Гай Марий. Меч Рима

Введение

Гай Марий известен широкой публике куда меньше, чем Цезарь и Цицерон. В отличие от Суллы и Цезаря, он не написал мемуаров. Но всякий, кто интересовался историей Рима, о нем, конечно, слышал — немного в римской истории было полководцев столь прославленных, сколь Марий, победитель Югурты, тевтонов и кимвров, дважды триумфатор и семь раз консул, человек отнюдь не самого знатного происхождения, добившийся уважения, которого достигали лишь немногие нобили. Но если продолжить, то он же и один из зачинщиков римской смуты наряду с Суллой, получивший седьмое консульство по праву победителя. Его имя античные авторы неизменно связывали с убийствами «лучших людей», «светочей» Рима, которыми он ознаменовал свой успех в гражданской войне. Некоторые античные писатели, а вслед за ними и многие современные ученые утверждали, будто именно Марий, начав брать в армию неимущих, превратил ее в организацию, чьи интересы теперь не были связаны с интересами Рима, что и привело во многом к возникновению смуты. Заодно ненавистники полководца пытались представить его победы как плод усилий совсем других людей, которые он лишь приписал себе. И все же никаким недоброжелателям или просто невеждам не удалось лишить Мария ореола народного героя, чье имя золотыми буквами вписано в историю римских побед.

Рассказать о Марии не так просто, поскольку сведений о нем сохранилось не столь уж много. Мы знаем лишь об отдельных, хотя и самых важных эпизодах его жизни, да и то относящихся к последним двум ее десятилетиям. Кроме того, почти все источники о нем созданы отнюдь не его современниками, и в большинстве своем они вовсе не благосклонны к нему. Даже Плутарх, стремившийся к идеализации своих героев, на сей раз этому правилу почти не следует, сплошь и рядом предпочитая откровенные наветы в адрес Мария объективному изложению. Впрочем, это делает изучение его жизни только интереснее. Постараемся восстановить ее шаг за шагом, насколько это позволяют нам наши скудные источники, и понять, какую роль играл Гай Марий в римской истории. Зачастую это будет не обычное повествование, а размышления по поводу того, что сообщают нам античные источники, поскольку простой пересказ их во многих случаях невозможен даже в рамках одного эпизода. Но зато и выводы, как мы надеемся, окажутся более обоснованными. Насколько — судить читателю.

Автор выражает признательность к. и. н. Вячеславу Константиновичу Хрусталёву (Санкт-Петербург), чьи полезные консультации весьма помогли в написании книги.

Начало пути

Вряд ли еще какой малый город Италии дал миру двух столь знаменитых римлян, как Арпин, родина Гая Мария и Марка Туллия Цицерона. Причуда судьбы: один воплощал собой военную славу Рима, другой — интеллектуальную. Обоих в литературе называют арпинатами, что стало своего рода синонимами их имен.

Арпин (ныне Арпино), городок в Лации, знаменит своими древними («циклопическими») стенами VIII–VII в., весьма напоминающими тиринфские. Сохранились и древние валы. Учитывая положение города на высотах, место для крепости превосходное. Однако это не помешало римлянам в конце IV в. до н. э., в ходе так называемой Второй Самнитской войны покорить его. Почти сразу жители Арпина получили civitas sine suffragio — римское гражданство без права участвовать в голосовании в римском народном собрании (комициях) и лишь в 188 г. им даровали и это право. Однако пока городом управлял присылавшийся из Рима префект, и только со времен Союзнической войны Арпин стал муниципием, т. е. общиной римских граждан с самоуправлением.

Важную роль в городе играли фамилии Грати-диев, Туллиев Цицеронов, Мариев. Естественно, они роднились между собой — так, дед Цицерона-оратора был женат на Гратидии, а ее брат — на сестре Мария, героя этой книги. Брат последнего усыновил одного из Гратидиев, Марка, который стал именоваться Марием Гратидианом. О нем еще пойдет речь.

Гай Марий, как считается, родился ок. 157 г. В античной традиции любили сгущать краски по поводу его происхождения. Плутарх писал, что «родители Мария были люди совсем не знатные, бедные, добывавшие пропитание собственным трудом» (Mar. 3. 1). По Тациту, будущий полководец был родом «из низов плебса» (Hist. II. 38. 1). Плиний Старший и вовсе называл его «арпинским пахарем» (NH. XXXIII. 150). Здесь можно усмотреть следы как враждебной, так и дружественной Марию пропаганды — он едва ли не из простонародья, говорили недруги, друзья же подчеркивали скромность образа жизни, сближавшую его с древними героями — Луцию Квинкцию Цинциннату, согласно легенде, вручили знаки диктаторской власти, когда он работал в поле (Liv. III. 26. 9). Но вряд ли Марий сам шел за плугом — Веллей Патеркул (II. 11. 1) прямо пишет, что арпинат принадлежал к всадническому сословию (ordo equester), да это очевидно и само по себе, иначе он не стал бы позднее военным трибуном и уж тем более консулом, так как по обычаю такие должности были привилегией всадников. А их минимальное состояние (в императорскую эпоху 400 тысяч сестерциев) отнюдь не требовало добывать пропитание собственным трудом.

Отца и деда будущего полководца звали так же, как и его самого, Гаем Марием[1], а мать — Фульцинией (Plut. Mar. 3. 1). Еще Плутарх (Mar. 1) отмечал, что у нашего героя было только два имени, личное и родовое (praenomen и nomen), но не фамильное (cognomen). Впрочем, удивляться этому не приходится, поскольку в те времена когномены носили преимущественно представители римской знати — нобилитета, к числу которых Марий не принадлежал. «Марий» было не только родовым, но и личным именем в Центральной и Южной Италии и имеет параллель с оскским именем Марас[2].

«Марий поздно попал в город и узнал городскую жизнь, а до того у себя, в Арпинской земле, в деревне Цереаты, он жил, не ведая городской утонченности, просто, но зато целомудренно, воспитываясь так, как римские юноши в старину», — пишет Плутарх (Mar. 3. 1)[3]. Саллюстий пишет, что Марий не изучал греческой словесности (lug. 63. 3; 85. 32), знание которой было для верхушки общества чем-то вроде владения французским для дворян XIX в. Валерий Максим даже хвалит его за это, ибо тем самым Марий не изменил обычаям предков (II. 2. 3). Поэтому о нем даже в ХХ в. иногда писали как о человеке почти без образования[4], но вряд ли основательно. Прежде всего следует иметь в виду, что мода на греческий была популярна собственно в Риме, однако в городах Лация она прививалась куда медленнее. Гратидий, чьего сына впоследствии усыновит Марий, правда, хорошо знал эллинскую словесность (Cic. Brut. 168), но зато дед Цицерона говорил: кто лучше всего знает греческий, тот и наибольший негодяй (Cic. De orat. II. 265). Что же касается будущего полководца, то он, очевидно, получил традиционное для его среды воспитание[5]. Античные авторы уверяют, что Марий был сведущ в истории и некоторых вопросах права (Cic. Balb. 46–47), хорошо разбирался в предзнаменованиях (Val. Max. I. 5. 5). Не вызывает сомнений, что он усердно упражнялся в верховой езде и обращении с оружием. Вполне возможно, имел представление и о языке эллинов, другое дело, что знал его, по-видимому, посредственно, а позднее демонстрировал свое презрение к грекам и всему греческому из политических соображений — ведь и Катон Старший в свое время поносил «гречишек», но их язык в конце концов учить начал.

Сомнительно также сообщение Плутарха, будто Марий не отличался красноречием и робел перед толпой в народном собрании (Mar. 6. 3; 28. 2–4)[6]. Ему не раз придется произносить речи, и вряд ли он сделал бы столь блестящую карьеру, если бы не умел производить впечатление на слушателей.

Вопрос лишь в том, получил ли Марий риторическую подготовку или пользовался только тем, что дала ему природа. Рассуждения о робости перед толпой и вовсе не стоит воспринимать всерьез. В любом случае вряд ли он был плохим оратором.

Тем временем юность пролетела, и Марий сменил детскую тогу-претексту на мужскую (toga virilis), а затем надел и военный плащ (sagum). Однако о Марии мы впервые узнаем, когда он оказался под стенами Нуманции — города кельтиберского племени ареваков в Центральной Испании, стоявшего на р. Дурий (ныне Дуэро). Плутарх уверяет, будто именно здесь и начал свой ратный путь Марий (Mar. 3. 2). Однако вполне возможно, что это была лишь первая кампания, где тот отличился. Ведь обычно молодые люди шли в армию в 17–18 лет, Марию же в то время было уже никак не меньше 23, и вряд ли он с его честолюбием так долго избегал военной службы. Это дает основания полагать, что арпинат начал служить на несколько лет раньше, и если речь шла об Испании, то весьма вероятно, что первым его начальником был консул 141 г. Квинт Помпей, неудачно воевавший с кельтиберами в 141–140 гг.[7]

Не лучше показали себя и преемники Помпея. В 137 г. ареваки заставили сдаться армию консула Гая Гостилия Манцина и дали ей уйти при условии, что она покинет Испанию. Сенат не признал этот договор и выдал Манцина нумантинцам, но те не приняли его — ведь они отпустили целую армию, а им в возмещение предлагают выместить гнев на одном консуле, который невольно оказался нарушителем своего слова. Но и после этого боевые действия шли для римлян не слишком удачно. Тогда они избрали консулом на 134 г. разрушителя Карфагена Публия Корнелия Сципиона Эмилиана, хотя он уже прежде занимал эту должность, а переизбрание на нее с середины II в. запрещалось. Сципион навел порядок, изгнав из лагеря торговцев, прорицателей, проституток и прочих посторонних, и занялся тренировкой воинов. Античные авторы явно сгущают краски, с удовольствием описывая, как он «сражался» с собственной армией, но никаких сведений о недовольстве и тем более сопротивлении солдат нет — вероятно, они сами устали от беспорядка и бесконечных неудач и с пониманием отнеслись к действиям сурового, но знавшего дело Сципиона. Он, например, нередко приказывал им нести часть поклажи, снимая ее с мулов, но порой во время маршей всадникам приходилось уступать лошадей больным воинам. Сципион был неутомим, того же он требовал не только от воинов, но и от офицеров из своей свиты, которые не раз выслушивали его насмешки за изнеженность. Он совершил несколько походов в окрестности Нуманции и лишил ее всякой помощи извне, а затем его воины, усердно работая, соорудили многочисленные осадные укрепления вокруг города, полностью блокировав его.

«От полководца не укрылось, что Марий превосходит прочих молодых людей мужеством и легко переносит перемену в образе жизни, к которой Сципион принуждал испорченных роскошью и наслаждениями воинов. Рассказывают, что он на глазах полководца сразил врага, с которым сошелся один на один» (Plut. Mar. 3. 2–4). В памяти победителя Карфагена это должно было вызвать воспоминания о собственной молодости, когда он, будучи военным трибуном, точно так же одолел в 151 г. в поединке испанского воина близ города Интеркатии. Но Плутарх рассказывает и другую историю: «Сципион во время осады Нуманции решил проверить, как его солдаты привели в порядок и подготовили не только свое оружие и коней, но и повозки и мулов. Тогда Марий вывел отлично откормленную лошадь и мула, превосходившего всех свой крепостью, силой и послушным нравом. Полководцу так понравились животные, что он часто вспоминал о них» (Mar. 13. 2). Удивляться не приходится — в своем роде это было труднее, чем одолеть в поединке врага, ибо требовало прилежания, внимательности, трудолюбия, которых многим товарищам Мария по оружию явно недоставало. И потому не так уж неправдоподобна история, которую, если верить Валерию Максиму (VIII. 15. 7), любил рассказывать сам арпинат: «Однажды, когда на пиру зашла речь о полководцах и кто-то из присутствующих, то ли вправду, то ли желая сказать приятное Сципиону, спросил, будет ли еще когда-нибудь у римского народа такой же, как и он, вождь и защитник, Сципион, хлопнув лежавшего рядом с ним Мария по плечу, ответил: «Будет, и, может быть, даже он»» (Plut. Mar. 3. 4).

Но как совсем еще молодой воин оказался на пиру у командующего? Конечно, можно это считать знаком особой милости, особенно если учесть слова Плутарха (loc. cit.), что Сципион «заметно отличал» арпината. Однако дело, думается, в другом: обычно люди его положения начинали воинскую службу кем-то вроде ординарцев — контуберналов, которые жили в одной палатке или помещении с полководцем, а потому неудивительно, что и трапезничали они зачастую вместе[8].

В ставке Сципиона Эмилиана было немало известных людей или таких, которые таковыми стали впоследствии — знаменитый греческий историк Полибий; поэт Луцилий; будущий трибун-реформатор Гай Семпроний Гракх; консул 122 г. анналист Гай Фанний; консул 113 г. и цензор 102 г. Гай Цецилий Метелл Капрарий; консул 105 г., писатель и юрист Публий Рутилий Руф; историограф Публий Семпроний Азеллион; нумидийский царевич Югурта и многие другие. Но у нас нет сведений, что с кем-то у них у него возникли тесные отношения, зато иные со временем станут его врагами. Возможно, конечно, что он с кем-то подружился, но эти люди умерли или отошли от политики до того, как арпинат успел по-настоящему заявить о себе.

Сципион Эмилиан так и не бросил свою армию в бой с нумантинцами, которого жаждали, не раз предлагая римлянам сразиться — то ли он не считал ее достаточно готовой, то ли просто не считал нужным проливать кровь воинов, поскольку блокада и так делала свое дело. Все ограничилось отражением отчаянных вылазок врага. Можно ли считать такое поведение необычным? Ведь успех в открытом бою у римлян (да и не у них одних) ценился куда выше, чем удушение врага голодом. Имя его приемного деда было связано с победой над Ганнибалом при Заме, отца — с разгромом Персея, царя Македонии, при Пидне, сам же он ничем подобным похвастаться не мог. Но к середине II в. времена изменились, и один из завоевателей Эллады Луций Муммий получил почетное прозвище (agnomen) Ахейского, не разбив греков в генеральном сражении. Да и Децима Юния Брута почтили агноменом Галлекийского за поход в северо-западную Испанию, хотя он ее и не покорил, а лишь показал местным племенам силу римлян.

В 133 г. Нуманция наконец пала — ее защитники, измученные голодом, открыли ворота. Многие покончили с собой накануне капитуляции, предпочтя смерть плену. Город был разрушен еще до того, как в римский лагерь привезли послание с таким же решением сената — Сципион хотел продемонстрировать испанским племенам, чем грозит сопротивление Риму. Однако триумф его отнюдь не был «великолепнейшим», как то утверждал Валерий Максим (II. 7. 1) — в нем провели всего лишь 50 пленных кельтиберов (App. Hisp. 98.424), про богатства, внесенные в казну, источники не сообщают ничего, а простым воинам раздали лишь 7 (!) денариев (Plin. NH. XXXIII. 141). И вряд ли виною тому была скупость или высокомерие полководца — скорее всего, истощенная войной Нуманция принесла победителям совсем немного добычи.

Можно полагать, что испанские походы многому научили Мария. Он не просто увидел войну своими глазами, столкнулся с врагом лицом к лицу, получил свои первые награды. Арпинат наверняка усваивал уроки обращения с войском и стратегии непрямых действий, с помощью которых Сципион брал врага в кольцо, а не сокрушал лобовым ударом. Многое из этого мы увидим, когда речь пойдет о его собственных операциях.

О том, что делал Марий в первые годы после Нумантинской войны, мы не знаем. Как пишет Саллюстий (lug. 63. 4), в Риме арпината никто не знал в лицо, но слава его подвигов была такова, что все трибы охотно проголосовали за него во время выборов военных трибунов. Хотя эта должность не давала права на вхождение в сенат, именно с нее начинали карьеру многие сенаторы (patres). Вопрос в том, когда именно Марий стал военным трибуном. Датировки предлагаются разные, обычно речь идет о 120-х гг. Думается, однако, что он мог достичь его гораздо раньше, по возвращении в Рим после Нумантинской войны[9], арпинат как раз достиг 25-летнего возраста. Читая Саллюстия, можно подумать, будто стоустая молва о подвигах Мария летела впереди него, но прямо он так не говорит. В то же время понятно, что если бы о нем в Городе не знали, его не избрали бы военным трибуном. Однако этого было недостаточно — безвестному арпинату требовалась поддержка кого-то из влиятельных лиц. Не вызывает сомнений, что таковые нашлись, кто-то из них и рассказал на сходке перед выборами о его подвигах. Был ли это сам Сципион Эмилиан? На сей счет можно только гадать[10].

Так или иначе, вполне вероятно, что именно тогда Марий стал военным трибуном. Не приходится сомневаться, что он продолжал военную службу. В это время началась новая большая война, сулившая славу и добычу: пергамский царь Аттал III умер, оставив завещание, по которому, как сочли римляне, его царство переходило под их власть. Однако Аристоник, являвшийся, как полагают, сыном царя Эвмена II, не пожелал отказываться от прав на престол и начал войну против римлян, которую в конце концов проиграл и сдался консулу 130 г. Марку Перперне, однако тот умер, не доведя покорение Пергамского царства до конца. Его сменил консул 129 г. Маний Аквилий, которого обвиняли в том, что он отравлял колодцы, чтобы принудить врагов к сдаче. Учитывая, что сын Аквилия станет позднее верным союзником Мария, да и тесные деловые связи последнего с этими краями, исследователи предположили, что арпинат сражался под началом старшего Аквилия[11]. Впрочем, он мог оказаться в Азии, как стали называть римляне территорию Пергамского царства после ее покорения, и раньше.

Если так, то это было удачное решение — война с Аристоником наверняка сулила куда больше добычи, чем против кельтиберов. Конечно, определенное состояние Марий имел, однако для политической карьеры его могло и не хватить. А вот богатые владения пергамских царей давали отличную возможность поправить положение. Это было тем более кстати, что положенные ему годы арпинат отслужил и мог теперь подумать о занятии магистратур, дававших право на вхождение в сенат.

Одних денег и воинской славы для этого было мало, особенно если учесть, что Марий происходил из незнатной по меркам римского нобилитета семьи. Однако его фамилия имела в Риме покровителей — Цецилиев Метеллов и Геренниев (Plut. Mar. 4. 1; 5. 7). Вторые были также не столь уж родовиты — первый Геренний станет консулом только в 93 г., а вот Метеллы не раз занимали эту должность еще в III в., последняя же четверть II в. принесла им шесть консулатов, причем первый из них — в 123 г. (Квинт Цецилий Метелл Балеарский)[12], т. е. именно тогда, когда, как обычно считается, мог претендовать на квестуру Марий[13]. Весьма вероятно, что Метеллы помогли ему, и в конце 120-х гг. Марий без труда добился квестуры[14], после исполнения которой человек получал право стать сенатором. В 120 г. цензорами стали упомянутый Метелл Балеарский, а также Луций Кальпурний Пизон Фруги, которые, надо полагать, и внесли Мария в списки patres как бывшего квестора. Он стал homo novus, «новым человеком», т. е. первым в роду, кто достиг сенаторского ранга.

Нелишне будет сказать несколько слов о политической ситуации, в которой Марий добился своего первого заметного успеха. Уже в середине II в. повеяло ветром перемен. Был введен запрет на вторичное избрание в консулы — очевидно, чтобы дать возможность занимать его не только нобилям. В 149 г. по закону Кальпурния была создана первая постоянная судебная комиссия для борьбы с вымогательствами наместников. В 139 г. закон Габиния сделал голосование в комициях тайным, что лишало знатных возможности следить за тем, как голосуют их клиенты. В 137 г. закон Кассия учредил такую же систему подачу голосов и в судах. Обсуждались аграрные проекты, особенно если учесть, что со 170-х гг. в Италии перестали выводиться колонии, где нуждающиеся могли получать земельные наделы. В 133 г., наконец, плебейский трибун Тиберий Семпроний Гракх предложил закон, восстанавливавший старый запрет одному отцу семейства владеть более чем 500 юге-ров (126 га) общественной земли (ager publicus), а если у него были двое взрослых сыновей, то 1000. Излишки предполагалось раздать нуждающимся. Естественно, большинство сенаторов выступило против — не потому, что столь уж многие из них успели завладеть большими кусками ager publicus, но если бы такой проект прошел, то он мог обеспечить слишком большие популярность и влияние его автору, Тиберию Гракху. Однако тот просто проигнорировал мнение сената — формально римский народ был выше всех органов власти, и Тиберий решил превратить эту норму из формальной в действительную, т. е. опереться, говоря современным языком, на идею народного суверенитета. Когда его коллега трибун Марк Октавий попытался помешать внести закон в комиции, Гракх предложил народу решить: кто из них более достоин трибунской власти? В итоге народное собрание проголосовало против Октавия, и тот был впервые в истории Рима лишен власти до истечения срока должности. Это вызвало взрыв возмущения в сенате, но земельный закон (lex agraria) был принят. Впрочем, вскоре Тиберия обвинили в стремлении к царской власти и убили; вместе с ним, если верить античным авторам, погибло 300 его сторонников (цифра, конечно, условная). Умерщвление действующего плебейского трибуна являлось преступлением не только против закона, но и против богов, под чьей особой защитой находились трибуны. Однако его убийц это не беспокоило; им и в голову не приходило, что это первая кровь римской смуты, которая приведет Республику к гибели.

Но до ее крушения было еще целое столетие. Между тем аграрный закон продолжал действовать, другое дело, что от предусмотренного им раздела излишков земли все больше страдали богатые италийцы, и за них вступился Сципион Эмилиан. Однако в разгар политических дебатов он неожиданно умер, и в его смерти стали обвинять гракханцев, тем более что вдова полководца была сестрой Тиберия и его брата Гая. Именно Гай и станет самой яркой личностью в римской политике в те годы, когда Марий, по-видимому, начал сенаторскую карьеру (cursus honorum). Чтобы заручиться поддержкой различных слоев римского общества, Гай Гракх и его сторонники провели законы о дотациях зерна для бедноты; о выведении новых колоний; о строительстве дорог; о праве гражданина, приговоренного к смерти, апеллировать к народному собранию; о передаче сбора налогов провинции Азия (бывшее Пергамское царство) откупщикам (публиканам), а судейских мест в постоянных судебных комиссиях — всадникам, тогда как раньше там заседали сенаторы. Итоги этого были весьма многообразны. Всадники чем дальше, тем больше начали осознавать себя как особое сословие, и хотя они не стали и не могли стать единой силой, на римскую политику это, несомненно, повлияло. Изменилась судебная система. Азии пришлось теперь испытать на себе произвол публиканов; сенаторы возмущались, что теперь их судят всадники, а сами они не могут наживаться на процессах над наместниками; и уж, само собой, многих из них злило, что казна должна теперь тратиться на хлеб для городской черни. Но особенно раздражало их растущее влияние самого Гая Гракха, который любил говорить о правах плебейских трибунов и добился изгнания одного из врагов брата — Попилия Лената, участвовавшего в расправе с гракханцами после убийства Тиберия. Все это не могло для него кончиться хорошо. Хотя Гай сумел переизбраться на второй срок, влияние его начало падать, когда он уехал в Африку, где стал одним из основателей колонии Юнония на проклятой земле Карфагена. На третий срок ему избраться не удалось. Правда, и привлечь его к суду враги повода не имели — Гай проявил достаточно осторожности. Но это его не спасло — консул 121 г. Луций Опимий явился со свитой в храм, где находился бывший трибун, и один из ликторов Опимия был там убит при неясных обстоятельствах. Во всем обвинили Гракха и его приверженцев, и когда от него потребовали явиться в сенат для разбирательства, он вместо этого собрал своих сторонников и забаррикадировался на Авентинском холме. Полиции в Риме не было, легионы иначе как во время триумфа в Город вводить запрещалось, но сенаторы не растерялись — на подавление бунта (seditio) бросили критских лучников (они-то легионерами не являлись!), а также тех, кто готов был пролить кровь сограждан (вряд ли безвозмездно) или просто не мог отказать своим хозяевам и покровителям. Восстание гракханцев было подавлено, их руководители, включая бывшего трибуна, погибли.

Чтобы оправдать расправу со «смутьянами», сенат издал так называемый senatus consultum ultimum, нечто вроде объявления чрезвычайного положения, дав консулу Опимию полномочия предавать смерти тех, кого он найдет нужным. Однако даже это беззаконное решение, лишавшее гражданина права апеллировать к комициям в случае смертного приговора, не давало права расправляться с ним «ускоренным» порядком после подавления мятежа. А именно это и произошло — число казненных «особыми» судами в несколько раз превысило число убитых в бою. Опимий, попавший под суд за совершенные им жестокости, как и следовало ожидать, был оправдан. Да и чрезвычайное постановление сената, несмотря на его незаконность, будет еще применяться не раз. «Гракханский кризис был связан не просто с земельной реформой или соотношением сил между сенатом и народом. Это было также время, когда насилие стало применяться в широких масштабах для разрешения политического кризиса и возникли первые примеры того, что получит дальнейшее развитие при жизни Мария»[15]. Думал ли арпинат тогда, что пройдет чуть более трех десятилетий и он сам будет расправляться с недавними политическими союзниками на основании чрезвычайного постановления сената? А уж то, что по его приказу без суда будут убивать консуляров, Марий не мог вообразить и подавно. Гражданская война как таковая еще не началась, армии честолюбивых полководцев пока не сражались друг с другом, но условия для того, чтобы подобное могло произойти позже, создавались уже тогда.

Что касается сената и народа, то тут нужны важные оговорки. Противостояли они друг другу редко (случай с Гракхами — довольно редкое исключение), обычно та или иная часть плебса поддерживала одну из политических группировок. При этом когда мы говорим о сенате, под ним, как правило, подразумевается наиболее влиятельная его часть, под народом же не малоимущая масса, составлявшая большинство жителей Города, а те, кто посещал сходки (contiones) и комиции. Для этого требовались досуг и желание, которые имелись обычно у людей зажиточных или просто богатых. Накануне выборов кандидаты и не пытались привлекать избирателей обещанием каких-либо благ (если не считать подкупа) — это сочли бы заискиванием перед толпой, недостойным истинного гражданина (vir bonus). Голосовали не за программу, а за человека, если знали о нем что-то хорошее или хотя бы не знали дурного[16]. Впрочем, это порой не мешало заведомым негодяям становиться высшими магистратами, поскольку играли роль и знатность, и поддержка влиятельных сенаторов, и просто равнодушие избирателей, которые вряд ли ждали от должностных лиц каких-либо изменений.

Марий присматривался к происходящему. Сведений о его участии в событиях 123–121 гг. нет. А вот в 120 г. он при поддержке одного из Метел-лов был избран плебейским трибуном и 10 декабря того же года вступил в должность. Консулами 119 г. являлись Луций Аврелий Котта и Луций Цецилий Метелл Далматский — представитель семейства, как уже говорилось, покровительствовавшего Мариям[17]. При таком консуле можно было рассчитывать на большее, чем при иных условиях. Так и получилось, но, как мы увидим, вовсе не из-за поддержки консула.

Совсем недавно братья Гракхи показали, что должность трибунов может послужить мощным политическим оружием, но только в том случае, если не думать о последствиях — Тиберий и Гай, как известно, кончили плохо. Большинство трибунов отнюдь не желало подражать им, рассчитывая на дальнейшую карьеру. Марий же, если верить Плутарху, повел себя как самый настоящий смутьян. По словам Плутарха, «он внес закон о подаче голосов, который, как ожидали, должен был уменьшить могущество знати в судах. Его противником выступил консул Котта, который убедил сенат бороться против нового закона, а самого Мария призвать к ответу. Когда это предложение было принято, Марий явился в сенат, но не как робкий новичок, только что вступивший на государственное поприще и не совершивший еще ничего великого; напротив, уже тогда выказав решительность, которая потом проявлялась во всех его поступках, он пригрозил Котте тюрьмой, если тот не отменит вынесенного решения. Тогда консул, обратившись к Метеллу, спросил его мнения, и Метелл во всем с ним согласился, но Марий вызвал служителя и приказал отвести в тюрьму самого Метелла. Метелл обратился к остальным трибунам, но те не поддержали его, и сенат, уступив, переменил свое решение. Со славой вышел Марий к народу, и новый закон получил утверждение в народном собрании. Все поняли, что Мария нельзя ни запугать, ни усовестить и что в своем стремлении заслужить расположение толпы он будет упорно бороться против сената» (Mar. 4. 2–6).

Плутарх сосредоточился на упорстве Мария в достижении цели, не сочтя нужным объяснить, что именно тот предложил — его, собственно, интересовало не это, а поведение арпината. О сути дела сообщает Цицерон — по инициативе Мария мостки (pontes), по которым проходили для голосования явившиеся на комиции, стали уже (Cic. Leg. III. 38). Это нужно было для обеспечения спокойствия[18] — чем меньше людей на мостках, тем меньше опасности беспорядков, а кроме того, труднее стало следить, кто как голосует. Правда, голосование со 130-х гг. стало тайным, но понятно, что при желании за многими можно пронаблюдать, теперь же это стало делать сложнее[19]. Однако отсюда допустимы противоположные выводы: это могло мешать подкупу[20], ибо если трудно проконтролировать волеизъявление граждан, то и платить им должны куда реже, а могло и способствовать, поскольку клиентам ничто не мешало брать деньги от неугодных их патронам кандидатов и голосовать за таковых, при ослаблении контроля не особенно опасаясь последствий[21]. Второе, думается, вероятнее, поскольку если бы люди регулярно голосовали не за тех, кто давал им деньги, подкуп не применялся бы столь часто.

Может возникнуть впечатление, будто Марий выказал неуважение к вековым устоям, коль скоро подрывал влияние знати. Арест консула[22] — случай и вовсе из ряда вон выходящий: последний такой известный нам инцидент имел место около 20 лет назад, когда консулы с непомерной суровостью проводили воинский набор (Liv. Per. 55).

Но не будем торопиться с выводами. Законы, регулировавшие голосование, принимались уже давно — в 139 г. по закону Габиния стало тайным голосование на выборах, в 137 г. по закону Кассия — в суде комиций (за исключением суда по преступлениям против государства — perduellio), в 131 г. — по закону Папирия в законодательных комициях. Кроме того, Марий неплохо подготовил почву — ни один из плебейских трибунов вето на его законопроект не наложил, а сенат в конце концов таковой одобрил. Правда, трудно поверить, будто бы сенат переменил мнение из-за того, что Марий велел заключить в тюрьму Метел-ла[23]. Заметим: велел, а не заключил, поэтому вполне возможно, что ареста не было вовсе. Уступить такому грубому нажиму означало потерять лицо. Вероятнее, что противники закона, явно не особенно многочисленные, прекратили возражать, когда увидели, что большинство сената не слишком горячо заступается за Метелла. Очевидно, Марий выяснил настроения сенаторов заранее, потому-то и решился пригрозить такой мерой. Другое дело, что даже просто угрозу со стороны homo novus, да еще и родом не из Рима, а из Арпина, многие влиятельные сенаторы могли воспринять как непростительную наглость.

Возникает немаловажный вопрос: нарушил ли Марий верность по отношению к своим покровителям Метеллам, не только презрев мнение одного из них, но и пригрозив отправить его в тюрьму? Многие историки в этом не сомневаются[24], считая даже, что в итоге он утратил расположение не только Метеллов, но и нобилитета в целом[25]. Однако если бы homo novus позволил себе по отношению к патрону такую «вольность», то можно не сомневаться, что на этом его карьера и закончилась бы, особенно если учесть тогдашнее влияние Метеллов. Кроме того, словоохотливый Плутарх наверняка подчеркнул бы, что Марий оказался бесчестным клиентом, для которого уважение к патрону — пустой звук. Между тем ничего подобного мы не слышим. И как это согласовать с тем, что отец его служил Метеллам, а один из них помог стать трибуном самому Марию? Может, вся эта ссора — результат очередного преувеличения со стороны Плутарха, как иногда полагают[26]?

Дело, думается, в следующем. Метеллы были весьма разветвленным семейством, и вполне возможно, что родитель Мария, а тем более он сам являлись клиентами лишь одной ветви, к которой консул 119 г. не принадлежал. В этом случае о нарушении верности по отношению к патрону говорить не приходится.

Так или иначе, Плутарх кое-что преувеличил и вообще не вполне разобрался в данном эпизоде. Еще она деталь: он пишет, что закон Мария должен был уменьшить могущество знати в судах (Mar. 4. 2). Возникает впечатление, будто речь шла о голосовании в судах, однако мостки использовались в комициях и на выборах, и во время судебных процессов перед народом; но у Цицерона речь идет о выборах (см. Leg. III. 38–39), а потому целью закона прежде всего были именно они[27].

Отчасти влияние знати действительно ослаблялось, если верно предположение, что на деле нововведение Мария способствовало подкупу избирателей[28] — ведь прибегали к нему куда чаще отнюдь не нобили, на которых «работало» их имя, а люди неродовитые[29]. Да и сами избиратели в большинстве своем вряд ли возражали против того, чтобы их подкупали — зачастую они не так уж много знали о кандидатах, а потому нередко голосовали почти наугад. А вот если кандидат раздавал деньги, это и пополняло их бюджет, и помогало решить, кому оказать предпочтение. Можно обвинять участников комиций в продажности, но должны же они были хоть что-то получить от соискателей, которые после избрания вообще могли о голосовавших за них и не вспомнить!

Однако на этом деятельность Мария в качестве трибуна не закончилась. После принятия закона о голосовании «все поняли, что Мария нельзя ни запугать, ни усовестить и что в своем стремлении заслужить расположение толпы он будет упорно бороться против сената. Но вскоре это мнение переменилось, после того как он решительно воспротивился предложению о раздаче хлеба гражданам и одержал верх» (Plut. Mar. 4. 6–7).

Напомним, что закон о продаже (а не раздаче) зерна плебсу по сниженным за счет казны ценам (lex frumentaria) был совсем недавно принят по предложению Гая Гракха. За это его сурово осуждали консерваторы — зачем тратить средства казны (эрария) на облегчение участи подлой черни? Марий же, выступая против подобного закона, выглядел в глазах Плутарха как добропорядочный государственный муж, сторонник сената, а не толпы. Стоит, однако, уточнить, что подобное противопоставление, нередко встречающееся в античных источниках, а позднее перекочевавшее во многие научные труды, далеко не всегда верно. Ни сенат, ни народ не были едины. Patres распадались на группировки, которые в условиях политической борьбы могли поддержать меры, которые при иных обстоятельствах сами назвали бы угождением толпе. Что же до плебеев, то, как уже говорилось, на сходки и комиции зачастую являлись отнюдь не скромные труженики, не имевшие для этого времени, а люди вполне обеспеченные. Правда, и они вполне не прочь были пользоваться выгодами от таких законов, как хлебный. Но им и в голову не приходило требовать мер для улучшения жизни простого народа. Многие простолюдины, не посещая комиций ввиду бесполезности этого занятия (принимавшиеся там законы редко интересовали их)[30], со временем стали охотно участвовать в стычках на улицах на стороне тех или иных политиков — зачастую не за идею, а за плату. Однако стоит ли их винить, если это подчас оказывалось хорошим способом пополнить свои отнюдь не тугие кошельки?

Так почему же Марий добился отклонения хлебного закона? «С одной стороны, он, возможно, желал показать, что не идет по стопам Гракхов, и избежать жесткой реакции против себя; с другой — искал возможности восстановить отношения с Метеллами и их сторонниками в сенате»[31]. Однако мы не знаем, так ли уж активно выступили против дотаций зерна Метеллы, а чтобы избежать нежелательной реакции против себя, Марию достаточно было просто не поддерживать названный проект, или, как это называли римляне, рогацию.

Есть и другая версия: хлебные законы предполагали дешевизну зерна, невыгодную земледельцам, и Марий, в то время еще тесно связанный с ними, выступил против упомянутого законопроекта[32]. Однако столь ли уж многие римские крестьяне зависели от цен на хлеб в самом Риме, когда рядом было немало других городов? А землевладельцы все больше переходили от зерновых культур к оливководству, виноградарству, разведению скота и другим более прибыльным видам сельскохозяйственной деятельности, зато в огромных количествах в Рим везли дешевый хлеб с Сицилии.

Более вероятной представляется иная точка зрения: предложенный законопроект предусматривал снижение расходов на хлебные дотации по сравнению с недавним законом Гая Гракха, и вот против этого-то, возможно, и выступил Марий, а Плутарх просто не понял сути вопроса[33]. Следует заметить, что ни о какой борьбе вокруг этой ротации не сообщается, и позиция арпината могла обусловливаться тем, что он не опасался вызвать своим вето опасное для себя недовольство.

Через несколько лет Марий стал добиваться должности эдила, но потерпел неудачу. Одни связывают это с противодействием Метеллов[34], другие же указывают, что ни о чем подобном источники не сообщают, но в борьбе за должность эдилов и нобили порой терпели неудачу, новым же людям было и того труднее[35]. Так или иначе, успеха арпинат не достиг. Плутарх пишет, что Марий хотел сначала добиться более почетного курульного эдилитета, но увидев, что его старания тщетны, попытался стать плебейским эдилом, однако и здесь удача от него отвернулась, «потому что все считали его слишком дерзким и высокомерным», в результате чего неудачливого соискателя постигли «две неудачи в один день» (Mar. 5. 1–3). Цицерон просто упоминает о фиаско в борьбе за обе магистратуры эдила (Plane. 51).

Надо сказать, что эдилитет не был обязательной должностью для того, кто хотел стать претором и консулом, но его добивались многие — ведь эдилы следили за обеспечением и благоустройством Города, а также устраивали различные зрелища, причем считалось хорошим тоном тратиться на них и из собственного кошелька. И если удавалось снискать расположение избирателей, то последующая карьера могла пойти гораздо проще[36]. Поражение в борьбе за эдилитет не было редкостью — Цицерон (Plane. 51) называет немало тех, кто не смог добиться его — это и Луций Юлий Цезарь, и Гней Октавий, и Сципион Назика, и Марк Туллий (Декула?), все будущие консулы (Марий, конечно, тоже не остался забыт, оратор даже подчеркнул, что после такой неудачи тот семь раз достигал консулата). К ним стоит добавить и будущего врага Мария — Луция Корнелия Суллу.

Надо сказать, что Плутарх явно ошибается, приписывая Марию два поражения в один день. Дело в том, что курульных эдилов выбирали трибутные комиции, а плебейских — собрания плебеев по трибам, так называемые concilia plebis, те же комиции, только без патрициев. Так что оба органа по составу мало отличались, потому вряд ли они собирались в один день, так как процедура голосования занимала много времени[37].

Гораздо любопытнее слова Плутарха о том, будто Мария сочли «слишком дерзким и высокомерным» и потому провалили на выборах. Если это действительно было так, то сомневаться не приходится — дерзость и высокомерие усмотрели в поведении арпината при обсуждении закона о голосовании, когда он, безродный homo novus, едва не отправил одного или даже двух консулов в тюрьму. Наверняка нашлись нобили (прежде всего сами консулы 119 г. и близкие к ним люди), которые не пожалели усилий, чтобы провалить наглого «выскочку».

Но Марий не пал духом и через какое-то время (судя по всему, в 116 г.) выдвинул свою кандидатуру на выборах преторов. Стоит заметить, что это была одна из высших должностей, обладатели которой облекались особой властью — империем, дававшим право самостоятельно командовать армией и при удаче праздновать триумф. Для нового человека достижение претуры было огромной удачей[38]. Похоже, Марий сумел обрести поддержку кого-то из влиятельных лиц и в итоге добился избрания в преторы, хотя и последним из кандидатов-победителей, да еще и был после этого обвинен в подкупе избирателей (de ambitu) — первый и последний известный нам случай, когда Марий оказался под судом.

«Больше всего подозрений внушало [судьям] то обстоятельство, что за перегородкой среди голосующих видели одного из рабов Кассия Сабакона, а Сабакон был близким другом Мария. Вызванный в суд, он заявил, будто, истомленный зноем и жаждой, попросил холодной воды, и раб, принесший ему чашу, ушел, как только он напился», — пишет Плутарх (Mar. 5. 4–5)[39].

Фрагмент очень интересный: мы впервые слышим имя друга Мария, видим живую зарисовку выборов (даже если Сабакон ее выдумал, то сама по себе она вполне правдоподобна), а заодно узнаем, сколь своеобразные аргументы могли производить впечатление в римском суде — ведь не говорилось, будто раб Сабакона раздавал деньги избирателям, но достаточно было сказать, что он оказался среди них, чтобы это вызывало серьезные подозрения (если, конечно, Плутарх точно описывает ситуацию).

Еще более загадочно выглядит следующий эпизод:

«Гай Геренний, вызванный свидетелем против Мария, сказал, что свидетельствовать против клиента — противно отеческим обычаям и что закон освобождает патрона (так римляне называют покровителя) от такой необходимости (и родители Мария, и он сам были клиентами Геренниев). Судьи приняли этот отказ, но Марий сам возразил Гереннию, что с получением магистратуры он освобождается от клиентской зависимости. Это было сказано не совсем точно: не всякая магистратура освобождает тех, кто ее получил, и их потомков от обязанностей перед покровителем, но только та, которая дает право на почетное кресло»[40] (Plut. Mar. 5. 7–9).

Как понимать поведение Геренния? Поразительно, но словоохотливый Плутарх никак его не комментирует. Между тем отказ свидетельствовать против клиента выглядит не столь благородно, если вспомнить, что указание на клиентскую зависимость было малоприятно любому римскому политику, а для Мария, выходца из италийской глубинки, и вовсе очень болезненно. Кроме того, слова Геренния могли понять так, что ему было в чем уличить арпината. Понятно, что последний гордо отклонил унизительную милость патрона, хотя обосновал это не вполне убедительно — ведь он еще не занял преторскую должность, а был только избран на нее. К несчастью, на самом интересном месте Плутарх обрывает изложение, и мы так и не знаем, выступил Геренний со свидетельством или нет, и если выступил, что именно сказал. В любом случае сомнительно, что его поведение на суде диктовалось добрыми чувствами к Марию; об отношениях между ними мы больше ничего не слышим.

«Хотя поначалу дела Мария в суде шли плохо и судьи были настроены неблагоприятно, в конце концов голоса их разделились поровну, и Марий, вопреки всем ожиданиям, был оправдан» (Plut. Mar. 5. 10).

Весьма вероятно, что далеко не все судьи были настроены беспристрастно — одни могли завидовать удачливому «выскочке», другие не решились пренебречь мнением своих друзей-сенаторов (как против подсудимого, так и в его пользу), третьи и то, и другое. Марий был на волосок от осуждения. Закулисной стороны случившегося мы не знаем, но вряд ли арпинат не предпринял контрмер, не обратившись за помощью к влиятельным друзьям (amici), без поддержки которых не смог бы добиться претуры. Удача оказалась на его стороне, но он наверняка помог ей.

Этот процесс имел свой эпилог. В следующем, 115 г. цензорами стали Луций Цецилий Метелл[41] и Гней Домиций Агенобарб, которые изгнали из сената Кассия Сабакона[42], обвинив его в том, что он либо дал ложное свидетельство, либо проявил невоздержность. попросив воды во время выборов (Plut. Mar. 5. 6). Не очень понятно, дали такое издевательское объяснение они сами или им приписал его Плутарх, но политическая карьера Кассия на этом, возможно, закончилась. Любопытно, что самого Мария цензоры, однако, изгнать из сената не решились — очевидно, его влияние уже слишком возросло, и в результате за него пострадал его друг. Стоит заметить, что это была самая жесткая чистка сената со времен существования цензуры — цензоры исключили из его состава 32 человека, т. е. примерно каждого десятого (Liv. Per. 62)! Так что, возможно, Сабакон пострадал не за связь с Марием, как порой полагают[43], а просто попал под горячую руку[44].

О претуре Мария мы ничего не знаем, кроме того, что прошла она без каких-то особых происшествий. Правда, Плутарх указывает, что на этой должности арпинат не снискал особых похвал (Mar. 6. 1), но и ни о чем предосудительном мы не слышим. Судя по всему, вел он себя вполне сдержанно, чего нельзя сказать, например, о его коллеге Публии Деции Субулоне — известном «смутьяне», который в бытность свою плебейским трибуном осмелился обвинять в 120 г. консула 121 г. Луция Опимия за беззаконную расправу с гракханцами — впрочем, неудачно. Теперь же он не пожелал встать перед консулом Марком Эмилием Скавром, когда тот шествовал мимо. Разъяренный Скавр «порвал на нем одежду, сломал его кресло и издал постановление, чтобы никто не обращался к нему за судом» (de vir. ill. 72. 6. Пер. В. С. Соколова). Мария со Скавром судьба сведет еще не раз, и между ними ничего подобного не произойдет[45].

По окончании претуры сенат продлил Марию полномочия, сделав его пропретором[46] или, что менее вероятно, проконсулом[47], и отправил наместником Дальней Испании (Hispania Ulterior). За Пиренеями он, как мы уже знаем, бывал, но тогда он сражался в центре полуострова, теперь же ему предстояло ехать на юг. Это была богатая, но неспокойная область. «Жители этой провинции отличались дикими, почти звериными нравами, а разбой считали самым почетным занятием» (Plut. Mar. 6. 2). Плутарх не совсем точен: речь идет скорее о набегах лузитан[48], живших на уровне гомеровского общества, для которого такое отношение к разбоям вполне нормально. Однако обитали они не столько в провинции, сколько за ее пределами. Плутарх пишет, что Марий очистил Дальнюю Испанию от разбойников, имея в виду, конечно, отражение лузитанских набегов — не очистил же он ее от собственных жителей[49]. Однако это было, по-видимому, лишь начало новой войны — один из преемников Мария, Луций Кальпурний Пизон, вскоре погибнет в бою с лузитанами[50].

Но помимо военных подвигов Марий, похоже, не забывал и о более низменных предметах. Некоторые места в горах Сьерра-Морены носили позднее имя Мариевых гор (montes Mariani), так же как и медь, добытая там — aes Marianum, причем она пользовалась немалой известностью (Plin. NH. XXXIV. 4). Весьма вероятно, что в это время Марий прибрал к рукам золотые и медные рудники в тех краях, которые приносили огромные барыши еще Сексту Марию, богатейшему человеку во всей Испании во времена Тиберия[51]. Нельзя, впрочем, исключить и то, что названия гор и меди связаны с его именем, а не великого арпината.

Марий вернулся в Рим и не стал претендовать на триумф — очевидно, рассчитывать на него и не приходилось из-за скромного масштаба операций против лузитан и, надо думать, настроя сенаторов. Не подали на него в суд и за вымогательство во время управления провинцией[52], так что Марий мог быть доволен. Если он действительно увеличил свое состояние в Испании (а это очень вероятно)[53], то, может быть, именно теперь он принял участие в откупных операциях — если верить Диодору (XXXIV. 38. 1), он уже тогда обрел репутацию публикана (ουτος δέ δοκών γεγονέναι δημοσιώνης). Если так, то занимался этим арпинат не открыто (сенаторам подобные вещи запрещались), а через подставных лиц, потому-то Диодор и говорит лишь о репутации.

Однако восхождение по лестнице магистратур он мог считать законченным — на консулат рассчитывать не приходилось, даже претура, как уже говорилось, являлась огромной удачей. Но ничто ему не мешало укреплять свои авторитет и влияние. Очевидно, после возвращения из Испании Марий женился на представительнице старинной патрицианской фамилии Юлиев Цезарей, которая в 109 г. родила ему сына — будущего участника гражданской войны и консула 82 г. Юлии считались древним родом, однако их знатность можно считать весьма относительной — лишь один из Цезарей добился консулата, да и то довольно давно — в 157 г. Тем не менее для безродного с точки зрения римских нобилей арпината родство с ними, несомненно, было престижно.

Первый этап карьеры Мария заканчивался. Правда, в тот момент он вряд ли догадывался, что это только начало. Однако даже сейчас, до первого консулата, ему было уже чем гордиться — не имея в роду сенаторов, не будучи даже уроженцем Рима, Марий сумел стать не только сенатором, но и добиться одной из высших магистратур. Скорее всего его предки даже не мечтали о подобном — как и сам он о том, что ждало его впереди.