Фронтир в американской истории

Глава III. Старый Запад^{118}

В этой главе не рассматривается самый старый регион Запада, которым было Атлантическое побережье. Грубо говоря, колонистам пришлось почти 100 лет воевать с индейцами и расчищать леса, прежде чем их поселения продвинулись в глубь континента на расстояние около 100 миль от побережья. Некоторые территории в этот период остались фактически почти не заселенными. Это завоевание прилегающих районов данной местности в XVII – начале XVIII вв. привело к господству над приморской территорией страны и расчистило путь для новой экспансии на запад, которую я и намереваюсь обсудить.

В своей книге «Завоевание Запада» Т. Рузвельт главным образом рассматривал район за Аллеганами в конце XVIII в., хотя он предварительно дал в отдельной главе прекрасное описание поселенцев глухих мест Аллеганских гор и социальных условий их жизни в 1769–1774 гг. Важно, однако, отметить, что он занимается уже сформировавшимся обществом отдаленных районов. Рузвельт не упоминает фронтир Новой Англии и его роль в завоевании Запада. Кроме того, он не учитывает тот факт, что между Новой Англией и Великими озерами лежал Запад, который еще было необходимо победить. Короче говоря, предмет его интереса — покорения жителями южной части фронтира западных областей, расположенных за Аллеганами.

Итак, относительно районов Запада, которые лежат между колониальными поселениями XVII в. и трансаллеганскими поселками конца XVIII в.: я намерен выделить эту секцию под названием Старый Запад и рассмотреть период с 1676 по 1763 г. В этот регион входят глухие, удаленные от путей сообщения, малонаселенные местности Новой Англии, Долины р. Мохок, пенсильванской Большой долины, Долины р. Шенандоа и плато Пидмонт — другими словами, внутренняя или нагорная часть Юга, лежащая между Аллеганами и пунктами начала судоходства по впадающим в Атлантический океан рекам, обозначенными «полосой водопадов»^{119}.

В этом регионе в этот период закладывались основы многих характерных особенностей общества Запада, так как Атлантическое побережье было столь тесно связано с Европой, что опыту фронтира этого региона вскоре был поставлен заслон, и его развитие пошло другими путями. Отдаленные области колоний вызывали у историков интерес исключительно в связи с войнами. Это достойно сожаления, ибо развитие общества, институтов и психических установок этих районов должно быть изучено. Рассматривались лишь разрозненные фрагменты их истории, связанные с отдельными штатами или городами или в ходе обсуждения ряда особых этапов, таких как иммиграция немцев или шотландцев, проживавших ранее в Ольстере. Оценить Старый Запад в целом можно, лишь стерев границы между штатами, скрывающие его целостность, систематизировав специализированные и фрагментарные исследования и найдя недостающие материалы для понимания того, каким образом сформировалось общество этого региона. Данный доклад — не его объяснение. Это скорее рекогносцировка, а не завоевательный поход в исследовании темы, это программа для исследований Старого Запада.

Датой окончания предлагаемого периода можно считать примерно 1763 г., а началом — определить промежуток между 1676 и 1700 гг. Конец периода знаменуется подписанием Парижского мирного договора 1763 г. и опубликованной в том же году от имени короля прокламацией, запрещавшей селиться за Аллеганскими горами. К тому времени освоение Старого Запада было практически закончено, и вскоре последовали новые продвижения к «западным водам», находившимся за горами, и во внутренние районы Вермонта и Нью-Гэмпшира. Изолированность лежавших за Аллеганами поселений, особые условия и доктрины эпохи Революции, в которую сформировались эти поселки, составляют естественное различие между тем временем, о котором я намерен рассказать, и последовавшими позже продвижениями на Запад.

Начало периода невозможно отнести к какой-то определенной дате, поскольку колонизация прибрежных районов (а именно оттуда шло продвижение в западном направлении) происходила в разное время. Наиболее активное перемещение на Старый Запад наблюдалось после 1730 г. Но в 1676 г. Новая Англия, закончив изнурительную борьбу с индейцами, известную под названием Война короля Филипа, могла счесть, что ее постоянные поселения находятся в безопасности и перейти к завершению установления контроля над своими внутренними районами. Этим она и занималась в обстановке не прекращавшихся конфликтов с туземными племенами, вторгавшимися из-за ее пределов, из Нью-Йорка и Канады, во время войн, которые велись с французами и индейцами с 1690 по 1760 г., и в условиях фронтира, отличавшихся от обстановки более ранней пуританской колонизации. В 1676 г. Виргиния воевала с туземцами — особенно ожесточенно у полосы водопадов, где проходил пограничный рубеж, — ив это же время вспыхнул социальный бунт, результатом которого стало поражение демократических сил, пытавшихся помешать аристократам усилить контроль над колонией^{120}. Эта дата обозначает конец того периода, когда прибрежный район Виргинии сам мог считаться фронтиром. Вследствие этого начало проявляться больше конкретной заинтересованности во внутренних районах.

Обратимся прежде всего к северному направлению продвижения в эти области. Расширение территории Новой Англии за счет неосвоенной части ее собственной секции в обсуждаемый нами период привело к формированию во внутренних районах такого общества, которое во многих отношениях контрастировало с обществом побережья. Оно имеет особое значение в истории Запада, поскольку именно выходцы из внутренних районов Новой Англии заселили Большую Новую Англию в центральной и западной частях штата Нью-Йорка, Долину Вайоминг, Резервном районе Коннектикута, находящийся ныне в штате Огайо, и значительную часть прерий Старого Северо-Запада. Важно понимать, что Старый Запад включал внутренние районы Новой Англии.

Ситуацию в Новой Англии в конце XVII в. характеризует массачусетский закон 1694 г., перечисляющий 11 поселков, в тот момент находившихся на фронтире и уязвимых для нападений. Их нельзя было покидать без разрешения губернатора и Совета под страхом наказания в виде лишения земельного надела (если это был землевладелец) или штрафа (для других жителей)^{121}.

Таким образом, эти люди оказывались, по сути, в гарнизонах или «колониях-марках». Находясь в огражденных частоколами переполненных поселках, они были вынуждены, несмотря на свою бедность, претерпевать все тяготы войны с индейцами. Их лишения красочно иллюстрирует в своих мужественных, но в то же время вызывающих жалость письмах священник из Дирфилда Джон Уильямс^{122}. В 1704 г. он в следующих выражениях сжато описывал обстановку в целом^{123}:

В такие укрытия в те дни, когда объявлялась тревога, набивались поселенцы со всей округи так же, как в более поздние времена в Кентукки они прятались в «сторожевых постах».

Несмотря на такую обстановку на фронтире, количество отдаленных поселков продолжало возрастать. Начиная с 1720 г. и до середины столетия поселения поднимались по р. Хусатоник и соседней с ней долине в районе Беркширских холмов. Литчфилд был основан около 1720 г., в 1725 г. — Шеффилд, в 1730 г. — Грейт-Баррингтон. В 1735 г. была прорублена дорога и вскоре после этого основаны поселки между Уэстфилдом и упомянутыми поселениями вдоль р. Хусатоник, что соединило их с более старыми районами заселенной местности по берегам р. Коннектикут и ее притоков.

В этот же период возникли разбросанные и иногда нежеланные поселения шотландцев из Ольстера, такие как Лондондерри (Нью-Гэмпшир), а также на Беркширских холмах и в районе, отвоеванном в результате Войны короля Филипа у индейцев племени нипмук, где также стали селиться гугеноты^{124}.

Во время войны короля Георга[18] жители пограничья на р. Коннектикут находили защиту, укрываясь за такими же грубо сколоченными частоколами, как и те, которые охраняли в Нью-Гэмпшире поселенцев в Кине, Чарльзтауне (всего четыре поселка), Форте Ширли у истоков р. Дирфилд (Хит) и Форте Пелэм (Роу), в то время как Форт Массачусетс (Адамс) сторожил проход через горный хребет Хусак в Долину р. Хусатоник. Эти пограничные гарнизоны и самооборона жителей отдаленных мест Новой Англии хорошо описываются на страницах книги Ф. Паркмена^{125}. С окончанием войны поселения вновь достигли Беркширских холмов, где в середине века были основаны Леннокс, Уэст-Хусак (Уильямстаун) и Питсфилд. Остановленный в ходе последней войны с французами и индейцами[19], фронтир очень быстро стал продвигаться вперед после заключения Парижского мирного договора (1763), особенно в районы Вермонта и внутренние области Нью-Гэмпшира. Вот какое описание ситуации в канун Революции дает анонимный свидетель — современник событий^{126}:

Таким образом, почти в течение ста лет сообщества жителей Новой Англии выталкивались вовне, к новым границам, в промежутках времени между почти не прекращавшимися войнами с французами и индейцами. Вероятно, самой характерной особенностью этого фронтира была важность общинного типа поселения; другими словами, поселков с их пуританскими идеалами в сферах образования, морали и религии. И это всегда было предметом гордости для политических деятелей и летописцев Новой Англии. Это иллюстрируют слова Дж.Г. Холланда в его книге «Западный Массачусетс», когда он комментирует процесс заселения Долины р. Коннектикут деревнями, в которых, по его мнению, сохранялись мораль, образование и вежливость:

Какова бы ни была истинная ценность общинного типа поселения, его учреждение в Новой Англии имело самую тесную связь с конгрегационалистской религиозной организацией и с системой землепользования в этой секции колоний. В ее рамках колониальные власти наделяли землей — не в виде участков отдельным лицам, а наделами на целый поселок группам крупных землевладельцев, а те, в свою очередь, бесплатно распределяли землю среди жителей. Типичным образом учреждение поселка происходило в следующей форме: по заявлению утвержденной заранее группы людей, желающих основать новое поселение, Общее собрание колонии назначало комитет, инспектировавший землю, относительно которой было подано заявление, и составлявший доклад о том, насколько она пригодна. Затем следовало распоряжение о выделении территории различной площади, примерно равной 6 кв. милям. И особенно в XVIII в. обычно было принято резервировать определенные участки в поселках для оказания помощи школам и священнику. Таково было происхождение этой крайне важной черты общества Запада — федерального наделения землей школ и колледжей^{128}. Общее собрание также издавало правила относительно общинных земель, условий приема жителей и т. д., и таким образом прочно держало в своих руках социальную структуру новых поселений на фронтире по мере их появления.

Эта практика, особенно четко осуществлявшаяся в XVII в., разительно отличалась от того, как происходило заселение отдаленных районов в других колониях. Ибо на протяжении почти всего этого периода Новая Англия не прибегала к своим неиспользованным землям или к общественным землям как к источнику доходов за счет их продажи отдельным лицам или компаниям с условием уплаты квит-ренты. Отдельных поселенцев также не завлекали «подушным правом» или наделением 50 акрами земли, как это делалось в Виргинии. Кроме того, колонии Новой Англии не предоставляли значительных земельных владений частным лицам под предлогом особо ценных услуг, или по причине их влиятельности на власти, или на основе теории, что получатель участка будет сам расселять на нем новых поселенцев. Власти Новой Англии предоставляли свои земли группам людей, которые становились крупными землевладельцами в поселке для того, чтобы они учредили общину. Эти собственники, как предполагалось, должны были держать землю на доверительных началах для распределения среди жителей на таких условиях, которые обеспечивали бы сохранение пуританских идеалов.

В течение большей части XVII в. собственники распределяли землю среди вновь прибывающих в соответствии с этой теорией. Но по мере уплотнения застройки, земель в более старых городах становилось все меньше, а собственники начинали предъявлять юридические права на незанятые участки. Они отказывались делиться ими с жителями, которые не принадлежали к организации собственников. В результате это различие привело к классовым конфликтам в городах, особенно в XVIII в.^{129} из-за владения общинными землями и их распределения.

В процессе естественного отбора новые поселения предоставляли наименее удовлетворенным людям — недовольным или честолюбивым — возможности самоутвердиться. Это приводило к появлению аромата Запада в поселках фронтира. Однако до той поры, пока первоначальные идеалы земельной системы не начали меняться, возможности организации новых поселений по этим причинам не стали общераспространенными. По мере того как экономические и политические идеалы приходили на замену религиозных и общественных идеалов, определявших условия, на которых могли основываться новые поселки, возможности для этого возрастали.

Такие перемены происходили в конце XVII в. ив XVIII в. В 1713, 1715 и 1727 гг. Массачусетс принимал решения о политике предварительного определения мест будущих населенных пунктов, чтобы защитить свои пограничные притязания. В 1736 г. колония распланировала на местности 5 поселков на границе с Нью-Гэмпширом, а за год до этого было основано 4 соседствующих одно с другим селения, чтобы связать свои поселения по р. Хусатоник и в Долине р. Коннектикут^{130}. Земельные наделы в отдаленных разных районах иногда выделялись старым городам, где собственники продавали их тем, кто желал уехать.

История поселка Литчфилд иллюстрирует возрастающую важность экономического фактора. В то время, когда Коннектикут опасался того, что сэр Эдмунд Андрос[20] может распределить общественные земли так, что это нанесет вред колонии, законодательное собрание предоставило pro forma большую часть западного Коннектикута поселкам Хартфорду и Уиндзору, как способ оградить эти территории от губернатора. Но данные поселки отказались вернуть земли после того, как опасность миновала, и частично их продали^{131}. А когда власти колонии попытались вернуть себе собственность на эти земли, вспыхнули бунты, и в конце концов было принято компромиссное решение в 1719 г., по которому жителям Литчфилда позволили селиться в соответствии с выделенными поселку участками, а за колонией была зарезервирована большая часть северо-западного Коннектикута. В 1737 г. колония распорядилась своими последними неразмежеванными территориями, распродав их отдельными участками. В 1762 г. Массачусетс продал с публичных торгов целиком несколько поселений в Беркширских холмах^{132}.

Однако самую поразительную демонстрацию этой тенденции дают нам «Нью-Гэмпширские наделы» губернатора Б. Уэнтворта, который примерно в 1760 г., передал земли к западу от Коннектикута для устройства 130 поселений в районах, ставших теперь штатом Вермонт, но которые тогда были территорией, оспаривавшейся Нью-Гэмпширом и Нью-Йорком. Эти участки, хотя формально не отличались от других поселковых наделов, были распроданы за наличные, главным образом спекулянтам. А те поспешили перепродать свои права толпам, стремящимся приобрести землю людей, которые после заключения мира начали прибывать в район Зеленых Гор.

Нет необходимости указывать на то, как индивидуалистическая спекуляция государственными землями повлияла на переселенческое движение Запада; какие возможности успеха открылись перед земельными маклерами, а также прирожденными лидерами в конкуренции за приобретение лучших земель, проектирование поселений и создание новых поселковых общин в условиях «бума». Стремление колонистов Новой Англии к миграции было усилено этой постепенно происходившей переменой в земельной политике. Привязанность к одному месту жительства уменьшилась. Впоследствии население Новой Англии уделяло все больше внимания индивидуальному успеху. Все больше уважали добившихся успеха своими собственными силами людей, которые, используя имевшиеся возможности, достигли превосходства в условиях конкуренции. Прежнее господство городских поселений, деревенской полиции нравов и контроля традиционных классов медленно сдавало позиции. Жизнь общинами, укоренившиеся пуританские обычаи и идеалы оказывали прочное влияние на регионы, где селились выходцы из Новой Англии. Но в годы, непосредственно предшествовавшие Революции, на Старом Западе важную роль начал играть индивидуализм, наряду с сохранявшейся привычкой создавать новые поселения организованными общинами.

Учреждение поселков Вермонта раскрыло полнее, чем раньше, способность жителей Новой Англии становиться в своеобразных условиях фронтира демократическими первопроходцами. Их хозяйствование было простым и самодостаточным. Они с готовностью приняли закон Линча (использование «березовой печати» известно знатокам истории Вермонта) для защиты своей собственности на землю в те тревожные времена, когда «Парни с Зеленой горы»[21] сопротивлялись действиям властей колонии Нью-Йорк. Позднее эти люди провозгласили независимость революционного штата, который вел себя с прямотой, присущей фронтиру, и в очень многих отношениях история «Парней с Зеленой горы» в эпоху Революции была схожа с историей поселенцев Кентукки и Теннесси, как в твердом отстаивании своего права на независимое самоуправление, так и в проявлениях сепаратизма пограничья^{133}. Вермонт можно считать кульминацией движения фронтира, которое я описывал, рассказывая о Новой Англии.

К этому времени уже существовали две четко различавшиеся Новые Англии. Одна — на побережье, где доминировали коммерческие интересы и авторитетные конгрегационалистские церкви. Другая представляла собой примитивный сельскохозяйственный район, в основном демократический, с различными сектами, которые становились все более индифферентными к страху перед «нововведениями», ощущавшимся господствующими кругами старых общин. Компании земельных спекулянтов уже начали заселять жителями Новой Англии Долину Вайоминг в Пенсильвании и низовья р. Миссисипи. Религиозные миссии из Новой Англии уже осуществляли полезную духовную и образовательную экспансию своей секции на Запад, действуя среди индейцев, например, в Стокбридже.

То, что это экспансионистское движение в основном шло с юга на север вдоль речных долин, не должно заслонять от нашего внимания тот факт, что по своим сущностным характеристикам это было движение на Запад. Особенно с точки зрения развивавшихся социальных аспектов. Даже у жителей протяженной полосы прибрежных поселений Мэна под воздействием условий фронтира, вдали от более старых центров Новой Англии, развивались демократические черты характера и дух, роднящие их с поселенцами Запада, несмотря на то что Мэн был по преимуществу «самый что ни на есть Восток»^{134}.

Фронтир Срединного региона в эпоху формирования Старого Запада делился на две части, которые совпадают с колониями Нью-Йорк и Пенсильвания. В последней распространение поселений шло в направлении Большой долины и далее к нагорьям Юга. В то же время поселения колонии Нью-Йорк выдвигались, так же как в Новой Англии, в основном на север, вверх по р. Гудзон.

Территории, прилегающие к этой реке, как икр. Мохок, являлись в тот период Старым Западом. С ними были связаны земли в районе притока Гудзона р. Уоллкилл и долина Черри-Вэлли около Мохока, шедшая до истоков р. Саскуэханна. Беркширские холмы ограждали р. Гудзон с востока, а Адирондакские и Катскиллские горы — с запада. Там, где Долина р. Мохок проникала в горные районы, жили индейцы-ирокезы. Они были слишком сильны, чтобы в этих краях можно было расширять зону поселений. Ничто, кроме многочисленного населения на узкой полосе вдоль р. Гудзон, не могло бы скопить необходимую силу для преодоления индейского барьера. Возможно, и этого было бы недостаточно. Но это давление отсутствовало, поскольку поселенцев было относительно немного в сравнении с той задачей, которую нужно было решить. Поэтому в ситуации с Нью-Йорком следует в первую очередь рассматривать не историю его экспансии, как мы это делаем применительно к другим колониям, а отсутствие экспансионистской мощи.

Путь к верховьям Гудзона проложила торговля мехами, которая способствовала появлению поселков в стратегических пунктах у слияния Гудзона с Мохоком. Но за торговцем пушниной не последовала волна пионеров-переселенцев. Одним из наиболее важных факторов, ограничивавших рост численности жителей в колонии Нью-Йорк, замедлявших освоение его фронтира и определявших условия тамошней жизни, была система землепользования.

Со времен патронатстких пожалований в низовьях Гудзона обычной формой землевладения стали большие поместья. Территория, принадлежавшая Ван Ренсселеру, одно время превышала 700 тыс. акров. Права собственности на эти огромные патронатства, полученные от голландских властей, были подтверждены английскими губернаторами, которые продолжили такую же политику. К 1732 г. в манориальных имениях находилось 2,5 млн акров земли^{135}. В 1764 г. губернатор К. Колден писал^{136}, что в 3 из этих непомерных владений насчитывается

Колден добавляет, что «собственники этих больших имений не только освобождены от квит-ренты, которую платят прочие владельцы земельных участков в провинции, но, используя свое влияние в Ассамблее, они освобождены от уплаты всех государственных налогов на их земли».

Согласно оценкам, сделанным в 1769 г., по крайней мере ⅚ жителей графства Уэстчестер жили в пределах крупных манориальных поместий^{137}. В графстве Олбани во владение Роберта Ливингстона входило более 7 современных городков, а огромный манор Ван Ресселера занимал площадь в 24 мили в длину и 28 — в ширину, протянувшись вдоль Гудзона. Далее к Мохоку находились обширные владения сэра Уильяма Джонсона^{138}.

И дело было не только в том, что эти поместья были огромными. Политика собственников склонялась не к продаже участков, а к сдаче их в аренду, зачастую также и скота, и принятию оплаты натурой. Вследствие этого поселенцы предпочитали уходить в районы фронтира, где преобладала более либеральная земельная политика. Одно время казалось возможным, что в колонию Нью-Йорк может хлынуть волна иммигрантов из Германии. Но в конечном счете они выбрали Пенсильванию и внутренние районы Юга. В 1710 г. губернатор Р. Хантер купил участок земли в манорном владении Ливингстона и поселил там почти полторы тысячи немцев из Пфальца, чтобы они занимались производством шкиперского имущества^{139}. Однако очень скоро эта попытка провалилась. Немцы обратились к индейцам, жившим на р. Скохари-Крик (притоке р. Мохок), получили у них землю, но, только перебравшись туда, обнаружили, что губернатор уже раздал эти участки. Снова деревни обезлюдели. Одни поселенцы оставались в них, а другие пошли дальше, вверх по течению р. Мохок, где немцы вместе с новыми поселенцами основали пограничные поселки в Палатайн-Бридж. Там во время Революции Н. Херкимер повел этих жителей фронтира в бой, отбив атаку британских войск в битве у Орискани. Они обеспечили самую эффективную военную оборону Долины р. Мохок. Еще одна часть поселенцев избрала более дальнюю дорогу, дойдя до вод р. Саскуэханна. На р. Тулпехокен-Крик они основали важный центр немецких поселений в пенсильванской Большой долине^{140}.

Самым важным аспектом истории переселения в районы фронтира колонии Нью-Йорк в этот период является то, что в конкурентной борьбе за освоение территорий между колониями, обладавшими большими пространствами пустующих земель, те колонии, которые навязывали феодальные формы землевладения и недемократические ограничения, а также эксплуатировали поселенцев, неизбежно терпели поражение.

Практика манориальной собственности подорвала репутацию колонии Нью-Йорк как региона для поселения. Ее не могли улучшить даже действительно имевшиеся возможности для жизни в некоторых районах. В этот период существования Старого Запада нью-йоркские губернаторы добились введения протектората над Шестью нациями, после чего заявили о притязаниях на их территорию и удерживали индейцев на определенной дистанции от Франции. Эта дипломатическая деятельность внесла наиболее важный вклад колонии в движение американской экспансии. Когда земли упомянутых индейских племен были получены после экспедиции Салливана[22] во время Революции (в которой солдаты из Новой Англии сыграли видную роль), эти территории были колонизованы нахлынувшими туда выходцами из Новой Англии. Такое освоение внутренних и западных областей Нью-Йорка осуществлялось в условиях, походивших на те, которые позже преобладали при продвижении поселений в самой Новой Англии.

В результате Нью-Йорк разделился на два четко различающихся народа: население Долины р. Гудзон и пионеров-янки внутренних районов. Но заселение центральных и западных районов штата, так же как и освоение Вермонта — это сюжет, относящийся к тем временам, когда был оккупирован Аллеганский Запад.

Лучше всего мы сможем изучить освоение части Старого Запада, расположенной в Пенсильвании, если будем рассматривать его как часть миграции, в ходе которой был занят Нагорный Юг. Перед тем как приступить к рассмотрению этого вопроса, было бы полезно бросить взгляд на ту часть движения во внутренние районы, которая направлялась с побережья в западном направлении. Прежде всего обратимся к условиям, существовавшим в конце XVII в. на восточной окраине этой возвышенности, вдоль полосы водопадов в Виргинии. Тогда мы сможем лучше понимать значение этого движения и его процесс.

Примерно во время восстания Даниэла Бэкона в Виргинии предпринимались напряженные усилия по защите пограничной области, проходившей по речным водопадам, от нападений индейцев. Эта «полоса водопадов», как ее называют географы, обозначает начало судоходства и тем самым границу приморского, или низинного, Юга. Она проходит от того места, где сейчас находится г. Вашингтон, через Ричмонд и далее до Роли (Северная Каролина) и Колумбии (Южная Каролина). Виргиния, продвинувшись столь далеко во внутренние области раньше всех прочих, сочла необходимым в последние годы XVII в. создать на этой линии военную границу. Уже в 1675 г. вступил в силу закон^{141}, предусматривавший, что в центральных и самых безопасных местах колонии следует набрать военный отряд численностью 500 человек с выплатой им жалованья и разместить этих солдат «у истоков рек» и других местах, где идет противостояние с индейцами. Смысл, вкладывавшийся в слова «у истоков рек», поясняется тем, что несколько фортов были построены либо у речных водопадов, или непосредственно выше зоны приливов в следующих местах (по одному укреплению): в низовьях р. Потомак в графстве Стаффорд; у водопада Раппаханнок; на р. Маттапони; на р. Памунки; у водопада на р. Джеймс (вблизи от нынешнего Ричмонда); у водопада на р. Аппоматтокс. Форты были также построены на реках Блэкуотер и Нансемонд и полуострове Аккомак. Все они размещались в восточной части Виргинии.

Такие же положения были приняты^{142} в 1679 г. Вводился в действие особо интересный закон, предоставляющий quasi манориальные пожалования земель майору Лоуренсу Смиту и капитану Уильяму Бэрду с условием, что они должны «организовать заселение определенных территорий у истоков [на водопадах] рек Раппаханнок и Джеймс» соответственно. Этот план не осуществился, так как не был утвержден властями в Англии^{143}. Однако Бэрд у водопадов на р. Джеймс, Роберт Беверли на р. Раппаханнок и другие командиры, служившие на границе на реках Йорк и Потомак, продолжали оборонять колонию. В 1691 г. была введена система конных рейнджеров, в соответствии с которой у водопадов или «истоков» каждой большой реки отряды в составе лейтенанта, 11 солдат и 2 индейцев должны были следить за действиями противника^{144}. Линия пограничного размежевания с индейцами была четко обозначена.

К началу XVIII в. (1701) ассамблея Виргинии пришла к заключению, что лучшим способом обороны рубежей будет их заселение путем «организации совместного проживания на названных границах земель нашего правительства, поощряя общины к этому»^{145}. Решение состояло в том, что было бы неразумно иметь в каждой «общине» менее 20 воинов. Предусматривалось, что этим общинам (или поселкам) будет предоставляться на любой из границ земля из расчета не менее 10 тыс. и не более 30 тыс. акров для совместного владения. У общины оставались полномочия на распоряжение этими землями, их управление, заселение и ведение сельского хозяйства. Колония Виргиния должна была оплачивать проведение землемерных работ, а также квит-ренту за участок в 200 акров как место «совместного проживания» в течение первых 20 лет. В пределах этого участка каждый член общины имел право на надел в пол-акра для проживания на нем и право на 200 акров в непосредственной близости, пока все 30 тыс. акров не будут разобраны. Члены общины на 20 лет освобождались от налогов и от обязанностей по несению военной службы — кроме тех, которые они сами возлагали на себя. Очевидно сходство с поселениями Новой Англии.

«При постоянном условии, — заявлялось в искусно сформулированном законе, — и это является истинным намерением и смыслом данного закона, чтобы на каждые пятьсот акров земли, которые будут пожалованы в осуществление этого закона, на названной земле всегда будет находиться один мужчина-христианин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, безупречно здоровый, пригодный и подходящий к службе. Он также должен всегда иметь находящийся в исправном состоянии мушкет или фузею[23], готовый к бою пистолет, острый кинжал, томагавк, пять фунтов хорошего чистого пистолетного пороха и двадцать фунтов подходящих по размеру свинцовых пуль или лебяжью, или гусиную дробь. Все это следует хранить в форте, который должен быть построен согласно этому закону, отдельно от пороха и дроби для необходимой или полезной стрельбы во время охоты. При условии, далее, что названный воин-христианин должен проживать и постоянно находиться в пределах двухсот акров земли, которые должны быть распланированы в виде геометрического квадрата или настолько близко к этой фигуре, как окажется возможно», и т. д. В течение двух лет община должна была огородить территорию размером в половину акра в центре участка «совместного проживания», обнеся частоколом из «доброкачественных сплошных бревен, не меньше тринадцати футов длины и шести дюймов в диаметре в середине каждое, установленных в два ряда и вкопанных в землю по крайней мере на три фута».

Таким было в 1701 г. представление проживавших в прибрежной зоне членов ассамблеи Виргинии о жителе фронтира и пограничных поселков, посредством которых Старый Доминион намеревался распространить свое население в районы Нагорного Юга. Но «воином-христианином», который на деле явился на линию огня в Виргинии, судьбой было суждено стать шотландцу из Ольстера и немцу. Вместо «фузеи» и «кинжала» у него было длинноствольное ружье и в целом он был слишком неугомонным, чтобы постоянно пребывать в пределах пространства в 200 акров. Тем не менее есть схожие черты у этой идеи общин, расселенных вокруг укрепленного поселка и появившихся позднее «сторожевых постах» Кентукки^{146}.

К началу XVIII в. аккумулирование собственности на земли в низинной части Виргинии в руках немногих лиц зашло так далеко, а практика удержания больших массивов не используемой земли в резерве крупных имений стала настолько распространенной, что власти колонии докладывали правительству в Лондон, что все лучшие угодья разобраны^{147}. Поселенцы уходили в Северную Каролину в поисках дешевых земель около судоходных рек. Они также обращали внимание на районы Пидмонта в Виргинии, где к этому времени индейцы были побеждены. Теперь стало возможным обзавестись землей, купив ее^{148} по цене 5 шилл. за 50 акров, а также получив в виде подушного права за провоз работников или их поселение. Спекуляция землей вскоре возникла и в новом районе.

К тому времени Пидмонт был в некоторой степени исследован^{149}. Еще в середине XVII в. мехоторговцы доходили по тропам в югозападном направлении от р. Джеймс на расстояние больше 400 миль, а именно: к индейцам катавба и позже к черокам. Полковник Уильям Бэрд, как мы видели, не только захватывал хорошие земли в низинной части Виргинии и оборонял свой форпост у водопадов на р. Джеймс, подобно графу — стражу рубежей. Он еще и торговал пушниной, посылал свои вьючные караваны по упомянутой тропе через каролинский Пидмонт^{150}. Этот человек обратил внимание на богатые саванны этого региона. С Бэрдом конкурировали торговцы из Чарлстона.

Уже вскоре скотоводы из более старых поселений, узнав от торговцев мехами о плодородных равнинах и богатых пастбищах этих краев, последовали за ними и начали строить в разных местах «загоны для скота» или ранчо за линией поселений в Пидмонте. Вплоть до конца XVII в. табуны диких лошадей и стада крупного рогатого скота паслись на окраинах виргинских поселков. Колонисты охотились на них, загоняли в огороженные места и ставили на них тавро — подобно тому, как это будут делать позднее скотоводы на Великих равнинах^{151}. Теперь погонщики скота и загоны^{152} начали появляться на возвышенности. К тому времени туземцы в большей части виргинского Пидмонта были приведены в повиновение. Губернатор Спотсвуд^{153} рапортовал в 1712 г. о том, что они «жили спокойно на наших границах и торговали с населением».

Индейские племена тускарора и емассеев в обеих Каролинах потерпели поражение примерно в это же время. После этого и там возникли такие же возможности для экспансии. Погонщики скота иногда гнали свои стада с одного пастбища на другое. В другое время, если корма хватало на весь год, они пасли животных постоянно около загонов. Гурты перегоняли в Чарлстон, а в последующий период иногда даже на рынки Филадельфии и Балтимора. К середине века болезни опустошили стада в Южной Каролине^{154}. В Северной Каролине погибли ⅞ всего скота. Виргиния ввела соответствующие правила перегона животных через свои приграничные графства, чтобы не допустить распространения болезней. В наше время скотоводы Севера пытались таким же образом защитить свои стада от техасской лихорадки.

Таким образом, скотоводы с побережья последовали за торговцами пушниной на нагорье, где начали обосновываться первые фермеры. А вскоре, когда в этот регион хлынула волна переселенцев из Пенсильвании, и фермеры, и скотоводы оказались в меньшинстве.

Современники описывали районы возвышенности с восторгом. Фрэнсис Мейкми в книге «Простое и дружественное убеждение», опубликованной в 1705 г., заявил: «Вам еще предстоит заселить самую лучшую, самую богатую и самую здоровую часть вашей страны — она лежит за водопадами каждой реки, по направлению к горам». В вышедшей в свет в 1727 г. книге «Положение Виргинии в настоящее время» Х. Джоунс пишет об удобствах транспорта в прибрежном районе и т. д., но заявляет, что эта секция «далеко не такая здоровая, как возвышенности и песчаные равнины, покрытые кустарником, где скот пасется на пастбищах». С меньшим энтузиазмом говорит он о саваннах и болотах, находящихся в центре лесистых районов. В действительности Пидмонт отнюдь не был сплошной зоной лесов, как это можно вообразить, потому что там имелись природные луга и, кроме того, большие участки леса были выжжены индейцами^{155}. Эта местность представляла собой редко встречающееся сочетание лесов и пастбищ с чистыми ручьями и мягким климатом^{156}.

Оккупации виргинской части Пидмонта очень способствовал интерес, проявленный к делам фронтира губернатором А. Спотсвудом. В 1710 г. он предложил план, направленный на упреждение захвата внутренних районов французами, который состоял в том, чтобы побудить виргинцев организовывать свои поселения только с одной стороны р. Джеймс и делать это до тех пор, пока эта колонна наступающих поселенцев-пионеров не нанесет удар по тоненькой линии французских аванпостов в центре. В том же году Спотсвуд послал кавалерийский отряд на Голубой хребет; с его вершины они могли вести наблюдение за Виргинской долиной^{157}. К 1714 г. губернатор и сам стал активным колонистом. Спотсвуд устроил поселение в 30 милях вверх по течению от водопадов на р. Раппаханнок. Здесь, на р. Рапидан, в небольшой деревне Джерманна^{158}, стали жить немцы-иммигранты, обязавшиеся оплатить свой проезд в Америку, работая несколько лет без заработной платы. Они трудились в его железообрабатывающих мастерских, а также были пограничными рейнджерами. Отсюда в 1716 г. Спотсвуд с двумя ротами рейнджеров, четырьмя индейцами и отрядом виргинских джентльменов совершил летнюю увеселительную экскурсию продолжительностью в две недели, пройдя через Голубой хребет в Долину р. Шенандоа. Губернатор назвал их «Рыцари золотой подковы», девизом которых было «Sic juvat transcendere montes»[24]. Но они не были «воинами-христианами», которым довелось оккупировать фронтир.

Интерес А. Спотсвуда к продвижению зоны поселений вдоль р. Раппаханок, вероятно, объясняется тем, что в 1720 г. Спотсилвания и Брансуик были объявлены приграничными графствами Виргинии^{159}. Колония выделила 500 долларов церкви и 1 тыс. долларов на оружие и боеприпасы для поселенцев в этих графствах. Утверждалось, что причинами этого продвижения были опасения возможных столкновений с французами и индейцами за высокими горами. Чтобы привлечь переселенцев в эти новые края, с 1723 г. их освободили от покупки земель, сопровождавшейся обязательствами по системе подушного права, и от уплаты квит-ренты в течение семи лет, начиная с 1721 г. Площадь полученных таким образом бесплатно участков не должна была превышать 1 тыс. акров. Эти размеры вскоре были увеличены до 6 тыс. акров, но с условием, требовавшим поселить определенное число семей на частях этого надела в течение определенного периода времени. В 1729 г. Совет приказал Спотсвуду предъявить «права» и уплатить квит-ренту за 59 786 акров земли, на которые он претендовал в этом графстве.

Другие действия того же рода, предпринимавшиеся Советом, показывают, что здесь разрастались крупные земельные владения, а также что весьма ощутимыми были трудности установления демократии фронтира, соприкасавшейся с районом расширявшихся плантаций^{160}. Вследствие этого ко времени оккупации Долины р. Шенандоа в этой части Виргинии^{161} установился обычай выделять 1 тыс. акров на каждую семью поселенцев. Спекулянты-плантаторы, обладавшие влиянием у губернатора и в Совете, получали территории во много тысяч акров на условиях размещения там определенного числа семей и необходимости обрабатывать землю. Таким путем первоначальный замысел прямого предоставления участков самим поселенцам часто превращался в выделение земли крупным плантаторам, подобным Р. Беверли, который организовывал приезд поселенцев — шотландцев из Ольстера и немцев — или пользовался естественным стремлением колонистов обосноваться в Долине р. Шенандоа для того, чтобы продавать земли, расположенные в пределах обширных имений. При этом, как правило, сохранялась квит-рента. Значительные площади земли, выделяемой на каждую семью, давали возможность этим спекулянтам-плантаторам, выполнив условия выделения участка, в то же время существенную часть пожалования удерживать за собой. Положения закона относительно требований реального возделывания земли или занятий скотоводством, а также контроль за их выполнением не отличались чрезмерной строгостью^{162}. В такой обстановке эти невозделанные территории было совсем нетрудно удерживать за собой. Все эти условия дали возможность аристократическому плантаторскому образу жизни с течением времени распространиться на район Пидмонта и Долины р. Шенандоа, находившихся в пределах Виргинии. Однако надо сказать и то, что некоторые из вновь прибывающих колонистов — и немцы, и шотландцы из Ольстера такие как Ван-Метерс, Стоувер и Льюис, — также оказались способны действовать в качестве организаторов поселений и при этом обеспечивали себе получение земельных наделов.

Север Долины занимала часть поместья лорда Фэрфакса[25] площадью около 6 млн акров, которое появилось у этой семьи как часть наследства от земельного пожалования старому лорду Калпеперу и земель лорда Арлингтона в Нозерн Нек. В 1748 г. молодой Дж. Вашингтон вел землемерные работы в этом поместье у верховьев р. Потомак, ночуя под звездным небом и набираясь сведений о жизни на фронтире.

Лорд Фэрфакс учредил собственное манориальное имение в Гринуэе^{163}. Он разделил свои владения на другие маноры, предоставив аренду на 99 лет тем арендаторам, которые уже проживали на его землях, с уплатой 20 шилл. в год за 100 акров. С вновь прибывших он брал 2 шилл. квит-ренты в год за такое же количество земли за бессрочное право на наследственное владение. Длительные судебные тяжбы делали собственность на землю неопределенной. Точно так же поместье Р. Беверли около Стонтона состояло из 118 тыс. акров, полученных им и его помощниками на условии поселения на этой территории должного количестве семей^{164}. Так спекулянты-плантаторы на этом фронтире участвовали в оккупации и составили аристократическую прослойку внутренних районов. Но рост доли иммигрантов — шотландцев из Ольстера и немцев, — а также контраст в природных условиях сделали внутренние районы Виргинии не похожими на прибрежную зону этой колонии.

Полоса поселений поднималась по р. Раппаханнок, и эмигранты начали проникать в Долину с севера. Одновременно с этим поселки появились выше водопадов на р. Джеймс, достигнув факторий торговцев мехами^{165}. В 1728 г. было учреждено графство Гучленд, и рост численности населения уже в 1729 г. вызвал к жизни предложения основать у водопадов город (Ричмонд). Как и на р. Раппаханнок, спекулянты-плантаторы скупили землю по берегам верховий р. Джеймс на основе подушного права и поселили там колонистов и арендаторов, выполняя условия для сохранения имения в своих руках^{166}. В этот регион переселялись уроженцы Виргинии, эмигранты с Британских островов, отдельные представители других стран. Некоторые из них поднимались вверх по течению р. Джеймс, другие — по р. Йорк, а третьи продвигались в потоке людей, стремившемся на юг, по обеим сторонам Голубого хребта.

До 1730 г. очень мало поселенцев жили выше устья р. Риванна. В 1732 г. Питер Джефферсон получил патент на 1 тыс. акров земли у восточного выхода из горного ущелья. Здесь, в условиях пограничья, в 1743 г. родился Томас Джефферсон. Это случилось недалеко от того места, где потом будет стоять его дом в Монтиселло. Вокруг него жили фермеры-пионеры, а также дальновидные скупщики земельной собственности. В основном это была страна демократических жителей фронтира — шотландских пресвитерианцев, квакеров, баптистов и приверженцев других сект^{167}, которые не симпатизировали официальной церкви и землевладельцам-джентри низинных районов колонии. Общество, окружавшее Т. Джефферсона в ранние годы, должно было обнаружить в его лице могущественного толкователя идеалов фронтира^{168}. Патрик Генри родился в 1736 г. выше водопадов, недалеко от Ричмонда, и он также был глашатаем интересов внутренних районов Виргинии в революционную эру. Короче говоря, в виргинском Пидмонте уже формировалось общество, состоявшее из многих сект, независимых мелких землевладельцев, а также их великих лидеров-плантаторов. Это общество, естественно, стремилось к экспансии, видя возможности для себя в занятии свободных земель вдоль границы, которая постоянно продвигалась на запад. В эту эру XVIII в. преобладали демократические идеалы пионеров, а не аристократические тенденции плантаторов-рабовладельцев. Так же, как существовали две Новые Англии, к этому времени уже образовались две Виргинии. И нагорная часть колонии входила в регион Старого Запада.

В Северной Каролине продвижение от побережья через полосу водопадов шло гораздо медленнее, чем в Виргинии. После войны с племенем тускарора (1712–1713) в 1724 г. была открыта для заселения обширная область к западу от залива Памлико. Еще до этого жители фронтира, в основном виргинцы, начали прибывать в район у р. Роанок, расположенный севернее. Эти тенденции интересно описывает Бэрд в своей книге «Разграничительная линия». К 1728 г. дальше всех на фронтире Виргинии продвинулись поселенцы, находившиеся у р. Грейт-Крик, притока р. Роанок^{169}. Уполномоченные Северной Каролины, проводившие пограничное размежевание, проехав 170 миль, захотели прекратить это занятие. Они заявили, что уже преодолели 50 миль после того, как видели самого дальнего поселенца. По их утверждению, линию границы не понадобится продолжать еще сто или двести лет. Но виргинские землемеры указали уполномоченным, что спекулянты уже захватывают территорию. Линия от Уэлдона до Фейетвилла может примерно обозначить западную границу редкого населения Северной Каролины, насчитывавшего тогда 40 тыс. душ^{170}.

Более медленное продвижение объясняется отчасти тем, что заселение обеих Каролин началось позже; отчасти тем, что индейцы продолжали чинить неприятности на флангах полосы продвижения населения, что видно из войн с племенами тускарора и емассеи. Имело значение и то, что покрытые сосновыми лесами и кустарниками песчаные равнины, простиравшиеся параллельно линии водопадов, представляли собой зону неплодородных земель, не привлекавших поселенцев. И действительно, с конца XVII в. низинные районы Северной Каролины являлись разновидностью южного фронтира для перетока населения из Виргинии. Во многих аспектах эта часть Северной Каролины уподобилась внутренним районам. Ее отличали бурно проявлявшаяся демократия, многообразие религиозных сект и национальностей и примитивные условия жизни. Однако вследствие небрежного управления государственными землями, выдачи «незаполненных патентов» на землю и других уклонений от исполнения законов стало возможным образование весьма крупных поместий. Такая собственность существовала бок о бок с подушным правом для поселенцев. Здесь, как и в Виргинии, через всю колонию протянулся массив земельного собственнического пожалования. Владения лорда Гренвилла составляла область, охватывавшая северную половину Северной Каролины. В пределах всего этого района продажи земель и взимание квит-ренты осуществлялись агентами владельца. Результатом были неуверенность и путаница в сельскохозяйственных делах, царившие вплоть до Революции. Имелись также и крупные спекулятивные земельные участки, полученные на условии поселения определенного количества колонистов, куда стягивались жители фронтира^{171}. Но эта система также дала возможность основать свои колонии агентам конгрегаций, мигрировавших позже, таких как поселение Моравских братьев в Уочовиа^{172}. Таким образом, ко времени, когда поселенцы с севера появились на возвышенной части Северной Каролины, здесь уже существовала система землевладения, схожая с виргинской. Обычный участок составлял квадратную милю (640 акров), но на практике это не препятствовало созданию огромных поместий^{173}. И в то время как проникновение в виргинский район Пидмонта в большой степени происходило за счет распространения поселений в направлении от побережья, внутренние районы Северной Каролины оставались до 1730 г. почти нетронутыми^{174}.

Это же верно и в отношении Южной Каролины. К 1730 г. зона поселений продвинулась примерно лишь на 80 миль от побережья, даже в обжитом районе низинной части колонии. Тенденция увеличивать свои владения в низинах для организации больших плантаций четко проявлялась здесь так же, как и в других местах^{175}. В 1732 г. генеральный землемер сообщает в своем докладе, что территорий, не имевших владельцев, оставалось не больше 1 тыс. акров в радиусе 100 миль от Чарлстона, а также на расстоянии 20 миль от реки или судоходных речных притоков. В 1729 г. королевская власть распорядилась основать 11 поселков. Каждый должен был иметь 20 тыс. акров земли, распланированных в виде прямоугольника, разделенного на участки по 50 акров для каждого реально проживающего поселенца. Условия предусматривали уплату квит-ренты в размере 4 шилл. в год за каждые 100 акров или, пропорционально этому, с началом выплаты после первых десяти лет^{176}. К 1732 г. работа по проектированию данных поселков, расположенных на больших реках колонии и предназначенных для привлечения иностранных протестантов, была закончена. Они располагались в среднем регионе к востоку от полосы водопадов на песчаных равнинах, поросших сосновым лесом, или в южном углу колонии в местах, где свирепствовала малярия. И поэтому ни один из них не вырос до города, кроме Оринджберга^{177} на р. Северная Эдисто, в котором обосновались законтрактированные слуги-немцы. Шотландцы-пресвитериане из Ольстера, прибывшие в Уильямсберг на р. Блэк-Ривер, испытывали всяческие невзгоды; трудно пришлось и швейцарцам, которые под водительством мистика Перри поселились в Перрисберге в низовьях р. Саванна, отличавшихся губительным климатом. Надел был выделен валлийским колонистам из Пенсильвании. Он известен как «Валлийский массив» площадью более 173 тыс. акров на р. Грейт Пи-Ди (графство Марион)^{178} с получением подушного права по 50 акров, а также даров в виде продовольствия, инвентаря и скота.

Эти попытки освоения территории к востоку от полосы водопадов интересны тем, что демонстрируют колониальную политику разметки на местности поселков (которые должны были становиться политически организованными приходами, представленными в законодательной ассамблее) с привлечением туда иностранцев до того, как появятся переселенцы с Севера.

Заселение Джорджии в 1732 г. завершило формирование южной полосы колонизации Пидмонта. Среди целей деятельности этой колонии, как они конкретизировались в хартиях, были оказание помощи бедным и охрана границ. Чтобы бороться с тенденцией аккумулировать земли в большие поместья, столь откровенно проявившейся в более старых колониях, попечители Джорджии[26] предписывали, чтобы наделы в 50 акров не отчуждались и не делились. Их следовало передавать наследникам по мужской линии или при отсутствии таковых они должны были быть возвращены попечителям. Не разрешались пожалования площадью свыше 500 акров. И даже это оговаривалось условием поселения десяти колонистов держателем такого имения. Тем не менее, в силу местных условий, конкуренции и примера соседних колоний к 1750 г. попытка ограничить земельную собственность ради интересов демократии провалилась. И земельная система Джорджии стала походить на другие колонии Юга^{179}.

В 1734 г. за р. Саванна обосновались выходцы из Зальцбурга. Не прошло и семи лет после этого, как около 1,2 тыс. немецких протестантов уже жили на фронтире Джорджии. А южную границу охраняло поселение шотландских горцев в Дариене, расположенном недалеко от устья р. Олтамаха. Знакомая картина наступления фронтира завершалась в Огасте (1735) — фактории, откуда торговцы пушниной ходили к индейцам племени чероки^{180}.

Итак, мы провели беглый обзор движения поселений приграничья из низинной местности в западном направлении в период с конца XVII до начала XVIII вв. Есть много общего во всей этой полосе наступления. Первые поселенцы аккумулируют лучшие земли более старых районов. Законтрактованные сервенты и вновь прибывшие колонисты уходят на фронтир в поисках места, где они могли бы получить участок на условиях подушного права или основать новые поселки. Предприимчивые богатые плантаторы, занимавшиеся спекуляцией землей, приобретают огромные поместья в новых районах и привозят поселенцев, чтобы выполнить условия, по которым они получают свои обширные владения, — заселить их и обрабатывать. Таким образом создается сословие йоменов — владельцев или арендаторов небольших земельных участков. Они существуют бок о бок с собственниками огромных территорий. Наиболее дальновидные из вновь прибывших следуют примеру крупных плантаторов и подают петиции об увеличении полученных значительных земельных пожалований. А тем временем пионеры, подобные Аврааму Вуду, который сам был когда-то законтрактованным сервентом, и джентльмены, подобные полковнику Уильяму Бэрду, торговали с индейцами в своих факториях у «истоков» рек. Они одновременно занимались охраной границы и изучением новых мест и землемерными работами. От них стало известно о плодородных землях в более отдаленном Пидмонте. Уже в первой половине XVIII в. население фронтира проявляло тенденции к тому, чтобы быть обществом примитивной демократии. Очень существенной была среди поселенцев доля шотландцев из Ольстера, немцев, валлийцев и французских гугенотов, религиозные верования которых совершенно отличались от тех, что исповедовали приверженцы традиционной церкви в низинных районах. Появление в регионе рабов не имело большого значения — но такие факты известны.

В 1730 г. Виргинская долина была практически не заселена, как и большая часть виргинского района Пидмонта и весь каролинский Пидмонт. Эти пустовавшие территории — Долина и Пидмонт находились за пределами областей, оккупированных в ходе экспансии с побережья. Значение прихода сюда колонистов с Севера состояло в том, что эти районы были в географическом отношении изолированы от движения поселенцев на запад, шедшего от берегов Атлантики. При этом численность людей, переселявшихся в Долину и Пидмонт с Севера, была достаточной для того, чтобы мобилизовать демократические силы и на долгое время отсрочить процесс социальной ассимиляции по тому типу общественной жизни, который существовал в низинных районах.

Как уже указывалось, пояс песчаных пустошей, поросших сосновыми лесами, особенно в обеих Каролинах, примерно 80 миль шириной, тянулся параллельно полосе водопадов. Таким образом, он препятствовал продвижению на запад еще до тех мест, где реки становились судоходными. Почти столь же реальным препятствием в Виргинии был Голубой хребет, отгораживавший Долину р. Шенандоа от движения в западном направлении. В то же время эта Долина была всего лишь продолжением Большой долины, протянувшейся вдоль восточного кряжа Аллеганских гор в юго-восточной Пенсильвании. Меж ее горных гряд находились долины рек Камберленд и Хейгерстаун. Короче говоря, широкий известняковый пояс плодородных земель протянулся между горных теснин от Пенсильвании на юг в сторону юго-западной Виргинии. А отсюда шли долины рек, прорезавшие хребты и открывавшие пути спуска в каролинский Пидмонт. Весь этот регион, походивший на полуостров, вклинивавшийся из Пенсильвании, считался относительно недоступным для продвижения переселенцев из низинных районов на запад, но он был вполне доступен для населения, прибывшего в Пенсильванию^{181}.

Таким образом, это привело к тому, что с 1730 по 1760 г. поколение колонистов преодолевало эти гористые территории, чтобы попасть на южные возвышенности, или Пидмонт, создав там новый постоянный социальный и экономический район, расположившийся поперек искусственных колониальных границ. Этим были дезорганизованы обычные нити местного управления, шедшие от побережья на запад. Была создана новая Пенсильвания, ставшая контрастом по сравнению со старыми квакерскими колониями. В противоположность прибрежному Югу возник Новый Юг, который составил южную половину Старого Запада.

С начала своего существования Пенсильвания рекламировалась как прибежище для раскольнических сект, стремящихся к свободе в условиях жизни в дикой местности. Но только когда примерно в 1717 г. начался исход немецких законтрактованных сервентов^{182}, лишь тогда из Пфальца и окружающих его районов Германии хлынула волна иммигрантов. Ко времени Революции они составляли почти треть всего населения Пенсильвании. Согласно скрупулезным оценкам, в тринадцати колониях в 1775 г. проживало более 200 тыс. немцев, в основном вдоль пограничной зоны Старого Запада. Из них 100 тыс. человек нашли себе приют в Пенсильвании, главным образом в Большой долине, в районе, который по сию пору является столь заметным обиталищем «пенсильванских немцев»^{183}.

По причине нехватки места я не могу здесь описать это колонизационное движение^{184}. Переход на плодородные известняковые почвы пенсильванской Большой долины был легким, в связи с небольшой высотой хребта Саут-Маунтин. Туда вели долины рек, прорезавшие этот хребет. Далее следовало естественное продолжение пути на юг по такой же Долине в Мэриленде и Виргинии, особенно в связи с тем, что рост численности эмигрантов привел кповышению стоимости земли^{185}. В 1719 г. цена, запрашиваемая крупным собственником за землю в Пенсильвании составляла 10 ф.ст. за 100 акров, а квит-рента — 2 шилл. В 1732 г. цена поднялась до 15,5 ф.ст. с квит-рентой в полпенса за акр^{186}. В период с 1718 по 1732 г., когда немцы прибывали в больших количествах, управление земельными ресурсами разладилось. Многие люди становились скваттерами без оформления прав собственности на землю^{187}. Это стало счастливой возможностью для бедных законтрактованных сервентов, которые продавали свои услуги на несколько лет, чтобы оплатить свой проезд в Америку.

Согласно оценкам, к 1726 г. скваттерами были 100 тыс. человек^{188}. Из 670 тыс. акров, занятых в 1732–1740 гг., поселенцы не оформляли получение земли общей площадью 400 тыс. акров^{189}. Тем не менее за них в конечном счете необходимо было платить с процентами. Предоставление скваттерам преимущественного права на покупку освоенного ими земельного участка облегчало эти процедуры. Но только в 1755 г. губернатор предложил брать участки бесплатно, не оформляя покупку, и предлагалась земля только к западу от Аллеганских гор^{190}.

Хотя система кредитов облегчала трудности в Пенсильвании, земли этой колонии конкурировали с землями Мэриленда, предлагавшимися в 1717–1738 гг. по цене 40 шилл. за 100 акров. В 1738 г. стоимость поднялась до 5 ф. ст.^{191} А в это же самое время, как вы помните, в Виргинской долине земля раздавалась бесплатно, по 1 тыс. акров на семью. Хотя большие участки в Долине р. Шенандоа получали спекулянты вроде Беверли, Бордена, Картеров, лорда Фэрфакса, владельцы продавали землю на 6–7 ф. ст. за 100 акров дешевле, чем это делала земельная контора в Пенсильвании^{192}. Поэтому в 1726–1734 гг. немцы начали обживаться в этой Долине^{193}, а вскоре их селения уже были основаны в каролинском Пидмонте^{194}. В Южной Каролине этих поселенцев увлекли за собой эмигранты, двигавшиеся через Чарлстон, — особенно после того, как в 1755 г. губернатор Дж. Гленн купил у индейцев племени чероки самую западную часть колонии. В период между 1750 г. и Революцией численность этих поселенцев в обеих Каролинах очень выросла.

Таким образом, была создана зона, состоявшая в основном из немецких поселков, — от истока р. Мохок в колонии Нью-Йорк до р. Саванна в Джорджии. Их обитатели открыли лучшие земли, владели способами интенсивного и экономного земледелия, о чем свидетельствуют большие, наполненные зерном амбары, тучные стада и огромные крытые конестогские повозки[27]. Поселенцы предпочитали жить группами, обычно принадлежавшими к одной и той же религиозной конгрегации — лютеране, реформаты, Моравские братья, меннониты и другие более мелкие секты. Дневники моравских миссионеров, посещавших немцев в Пенсильвани, показывают, как руководство конгрегации поддерживало контакты с единоверцами в колониях^{195} и насколько тесными оставались эти связующие нити между заселенной немцами зоной фронтира в целом и пограничьем Пенсильвании.

Бок о бок с этим овладением немцами Долины и Пидмонта шла миграция шотландцев из Ольстера^{196}. Это были жители южной части Шотландии, переселенные в начале XVII в. в ирландский Ольстер. Последователи Джона Нокса, они отличались в своем индивидуализме постоянными спорами и революционным темпераментом, которые кажутся естественными для шотландского пресвитерианства. Эти люди были воспитаны на Ветхом Завете и на доктрине управления посредством договора (Covenant) или соглашения (Compact). В Ирландии они проявили свои военные способности при осаде Лондондерри, когда их упорное сопротивление похоронило надежды Якова II. Тем не менее на них, живших тогда в Ольстере, обрушилось религиозное и политическое угнетение, что вызвало у них недовольство своим положением, а наступившие тяжелые времена способствовали тому, что эти люди покинули собственные дома. Отъезд в Америку происходил одновременно с массовой эмиграцией из Германии. Считается, что к моменту Революции шотландцы, приехавшие из Ольстера, составляли треть населения Пенсильвании; согласно оценкам, может быть и завышенным, полмиллиона шотландцев прибыли в Соединенные Штаты в период с 1730 по 1770 г.^{197} И, особенно после восстания 1745 г., большое количество шотландских горцев уехали в Америку, увеличив в американской нации долю шотландской крови^{198}. Часть ольстерских шотландцев отправилась в Новую Англию^{199}. Встретив там холодный прием со стороны конгрегационалистов-пуритан, они проследовали на незаселенные земли около Вустера, на фронтир в районе Беркширских холмов и в Лондондерри, расположенный в южной части Нью-Гэмпшира. Оттуда происходил Джон Старк — лидер пограничья в войнах с французами и индейцами, а во время Революции герой битвы при Беннингтоне (1777), а также предки Гораса Грили и Салмона П. Чейза. В колонии Нью-Йорк поселение ольстерских шотландцев было основано на фронтире в долине Черри-Вэлли^{200}. Шотландские горцы отправились на р. Мохок^{201}, где воевали под командой сэра Уильяма Джексона, а во время Революции были рейдерами[28] на службе британских тори.

Но основной центр силы шотландцев, приехавших из Ирландии, находился в Пенсильвании. «Эти наглые и нищие чужаки, когда им заявлялось, что у них нет прав на землю, отвечали той отговоркой, что мы просили колонистов прибыть, и они в соответствии с этим явились»^{202}. Они утверждали, что «законам Божьим и природы противоречит то, что столько земли должно пустовать в то время, когда так много христиан хотят владеть ею, чтобы трудиться на ней и выращивать хлеб свой». Выходцы из Ольстера становились скваттерами на пустовавших территориях особенно в районе, из-за которого шел спор между Пенсильванией и Мэрилендом, и не ушли оттуда, несмотря на все попытки изгнать их. Увидев, что Большая долина находится в руках немцев, ольстерские шотландцы основали собственные форпосты от Ланкастера до Бедфорда вдоль тропы, которой пользовались торговцы с индейцами; они заняли Долину Камберленд, а к 1760 г. пробились вверх по течению р. Джуниата за пределы самого узкого места в ее русле, расселившись по берегам притоков этой реки. К 1768 г. их пришлось предупреждать, чтобы они ушли из района Редстоун, так как иначе могли осложниться отношения с туземцами. Ко времени Революции поселения ольстерских шотландцев превратили Питтсбург в центр, положивший начало новой эры в истории Пенсильвании. Вьючные караваны ирландско-шотландских и немецких торговцев мехами^{203} первыми проложили путь в Долину р. Огайо еще до войн с французами и индейцами. Посредниками между цивилизацией и дикостью являлись такие люди^{204}, как ирландец Крогэн, немцы Конрад Вайсер и Кристиан Пост.

Как и немцы, шотландцы, приехавшие из Ольстера, прошли в Долину р. Шенандоа^{205} и дальше на нагорья Юга. В 1738 г. посланная к губернатору Виргинии делегация Филадельфийского пресвитерианского синода получила заверения в том, что свобода религии находится в безопасности. Ту же политику проводили обе Каролины. К 1760 г. зона пресвитерианских церквей ольстерских шотландцев простиралась от границ Новой Англии до рубежей Южной Каролины. Отчасти она совпадала с немецкой зоной, но в целом шотландцы имели тенденцию продвигаться по долинам дальше в направлении гор, оказываясь внешней границей фронтира. В этом же едином потоке переселенцев в пограничные районы следовали английские, валлийские и ирландские квакеры, а также французские гугеноты^{206}.

В рядах этих движущихся людских масс, проходивших в середине XVIII в. по Долине в Пидмонт, были Даниел Бун, Джон Севир, Джеймс Робертсон. Там оказались и предки Джона С. Кэлхуна, Авраама Линкольна, Джефферсона Дэвиса, Томаса Джонатана («Стоунвулл») Джексона, Джеймса К. Полка, Сэма Хьюстона и Дейви Крокетта. В то же время отец Эндрю Джексона прибыл в каролинский Пидмонт с побережья. Если мы вспомним, что дом Т. Джефферсона был на фронтире у подножия Голубого хребта, то представим себе, что эти имена олицетворяют воинственное экспансионистское движение в американской жизни. Они предвещают заселение Кентукки и Теннесси за Аллеганскими горами, покупку Луизианы и трансконтинентальные исследовательские экспедиции М. Льюиса и У. Кларка, завоевание равнин у Мексиканского залива в годы Войны 1812 г., аннексию Техаса, приобретение Калифорнии и испанского Юго-Запада. Они олицетворяют также демократию фронтира в двух ее аспектах, персонифицированных личностями Э. Джексона и А. Линкольна. Это была демократия, реагирующая на лидерство, подверженная волнам эмоций, демократия «высокого религиозного напряжения» — быстрая и прямая в своем действии.

Масштабы этого движения с Севера на нагорья Юга показывает заявление губернатора Северной Каролины У. Трайона о том, что в этой колонии летом и зимой 1765 г. через г. Солсбери проследовали более 1 тыс. повозок с иммигрантами^{207}. Они ехали семьями, семейными группами, религиозными общинами и часто гнали с собой стада скота. Если в 1746 г. в графстве Ориндж и в западных графствах Северной Каролины с трудом можно было набрать 100 вооруженных людей, то в 1753 г. их уже было добрых 3 тыс. человек. Кроме того, более 1 тыс. шотландцев находились в Камберленде; они были относительно плотно распределены по всей провинции от Хилсборо и Фейтвилла до гор^{208}. Бассет замечает, что пресвитериане приняли своих первых священников от синода Нью-Йорка и Пенсильвании. Позже они посылали студентов в Принстонский колледж, чтобы те, получив образование, стали священниками. «И на самом деле, похоже на то, что жители этого района знали в ту эпоху о Филадельфии больше, чем о Нью-Берне или Эдентоне»^{209}.

Теперь мы можем в заключение кратко остановиться на ряде результатов заселения этого нового фронтира в первой половине XVIII в. и некоторых последствиях возникновения Старого Запада.

I. На всем протяжении непрерывно идущей полосой от Новой Англии до Джорджии было создано воюющее пограничье, которое выдержало натиск нападавших французов и индейцев и оказало неоценимые услуги во время Революции. Значение этого факта может быть раскрыто только в результате глубокого исследования разрозненных эпизодов военных действий на границе в эту эпоху. Мы должны увидеть, как Р. Роджерс командует своим подразделением нью-йоркских рейнджеров, как в ходе войны с французами и индейцами Дж. Вашингтон обороняет внутренние районы Виргинии вместе с жителями фронтира, шедшими в бой в охотничьих куртках. Когда все военные кампании — из-за Канады, озера Шамплейн, р. Гудзон, центральной части колонии Нью-Йорк (Орискани, долина Черри-Вэлли, экспедиция Дж. Салливана против ирокезов), долины Вайоминг, западной Пенсильвании, Виргинской долины и внутренних районов Юга — когда все эти кампании будут изучены под таким углом зрения, как одно целое, тогда значение Старого Запада станет более очевидным.

II. Было создано новое общество, принципиально отличающееся от колониального общества побережья. Это было демократическое самодостаточное общество с примитивным сельским хозяйством, в котором индивидуализм проявлялся гораздо ярче, чем общинная жизнь в низинных районах. Законтрактованный сервент или раб не являлись неотъемлемой частью системы труда этого нового общества. Оно было занято производством зерна и скотоводством, а не выращиванием главных сельскохозяйственных культур, и частично решило проблему восполнения нехватки звонкой монеты за счет поставки мехов на побережье. Но охотники уже уходили дальше; загоны для скота и пастбища уступали место небольшим фермам, как в наше время это произошло в скотоводческих штатах. Это был регион тяжелой работы и бедности, а не богатства и досуга. Школы и церкви появлялись здесь с большим трудом^{210}, если они вообще возникали. Но, несмотря на все естественные тенденции жизни на фронтире, в значительной части внутренних районов отчетливо проявлялась религиозная атмосфера.

III. Со Старого Запада началось распространение внутренней торговли, которое привело к развитию внутренних рынков и сокращению зависимости колоний от европейских промышленных товаров, существовавшей в районах, связанных с мореплаванием и производством основных сельскохозяйственных культур. Не только возросла роль Бостона и других городов Новой Англии как центров торговли после того, как внутренние районы наладили жизнь, но и еще более важные отношения установились между Долиной и Пидмонтом. Немецкие фермеры из Большой долины привозили свои льняные ткани, вязаные чулки, сливочное масло в бочонках, сушеные яблоки, зерно и т. д. в Филадельфию, но особенно в Балтимор, основанный в 1730 г. В этот город стали поступать товары и из Долины р. Шенандоа. Даже из Пидмонта приходили караваны с пушниной, и на тот же рынок пригоняли стада крупного рогатого скота и свиней^{211}. Рост числа поселений в верховьях р. Джеймс в 1737 г. привел к основанию г. Ричмонд у водопадов на этой реке. Аристократия табачных плантаций низинных районов уже встретила конкурентов в лице производителей пшеницы во внутренних районах Виргинии и Мэриленда. Чарлстон стал процветать, когда глубинка обеих Каролин начала разрастаться. Губернатор Южной Каролины Гленн писал в середине XVIII в., объясняя очевидное сокращение перевозок колонии следующим образом^{212}:

В скором времени эта торговля внутренних районов породила конкурентную борьбу за коммерческое доминирование между приморскими городами, которая продолжается до настоящего времени. Насущной стала проблема внутренних улучшений. В законодательстве отражается возрастание ассигнований на строительство дорог, паромных переправ, улучшение речного хозяйства, и т. д.^{213} Была заложена основа общенациональной экономики и в то же время появился новый источник товаров для экспорта заграницу.

IV. Старый Запад поставил вопросы о нативизме и более низких стандартах комфорта. В Новой Англии пуритане — жители городов смотрели с неодобрением на шотландских пресвитериан из Ольстера и отталкивали их от себя^{214}. В Пенсильвании появление множества немцев и ирландских шотландцев вызвало серьезнейшую тревогу. Дело дошло до того, что был принят законопроект о том, чтобы ограничить въезд немцев из Пфальца, — но на этот билль было наложено вето^{215}. Столь проницательный наблюдатель, как Бенджамин Франклин, выражал в 1753 г. опасение того, что Пенсильвания окажется не в состоянии сохранить свой язык и даже управление ею станет ненадежным^{216}. «Я помню, — заявляет он, — когда они скромно отказались вмешиваться в наши выборы, но теперь они приходят толпами и везде выигрывают, за исключением одного или двух графств».

Он жаловался, что англичане не могут избавиться от своих предрассудков, разговаривая с этими людьми по-немецки^{217}. Доктор Уильям Дуглас^{218} предрекал, что Пенсильвания «дегенерирует в иностранную колонию» и станет угрожать спокойствию соседних с ней провинций. Эдмунд Бёрк выражал сожаление в связи с тем, что немцы сохраняют свои школы, литературу и язык, и что они владеют большими массивами земли, где рядом нет англичан. Он опасался, что немцы не будут смешиваться с британскими колонистами и не станут единым с ними народом и что колонии угрожает опасность стать полностью иностранной. Бёрк также заметил, что «эти иностранцы отличаются трудолюбием, бережливостью и готовностью переносить трудности, в чем они значительно превосходят наших людей. Благодаря этому в ряде местностей они в некотором смысле выкинули наших людей»^{219}. Позже с подобным феноменом нас познакомила череда появлявшихся один за другим фронтиров. В действительности области, заселенные «пенсильванскими немцами», на всем протяжении нашей истории оставались весьма трудными для ассимиляции и оказывали соответствующее воздействие на политику Пенсильвании.

Следует также отметить, что этот приход на фронтир населения не английского происхождения поднял во всех затронутых этим процессом колониях вопросы натурализации и земельной аренды для иностранцев^{220}.

V. Создание этого общества фронтира, в котором столь значительная часть населения отличалась от общества побережья по языку, религии, экономической жизни, социальной структуре и идеалам, привело к возникновению антагонизма между внутренними и прибрежными районами, постепенно разрешившегося интересным образом. В целом он выражался в следующих формах: возникали столкновения между землевладельческим классов побережья и классом должников внутренних районов, где не было звонкой монеты, требовались бумажные деньги и реорганизация базы налогообложения. Кроме того, происходили конфликты из-за несовершенного или несправедливого местного управления в вопросах налогов, сборов, земель и судов. Предметом споров была пропорция представительства в легислатуре, посредством чего побережье могло доминировать даже в том случае, если его белое население оказывалось в меньшинстве. Шла борьба за полное отделение церкви от государства. Позднее имели место столкновения по вопросам рабства, внутренних улучшений и партийной политики в целом. Эти разногласия также самым тесным образом были связаны с политической философией Революции и развитием американской демократии. Уже до Революции почти во всех колониях развернулась борьба между партией привилегий, главным образом состоятельными собственниками на Востоке, объединившимися с английскими властями, и демократическими классами, наиболее сильными на Западе и в больших городах.

Рассмотрение этой темы заслуживает больше места, чем я могу сделать это здесь. Однако беглый обзор условий, существовавших на всем фронтире, по крайней мере, дает мне возможность поставить данный вопрос.

В целом в Новой Англии эта борьба не столь очевидна. Те трения, которые в других районах считали результатом некомпетентного местного управления во внутренних районах, здесь прекращались благодаря эффективности системы городского управления. Но между внутренними районами и побережьем происходила борьба по вопросам определения пропорций представительства в легислатурах и религиозной свободы. Первое иллюстрируется состоявшимся в 1776 г. в г. Дрейкат (Массачусетс) конвентом, который обратился с петицией к штатам Массачусетс и Нью-Гэмпшир. В ней содержалась просьба об облегчении финансового положения и устранении несправедливостей в представительстве в законодательных собраниях. На этот конвент послали своих делегатов 16 поселков Нью-Гэмпшира. Два года спустя эти селения попытались присоединиться к Вермонту^{221}. Этот революционный штат сам по себе был иллюстрацией той же тенденции отрыва внутренних районов от побережья. В Массачусетсе в этот период развернулась борьба между партией бумажных денег, укоренившейся в новых и малонаселенных областях внутренней части штата и на западе, и классами земельных собственников побережья^{222}. Оппозиция конституциям 1778 и 1780 гг. была пропитана тем же антагонизмом между идеями новых внутренних районов и побережья^{223}. В тех же внутренних районах нашли себе опору и восстание Даниела Шейса, и антифедералистская оппозиция 1787–1788 гг.^{224}

Борьба по вопросам религии продолжалась до тех пор, пока демократическая глубинка, где были сильны неортодоксальные секты и где испытывали антагонизм к привилегиям конгрегационалистской церкви, наконец, не добилась полного отделения церкви от государства в Нью-Гэмпшире, Коннектикуте и Массачусетсе. Но это произошло в более поздний период^{225}.

Пенсильвания представляет собой четкую картину этих антагонизмов между секциями. В 1764 г. жившие на фронтире «парни из Пакстона» в своем меморандуме требовали права на такие же политические привилегии, какие имелись у более старой части колонии. Они протестовали против такого порядка распределения депутатских мест, согласно которому графства Честер, Бакс и Филадельфия вместе с городом Филадельфия избирали 26 членов легислатуры, в то время как от пяти округов пограничных графств избиралось только 10 человек^{226}. Представители фронтира жаловались на то, что господствующая на побережье квакерская партия не смогла защитить внутренние районы от индейцев^{227}. Три старых богатых графства, управлявшиеся квакерами, боялись роста Запада и поэтому с трудом шли на образование новых графств, а также изо всех сил ограничивали представительство от каждого из них, чтобы сохранить большинство за старой секцией. В то же время, выдвинув имущественный ценз, они боролись с опасностью, которая исходила от демократического городского населения. Кроме вопросов определения пропорции количества депутатов и представительства в этой колонии также выражали неудовольствие в связи с трудностями проезда к столицам графств вследствие обширных размеров внутренних графств. Доктор Линкольн дал хорошее описание борьбы глубинки, кульминацией которой стал ее триумф на конституционном конвенте 1776 г., где основную работу проделали пресвитерианские графства^{228}. Фактически в Пенсильвании одновременно развивались две революции: одна — восстание против классов крупных землевладельцев, проживавших на побережье, и старой господствующей квакерской партии и другая — восстание против Великобритании, которое в этой колонии стало возможным только благодаря победе внутренних районов.

В Виргинии уже в 1710 г. губернатор А. Спотсвуд жаловался на то, что старые графства оставались небольшими, в то время как новые иногда достигали 90 миль в длину, и поэтому жителям приходилось проезжать от 30 до 40 миль, чтобы добраться до властей графства. В некоторых графствах проживало до 1,7 тыс. человек, подлежащих обложению десятиной, а в других, размером с дюжину миль, — 500. Мировые суды не любили выезжать за 40–50 миль на свои ежемесячные судебные сессии. Точно так же существовали различия в размерах приходов. Например, в приходе Вэрайна в верховьях р. Джеймс обитало 500 человек, подлежащих обложению десятиной. Многие из них жили на расстоянии 50 миль от церкви. Однако приходское управление не разрешало поселившимся вдалеке прихожанам отделиться, потому что тогда бы увеличился приходский сбор с остающихся. Губернатор опасался того, что это «предоставит возможности сектантам распространять среди них свои убеждения и тем самым ослабит счастливое состояние англиканской церкви, которым эта колония наслаждается, имея меньшую долю раскольников, чем любое другое поселение Ее Величества. И если только раскол однажды прокрадется в церковь, он в скором времени образует фракции и в гражданском управлении».

Как мы уже видели, опасения А. Спотсвуда были вполне обоснованны. По мере того как увеличивалась численность сектантов во внутренних районах, росла неудовлетворенность в отношении традиционной церкви. С началом Революции Т. Джефферсон, имея поддержку внутренних районов, смог, наконец, сломать существующий порядок вещей, уничтожить систему майоратного наследования и права первородства при наследовании недвижимого имущества. Именно опираясь на эту систему, аристократия, владевшая табачными плантациями в приморских районах, прочно укрепила свое положение. Желание Джефферсона добиться постепенной отмены рабства и введения всеобщего образования — это еще одна иллюстрация позиций внутренних районов. Короче говоря, джефферсоновская демократия с ее идеей отделения церкви от государства, желанием широко распространять образование и нелюбовью к особым привилегиям находилась в Старом Доминионе под сильнейшим влиянием общества Запада.

Тем не менее реформаторское движение Виргинии было не в силах изменить положение, вызывавшее у него недовольство в том, что касалось распределения по графствам представителей в ассамблее. В 1780 г. Джефферсон указывал, что практика, позволявшая всем графствам иметь одинаковое количество делегатов в легислатуре, привела к тому, что контроль над ней оказался в руках многочисленных мелких графств прибрежной зоны и от этого пострадали большие по численности населения графства внутренних районов. «Таким образом, — писал он, — 19 000 человек, проживающих в низовьях рек до полосы водопадов, пишут законы для более чем 30 000 человек, живущих в других частях штата, и назначают всех высших должностных лиц в исполнительной и судебной власти»^{229}. Это вызвало длительную борьбу между побережьем и внутренними районами, закончившуюся только тогда, когда рабы появились за полосой водопадов и была достигнута более тесная ассимиляция прибрежных и внутренних областей. В горных же районах, где подобная перемена не произошла, памятником этой борьбы остается независимый штат Западная Виргиния. На конвенте 1829–1830 гг. обсуждению подверглась вся философия представительства, и делегаты прибрежной зоны отстаивали свое господство как необходимость для защиты собственности от нападок численного большинства. Они опасались того, что депутаты от внутренних районов вынудят их платить налог на рабов, чтобы получить средства для проведения внутренних улучшений.

Вот как изложил обстоятельства дела Дж. Доддридж^{230}:

Представитель графства Честерфилд г-н Бенджамин Уоткинс Ли заявил^{231}:

Ничто не могло бы столь же выпукло подчеркнуть ощущение контраста между нагорной и низинной частями Виргинии и непрерывные теснейшие связи между Севером и его колониями в Долине и Пидмонте, чем это нечаянное свидетельство.

В Северной и Южной Каролинах жители Нагорного Юга, лежавшего за полосами поросших сосновыми лесами песчаных пустошей и водопадов, высказывали в отношении побережья похожие жалобы. Но поскольку зона раздела была более четко обозначена, их недовольство проявилось резче. Волна заселения глубинных районов, которая катилась по Пидмонту с севера, пересекла линии местного управления и привела в беспорядок обычный процесс расширения колонии, шедшего со стороны побережья^{232}. Согласно общепринятой практике, большие графства в Северной Каролине и приходы в Южной Каролине образовывались на незанятых территориях внутренних районов, двигаясь от старых поселений, а именно — от их восточных окраин.

Но прибывшие в Пидмонт поселенцы имели свой социальный уклад. И ими оказались не в состоянии эффективно управлять ранее обосновавшиеся в колонии плантаторы, жившие вдалеке от них, на побережье. Это можно проиллюстрировать на примере положения в Южной Каролине. Верховный суд колонии в Чарлстоне взял на себя функции окружных и участковых судов, оставив в компетенции мировых судей лишь мелкие вопросы. Это не составляло каких-либо трудностей для крупных плантаторов, которые там обычно жили часть года. Но для людей, населявших внутренние районы, такое положение стало проявлением тирании. Они-то жили далеко от суда. Трудность доставки свидетелей, запоздание с осуществлением правосудия, связанные с этим издержки — все это приводило к побегам преступников, а также к полной безнаказанности безответственных должников. Продажность чиновников, их периодический сговор с конокрадами и похитителями скота, отсутствие налаженного отправления правосудия — все это довело жителей нагорной части Южной Каролины до того, что они взяли дело в свои руки. В 1764 г. ими были организованы ассоциации для суда Линча, и эти люди стали именоваться «регуляторами». В 1769 г. у р. Салуда произошло их противостояние со «сковиллитами», сторонниками правительства. Обе стороны были вооружены, но перестрелки удалось избежать. Были предприняты меры по исправлению положения, облегчившие трудности в годы, предшествовавшие Революции^{233}. Однако по-прежнему сохранялись жалобы на несправедливое представительство в законодательной ассамблее^{234}. Кэлхун описывал создавшиеся условия в следующих выражениях:

Даже в 1794 г. лидеры внутренних районов заявляли, что ⅘ населения управляется ⅕ частью жителей. Трудности так и не были преодолены до 1808 г., когда с принятием поправки к конституции контроль над сенатом был отдан низинным районам, а над палатой представителей — нагорным областям, чем было обеспечено взаимное право вето^{235}. Этот опыт Южной Каролины дал Дж. Кэлхуну историческое обоснование его позиции в пользу нуллификации[29] и политической философии, на которой была построена его теория «совпадающего большинства»^{236}. Эта перестройка, однако, была осуществлена только после того, как продвижение «черного пояса» во внутренние области способствовало усвоению частями Пидмонта идеалов низинных районов штата.

Обратившись к внутренним районам Северной Каролины, мы обнаруживаем все ту же знакомую нам историю, но с более трагическим концом. Местных чиновников отбирали губернатор и назначаемый им совет. Таким образом, вся власть концентрировалась в руках официальной «клики» низинного района. Население внутренних территорий было возмущено грабительскими поборами и подушным налогом, ложившимся непропорциональной тяжестью на местных бедняков. Этот налог продолжали собирать после того, как было получено достаточно средств для уплаты того долга, ради которого он был первоначально введен. Однако продажные шерифы не внесли эти деньги в казну. Доклад 1770 г. сообщал, что в каждом графстве провинции был, по меньшей мере, один шериф, за которым числилась задолженность^{237}. Этот налог, который являлся чуть ли не единственным в колонии, должен был уплачиваться звонкой монетой, поскольку во внутренних районах не применялась система налогового сбора сельскохозяйственной продукцией, как это делалось на побережье. Звонкую монету было неимоверно трудно раздобыть. И не имея металлических денег, фермер видел, как шериф, назначение которого зависело от господствующих плантаторов низинной части колонии, продает земли должников своим друзьям-спекулянтам. А еще нужно было оплатить услуги адвокатов и судебные издержки.

Короче говоря, внутренние районы чувствовали, что их эксплуатируют^{238} и им не к кому обращаться за помощью, ибо вся власть в легислатуре принадлежала представителям низинного региона. Попытки перевести платежи в форму бумажных денег окончились неудачей из-за противодействия губернатора, получившего указания английского правительства, и объем денег в обращении уменьшался в то самое время, когда во внутренних областях быстро увеличивалась численность населения^{239}. Как и в Новой Англии в дни восстания Д. Шейса, было широко распространено сильнейшее предубеждение в отношении судебной власти и юристов. Мы должны, конечно, учитывать и то, что это движение не было свободно от присущей фронтиру антипатии к налогообложению и сдерживающим аспектам закона и порядка в целом. В 1766 и 1768 гг. во внутренних районах были проведены собрания с целью организации оппозиции. Была сформирована «ассоциация»^{240}, и ее члены поклялись не платить налогов и сборов, пока они не будут уверены, что деньги взимаются в соответствии с законом.

Регуляторы, как они себя назвали, собрались осенью 1768 г. и попытались достичь соглашения об условиях урегулирования. Их было почти 4 тыс. человек. В 1770 г. толпа ворвалась в здание суда в Хилсборо. Ассамблея приняла решения о нескольких мерах, направленных на то, чтобы умиротворить внутренние районы. Однако до того, как они были введены в действие, милиция губернатора У. Трайона численностью около 1,2 тыс. человек, большей частью из низинных районов, под командованием джентри, привилегии которых стали предметом спора, столкнулась 16 мая 1771 г. у р. Аламанс-Крик с разношерстным войском регуляторов, которых было около 2 тыс. человек. Регуляторов разогнали. Многие из них были убиты и ранены. Свыше 6 тыс. повстанцев пришли в лагерь и принесли присягу верности колониальным властям. Этот бой не был, как это иногда утверждают, первой битвой Революции, потому что он не имел ничего — или почти ничего — общего с Законом о гербовом сборе[30]. А позже многие жители фронтира, вовлеченные в эти события, отказались воевать против англичан из-за ненависти, которую у них возбудили к себе лидеры Революции из низинных районов, участвовавшие в бою у р. Аламанс-Крик. Внутренние области обеих Каролин стали регионом, где во время Революции соседи воевали друг с другом в междоусобных конфликтах сторонников британской короны против приверженцев независимости.

Тем не менее в том смысле, что бой у р. Аламанс-Крик был столкновением в борьбе против привилегий и за равенство политических прав и власти, он действительно стал подготовительной битвой Революции. Хотя ее и пришлось вести против многих из тех самых людей, кто позже провозглашал в Северной Каролине доктрины Революции. Необходимость признать значение внутренних районов привела к уступкам, сделанным на конвенте этого штата в 1776 г. «Из сорока четырех статей конституции тринадцать воплощают реформы, которых добивались регуляторы»^{241}. Однако в этот период сотни людей покинули дальние области Северной Каролины, в том числе тот самый регион, где действовали регуляторы. Они перешли через горы и поселились в Теннесси и Кентукки. Многие из них использовали формы «ассоциаций», чтобы управлять жизнью в своих общинах^{242}.

В вопросе о распределении числа членов ассамблеи между графствами Северная Каролина проявила то же сосредоточение власти в руках депутатов от прибрежных районов, даже после того, как население Пидмонта стало преобладающим по численности^{243}.

Нет нужды комментировать единообразие доказательств, приведенных для того, чтобы показать, что Старый Запад — регион внутренних районов, простиравшийся от Новой Англии до Джорджии, — имел общие основания для недовольства побережьем; что почти повсеместно он был лишен своей справедливой доли представительства; что им пренебрегали; в вопросах местного управления он подвергался угнетению на большей части своей территории. Знакомая борьба Запада против Востока, демократии против привилегированных классов проявлялась на всем протяжении полосы фронтира. Это явление должно рассматриваться в своей целостности, а не как частные моменты истории отдельных штатов. Это была борьба внутренних районов против побережья.

VI. Вероятно, наибольшего внимания заслуживает такая сторона деятельности Запада в эпоху Революции (помимо уже упомянутых аспектов), как участие множества сект Старого Запада в обеспечении великого вклада Соединенных Штатов в цивилизацию, а именно: достижение полной религиозной свободы и создание светского государства со свободными церквами. Особенно велика роль революционных конституций Пенсильвании и Виргинии, которые под влиянием внутренних районов обеспечили религиозную свободу. Воздействие нагорной части Северной Каролины на достижение такого же результата заслуживает особого внимания, хотя оно не было эффективным в то время^{244}.

VII. По мере того как в эти годы возрастала численность населения, побережье постепенно уступало требованиям внутренних районов. Это можно проиллюстрировать фактом переноса столиц из низинных областей на полосу водопадов и в Долину. Так, в 1779 г. Виргиния сделала местопребыванием правительства не Вильямсберг, а Ричмонд; столица Южной Каролины в 1790 г. переместилась из Чарлстона в Колумбию; главным городом Северной Каролины в 1791 г. стал вместо Эдентона г. Роли; Нью-Йорк перенес столицу в 1797 г. из г. Нью-Йорка в Олбани; административный центр Пенсильвании в 1799 г. переместился из Филадельфии в Ланкастер.

VIII. На демократический аспект новых конституций наряду с преобладавшей революционной философией также повлиял фронтир, а требования бумажных денег, принятия законов о приостановлении исполнения по делу и о предложении исполнения договора и ряд других требований сильнее всего звучали во внутренних районах. Именно этот регион поддержал восстание Шейса; он же (за некоторыми важными исключениями) оказал сопротивление ратификации федеральной конституции, опасаясь более сильного правительства и утраты бумажных денег.

IX. Позже внутренние районы проявили свою оппозицию побережью, оказав упорное сопротивление рабству — эта борьба велась на внутренних территориях Виргинии, Северной и Южной Каролин. Вплоть до конца 1830-х гг. оставалось совершенно неясными, а не смогут ли Виргиния и Северная Каролина найти какой-то путь к постепенной отмене рабства и работорговли? Тем же самым влиянием в значительной мере объясняется массовый уход пионеров Пидмонта в Индиану и Иллинойс в первой половине XIX в.^{245}

X. Вспомните также, что это были те регионы, в которых пионеры, преодолевшие горы и поселившиеся на «западных водах», захотели учредить новые штаты, свободные от власти низинных районов, владеющие своими собственными землями, имеющие право принимать решения о своей валюте и в целом самим управлять своими делами в соответствии с идеалами Старого Запада. Они также были готовы, при необходимости, к независимости от Старых Тринадцати Штатов. Под этим углом зрения мы должны изучать Вермонт, так же как Кентукки и Теннесси^{246}.

XI. В системе распределения земель Старого Запада появились те же прецеденты, которые получили свое развитие в земельной системе Зааллеганского Запада^{247}. Скваттеры Пенсильвании и обеих Каролин повторяли свои действия на другом фронтире. Прочно вошли в практику законы о преимущественном праве на покупку освоенных земель. Революция предоставила возможность отменить права лорда Фэрфакса, лорда Гренвилла и Маккаллока на их огромные поместья, а также конфисковать земли, остававшиеся во владении собственников Пенсильвании. В Северной Каролине при получении участка в соответствии с законом о преимущественном праве, а также при наделении землями на фронтире применялась расчетная единица — 640 акров (или одна квадратная миля). Эту же единицу применила Виргиния в 1779 г. при наделении землей поселений у приграничных форпостов. В качестве «секции» участок такого же размера позже вошел как единица измерения в федеральную земельную систему. Введенное Виргинией право на приобретение участка размером 400 акров при осуществлении преимущественного права на покупку земли в районах «западных вод», а для тех, кто прибыл до 1778 г. — на 1 тыс. акров, по сути, было продолжением действия системы, уже известной на Старом Западе.

Земельное пожалование более 100 тыс. акров Р. Беверли на условии поселения им одной семьи на каждой тысяче акров, и такие же пожалования Бордену, Картеру и Льюису предшествовали получению «Огайо компани» огромных территорий. Эта Компания, в которую входили крупнейшие плантаторы Виргинии и некоторые жители фронтира, в 1749 г. обратилась с просьбой о выделении ей 200 тыс. акров в верховьях р. Огайо при условии поселения там 100 семей в течение 7 лет, а после выполнения этого условия — о получении дополнительно еще 300 тыс. акров. На этих землях предполагалось поселить немцев.

В 1749 г., по распоряжению Совета Виргинии, «Лойял лэнд компани» получила право на 800 тыс. акров земли к западу и северу от южной границы этой колонии на условии покупки ею «прав» на данную территории в течение 4-х лет. Компания распродала много участков поселенцам по цене 3 ф.ст. за 100 акров, но в конечном счете утратила свои права. В 1769 г. с заявкой на 2,5 млн акров западных земель обратилась «Миссисипи компани»; среди ее членов были Ли, Вашингтоны и другие крупные виргинские плантаторы. Подобные им земельные компании, возникавшие в Новой Англии — «Саскуэханна компани» и принадлежавшая Лаймену «Миссисипи компани», — действуя на севере, проявляли те же самые тенденции, присущие Старому Западу. «Огайо компани оф ассошиейтс», организованная в Новой Англии и основавшая г. Мариетта, поразительным образом походила на собственников поселков.

Выше были перечислены лишь наиболее заметные из большого числа компаний, появившихся в этот период. Совершенно очевидно, что они стали естественным результатом земельных спекуляций, развернувшихся на Старом Западе. Джордж Вашингтон, собиравший заявки солдат на наградные земельные пожалования на фронтире после войны с французами и индейцами, выбиравший земли в Западной Виргинии, пока он не стал контролировать более 70 тыс. акров, чтобы использовать их для спекуляции, является отличным примером этой тенденции. Он также думал о том, чтобы поселить на своих землях немцев из Пфальца. Образование «Трансильваниа компани» и «Вэндэлиа компани» было естественным продолжением такой деятельности в еще более крупном масштабе^{248}.

XII. Финальным этапом для Старого Запада, о котором я хочу лишь упомянуть в заключение, стала колонизация районов, расположенных за горами. Сущностное единство этого движения выявляется при изучении того, каким образом на Старом Западе Новой Англии происходило заселение северных частей Мэна, Нью-Гэмпшира и Вермонта, гор Адирондак, центра и запада колонии Нью-Йорк, Долины Вайоминг (когда-то организованную в виде части Литчфилда, штат Коннектикут), владений «Огайо компани» вокруг Мариетты и Западного резерва Коннектикута на берегах озера Эри, а также при рассмотрении того, как пионеры из Большой долины и южного региона Пидмонта преодолели Аллеганские горы и поселились на «западных водах». Даниэл Бун, пройдя путь от своего дома в Пенсильвании до р. Ядкин, а оттуда до Теннесси и Кентукки, был участником всего этого процесса экспансии, а позже и его продолжения до р. Миссури^{249}. Социальные условия и идеалы Зааллеганского Запада формировались под мощным воздействием Старого Запада.

Важный контраст между индивидуалистическим духом колонизации с резко отрицательным отношением к контролю, проявлявшимся у жителей южного фронтира, и духом общинной колонизации и подчинения, к которому были склонны пионеры Новой Англии, — этот контраст оставил глубокий отпечаток на позднейшей истории Запада^{250}. Старый Запад уменьшил важность поселка как колонизационной единицы даже в Новой Англии. На Юге провалились попытки основывать поселки законным порядком, как это и произошло в Виргинии, Южной Каролине и Джорджии. Они не выдержали условий дикой местности и зачахли. Однако в целом поток мигрантов с Севера следует охарактеризовать как общинный, а с Юга — индивидуальный. Разница, существовавшая между той частью Старого Запада, которая возникла в результате колонизации, двигавшейся на север, в основном на плато Новой Англии (в том числе в колонии Нью-Йорк), с одной стороны, и той частью, которую сформировала шедшая на юг колонизация Виргинской долины и Южного Пидмонта — с другой, отражена в истории Среднего Запада и Долины р. Миссисипи^{251}.