истории. Она оказывала влияние на партии во времена колоний. Эта борьба видна в яростных протестах жителей фронтира Кентукки в посылавшихся ими одна за другой петициях, адресованных Континентальному конгрессу, против «набобов» и богачей, которые завладевали правами на землю ферм первых поселенцев, пока те обороняли свои хозяйства от индейцев и не смогли должным образом оформить заявки на землю. Она прослеживается в позиции сторон в Долине р. Огайо в те дни, когда там действовали жители глубинки еще до образования партии вигов, как, например, в 1811 г., когда Генри Клей выступил с осуждением Банка США[97] как корпорации, процветавшей благодаря особым привилегиям, как «особой ассоциации привилегированных индивидов, живущих изолированно от подавляющего большинства членов общества, наделенных исключительными льготами и окруженных иммунитетами и привилегиями». Прошло 20 лет, и проявлением той же борьбы стали высказывания Т. Бентона, осуждавшего Банк[98] за то, что это

«И где, — спрашивал он, — окажется центр всей этой мощи и денег? В великих городах Северо-Востока, которые в течение сорока лет, и то благодаря силе федерального законодательства, были логовом льва для денег Юга и Запада — логовом, куда вели все следы; и никто еще ни разу не увидел следов хотя бы одного единственного доллара, возвратившегося оттуда».

Заявляя в выражениях, которые звучат очень современно, что банк способствовал умножению числа набобов и нищих, и что «мощь больших денег благоприятствует крупным капиталистам, поскольку принципом капитала является благоприятствовать капиталу», Бентон воззвал к тому факту, что страна имеет огромные размеры и что различия между секциями препятствуют общенациональному объединению капитала.

Слова Эндрю Джексона, датированные 1837 г., были еще более яростными. «Теперь ясно, — писал он, — что денежная аристократия немногих будет вести войну против демократии многих, чтобы [преуспевшие] при помощи системы кредитов и бумажных денег могли превратить честных тружеников в рубящих дрова и черпающих воду».

Администрацию М. Ван Бюрена обычно поспешно минуют, лишь бегло упомянув о его плане независимого казначейства и более подробно обсуждая дискуссию по вопросу рабства. Но в годы, когда президентами США были Э. Джексон и М. Ван Бюрен, начались некоторые из наиболее важных процессов американской социальной и политической истории. Прочитайте требования, выдвигавшиеся на страницах малоизвестных профсоюзных газет и репортажи с митингов трудового люда под открытым небом, и вы обнаружите в высказываниях так называемых профсоюзных фантазеров и защитников выдвинутого Партией «локо-фоко» лозунга «равные права всем, а особые привилегии никому», таких как Дж.Г. Эванс и М. Жак, Ф. Бердсолл и У. Леггетт, то, что все их заявления представляют собой потоки, которые сейчас являются основными в нашей истории; вы найдете в них некоторые важные пункты платформ современных партий-победительниц. Как показал в своих исследованиях и опубликованных им документах по истории рабочего движения профессор Дж. Коммонс, в период между 1830 и 1850 гг. возникло идеалистическое, но массовое и влиятельное гуманитарное движение, поразительно схожее с движением нашего времени, озабоченное проблемами социальных сил в американской жизни, вдохновленное желанием использовать государственные земли для совершенствования процессов, происходивших в обществе, страстно стремившееся найти новые формы демократического развития. Но половодье борьбы против рабства на некоторое время унесло все эти движения в своем мощном потоке. После войны другие влиятельные факторы замедлили возрождение этого движения. После 1850 г. железные дороги открыли обширные прерии и облегчили доступ к ним, и десятилетие за десятилетием новые секции осваивались для целей цивилизации, к выгоде как простых людей, так и для создания огромных личных состояний. Интересы страны сосредоточились на освоении Запада. И только теперь эта великая гуманитарная демократическая волна снова поднялась до уровня прежних лет. Но тем временем появлялись ясные свидетельства постоянства этих сил, хотя иногда они имеют странное обличье. Прочитайте политические платформы Гринбекеро-рабочей партии, грейнджеров, Популистской партии, и вы обнаружите в них, — дискредитированных и не принимавшихся во внимание крупнейшими партиями того времени, — основные положения Демократической партии, принятые после произошедшей в ней революции под руководством У Брайана, и Республиканской партии, после того как Т. Рузвельт провел в ней революцию. Бунтарское движение столь явно связано с теми районами и элементами, которые укрепили это прогрессивное утверждение старых демократических идеалов новыми средствами, что оно должно рассматриваться, как организованный отказ этих постоянно проявляющихся тенденций от ограничений со стороны защитников более умеренных мер.

Я рассмотрел эти эпизоды истории партий, разумеется, не для того, чтобы высказывать о них суждения с позиций сегодняшнего дня, но чтобы подчеркнуть на конкретном материале тот факт, что события настоящего времени по-новому раскрывают значение этой борьбы между радикальной демократией и консервативными интересами; что они скорее являются постоянным выражением глубинных сил, чем отрывочными и спорадически появляющимися экспонатами исторического музея.

Если бы мы изучали историю нашей страны с подобных позиций, рассматривая отношения между законодательством и управлением государственной собственностью, с одной стороны, и структурой американской демократии — с другой, то это принесло бы результаты гораздо больше тех, что предлагает нам формальный подход к этой теме в большинстве наших исторических трудов. В доктринах и практике скваттеров, в захвате лучших земель, а также государственных лесов на основе той теории, что затраченный труд дает на это право, мы найдем ценный материал для понимания атмосферы и идеалов, под влиянием которых крупные корпорации развивали Запад. Такие люди, как сенатор Т. Бентон и делегат Г.Г. Сибли, позднее даже защищали совершавшиеся первыми поселенцами и лесопромышленниками нарушения границ государственных лесных угодий и осуждали патерналистское правительство, «изводившее» этих людей, занимавшихся, как мы это должны назвать, воровством государственного леса. Очевидно, что в какое-то время между серединой XIX в. и нынешним временем, когда к тюремному заключению приговариваются конгрессмены, уличенные в таких нарушениях земельного законодательства, в американском сознании произошли изменения и гражданские идеалы были модифицированы. Когда мы пишем историю деятельности наших великих промышленных корпораций, важно помнить, что их развитие происходило в обстановке этой смены идеалов.

Мы также обнаружим, что не сможем понять земельный вопрос, если не уясним себе его связи с борьбой секций и классов, выступающих друг против друга, причем наиболее важной статьей политических торгов была государственная земля. Мы также обнаружим и то, что заселение совершенно не похожих географических районов в ходе развития страны внесло изменения в воздействие земельных законов, что система, разработанная для прерий с достаточным увлажнением, не годилась для пастбищ, угольных месторождений и лесов в эпоху крупномасштабной эксплуатации их корпорациями, распоряжавшимися громадными капиталами. Следовательно, чтобы понять направление законодательства и политики в этой области, мы должны рассматривать изменяющиеся географические факторы, так же как и изменяющийся характер сил, занимавших государственные земли^{286}. Радует, что уже начали появляться глубокие исследования, касающиеся демократии и земельной политики.

Еще предстоит внести важный вклад в изучение всей проблематики сельского хозяйства Америки под углом зрения его отношения к экономической, политической и общественной жизни страны. Если, например, мы изучим карты, показывающие переход Пшеничного пояса с Востока на Запад по мере того, как целинные земли были завоеваны и превращены в новые базы для разрушительной конкуренции со штатами — старыми производителями пшеницы, то мы увидим, как глубоко они воздействовали не только на стоимость земли, строительство железных дорог, перемещение населения и поставки дешевых продуктов питания. Мы также обнаружим, как регионы, которые когда-то занимались только выращиванием пшеницы, были вынуждены заняться ведением разнообразного и интенсивного сельскохозяйственного производства и многоотраслевым промышленным производством. Кроме того, мы увидим, как эти преобразования повлияли на партийную политику и даже идеалы американцев в тех регионах, где произошли такие перемены. Перепроизводство пшеницы в столь быстро колонизованных провинциях, излишняя добыча серебра в горных областях, где рудники стали разрабатываться в тот же период, дадут нам важные разъяснения появления той самобытной формы, которую приняла американская политическая жизнь в период, когда У. Брайан стал лидером Демократической партии. Точно таким же образом в открытии новых месторождений золота, последовавшем сразу после этого, ив окончании эпохи почти бесплатных целинных земель, годных для возделывания пшеницы, кроется объяснение недавнего периода, когда высокие цены придавали новую энергию и агрессивность требованиям новой американской индустриальной демократии.

Итак, можно считать, что достаточно было сказано, чтобы сделать ясным то положение, которое я стремлюсь разъяснить, а именно: чтобы понимать сегодняшние Соединенные Штаты, рост и прогресс сил, которые сделали их тем, чем они сейчас являются, мы должны заново пересмотреть нашу историю под новыми углами зрения, которые нам позволяет нынешнее время. Если это будет сделано, то, например, мы увидим, что ход борьбы между Севером и Югом из-за рабства и освобожденных негров, которая вызывала первостепенный интерес в Америке в течение двух десятилетий после 1850 г., была в конечном счете лишь одной из проблем того времени. Страницы протоколов дебатов в Конгрессе, газеты тех лет, государственные документы за то двадцатилетие остаются сокровищницей для тех, кто станет искать истоки движений, доминирующих в наши дни.

И последнее, к чему я хочу привлечь ваше внимание при обсуждении проблемы социальных сил в американской жизни, касается способов исследования и отношения этих исследований к связям и цели истории. Выдающиеся ученые, занимавшие пост, который я оставляю, создали прецедент, согласно которому излагается концепция зависимостей между историей и другими родственными дисциплинами. При этом даже поднимался вопрос об отношении историка к законам термодинамики. Кроме того, они стремились найти ключи к решению проблем исторического развития или исторической деградации. Не всем дано согнуть лук Улисса. Я поставлю перед собой более скромную цель.

Мы можем поучиться у представителей точных наук. Они обогатили отрасли знания, особенно за последние годы, тем, что смело пошли в наступление на сферы неразгаданного, остававшегося таковым из-за слишком жесткого разграничения областей деятельности. Их новые завоевания были достигнуты в первую очередь за счет соединения старых наук. Физическая химия, электрохимия, геофизика, астрофизика и множество других союзов наук привели к появлению дерзких гипотез, настоящих озарений прозорливости, открывающих новые области деятельности для поколения исследователей. Более того, они способствовали такой деятельности, создавая новые инструментарии научного исследования. Сейчас в некоторых отношениях существует аналогия между геологией и историей. Современный геолог стремится динамично описывать неорганическое строение земли в терминах закона природы, применяя химию, физику, математику и даже ботанику и зоологию в той степени, в которой они касаются палеонтологии. Но он не настаивает на том, чтобы, до того как этот ученый применил методы и данные этих наук к исследованию интересующей его проблемы, была бы определена относительная важность физических или химических факторов. И действительно, он узнал, что область геологии — дело чересчур сложное для того, чтобы ее можно было свести к какому-либо одному объяснению. Он отказался от одной гипотезы в пользу многих других предположений. Ученый создает целое семейство возможных объяснений данной проблемы и таким образом избегает искажающего воздействия приверженности к какой-то простой теории.

Не есть ли это иллюстрация того, что является возможным и необходимым для историка? Не было бы разумнее до того, как пытаться решать, нуждается ли история в экономическом, психологическом или каком-нибудь еще окончательном истолковании, признать, что действующие в человеческом обществе факторы являются многообразными и сложными; что исследователь политической истории, изучающий свой предмет в изоляции, обязательно упустит из виду фундаментальные факты и зависимости в своем подходе к определенному веку или стране; что историк-экономист подвергается такой же опасности; и так будет со всеми, кто проводит специализированные исследования?

Те, кто настаивает, что история — это просто попытка изложить факты, рассказать о явлении точно так, как оно происходило, сталкиваются с той трудностью, что факт, который они хотели бы представить, не укоренен в твердой почве неизменных условий. Он находится в гуще быстро сменяющих друг друга течений, и сам является их частью, подвергается сложным и взаимодействующим влияниям времени, приобретая собственное значение как факта благодаря своим связям с более глубинными движениями века, идущим столь постепенно, что зачастую лишь ход времени может открыть истину о факте и его праве занять место на страницах исторических трудов.

Опасность для историка-экономиста состоит в том, что он проводит анализ и делает заключение о законе, исходя из современных условий, а к истории обращается за материалом для подтверждения своих выводов. Видный американский экономист недавно изложил свою концепцию «полноправных отношений между экономической теорией, статистикой и историей» в следующих словах:

В этом заявлении есть много такого, из чего историк может извлечь пользу. Но он может также сомневаться в том, должно ли прошлое всего лишь выступать в роли «примера» для подтверждения закона, выведенного из обычного опыта путем объяснения a priori, проверенного статистическими данными. На самом же деле путь истории усыпан обломками «известных и признанных истин» экономического закона. Это стало результатом не только ущербного анализа и ненадежной статистики, но и игнорирования методов критического исторического исследования, недостаточного исторического мышления, неспособности уделить должное внимание относительности и быстротечности тех условий, из которых экономист выводил свои законы.

Но вот какой аспект я хотел бы подчеркнуть. Экономист, политолог, психолог, социолог, географ, литературовед, искусствовед, религиовед — все эти союзники в исследовании общества, — вносят ценный вклад в оснащение историка. Этот вклад имеет форму отчасти материала, отчасти инструментария, отчасти новых углов зрения, гипотез, предположений об отношениях, причинах и расстановке акцентов. Каждому узкому специалисту угрожает некая опасность предубежденности, ибо в силу особой точки зрения он будет склонен видеть именно то, чем в первую очередь интересуется. А также на него будет оказывать влияние собственное желание выводить универсальные законы своей особой науки. С другой стороны, историк подвергается опасности при изучении комплексных и взаимодействующих социальных сил определенного периода или какой-либо страны, если подходит к ним с позиций какого-то одного угла зрения, к которому он склоняется в силу своей специальной подготовки или интереса. Сказать по правде, историк должен настолько хорошо ознакомиться с работой смежных дисциплин и вооружить себя, обучившись этим наукам, чтобы, по меньшей мере, иметь возможность использовать их результаты и, до некоторой разумной степени, освоить важнейшие методы, применяемые ими. А специалисты в этих отраслях науки должны таким же образом изучать сами и ознакомить своих студентов с работой историков и применяемыми ими методами исследований и сотрудничать при решении трудных задач.

Необходимо, чтобы американский историк ставил своей целью овладение этими приемами, но не для того, чтобы он мог обладать ключом к истории или быть удовлетворенным постижением ее верховных законов. В настоящее время у него иная задача. Он должен видеть американское общество с его огромными пространствами; секциями, равными по территории европейским государствам; географическими влияниями; коротким периодом развития; многообразием национальностей и рас; необычайным индустриальным ростом в условиях свободы; институтами, культурой, идеалами, социальной психологией и даже его религиями, возникающими и изменяющимися прямо на наших глазах, одну из богатейших сфер наблюдения, когда-либо предлагавшихся для предварительного узнавания и исследования сил, которые влияют на процесс создания общества и взаимодействуют между собой.