Гай Марий. Меч Рима

Скитания

Произошло неслыханное: впервые римская армия пересекла померий без санкции сената (не говоря уже о комициях) и устроила кровопролитие на улицах Города[448]. Делая вид, будто защищает Рим от тирании, Сулла сам повел себя как тиран. Обвиняя Мария и Сульпиция в том, что они заставляют сенат руководствоваться своими предписаниями, консул также сделал это сам.

Прежде всего Сулла решил расправиться со своими врагами. Однако принимать senatus consultum ultimum было уже явно неуместно, поскольку чрезвычайная ситуация миновала[449]. И тогда он предложил нечто новое — объявить Мария, Сульпиция и 10 их сторонников врагами (hostes)[450]. «Всем им поставили в вину то, что они возбудили волнения, вели войну против консулов, объявили рабам свободу, чтобы побудить их к отложению» (App. ВС I. 60. 271)[451]. Любопытно, что опальные не приговаривались к смерти, но всякий мог безнаказанно убить их и получить за это награду, а имущество опальных подлежало конфискации[452]. Тот же подход будет применен впоследствии и во время проскрипций.

Когда Сулла внес соответствующее предложение в сенат, то, если верить Валерию Максиму, только один сенатор открыто выступил против. Им оказался Квинт Муций Сцевола Авгур, на чьей внучке был женат сын Мария. Он будто бы сказал Сулле: «Ты можешь выставлять своих солдат, которыми окружил курию, можешь сколько угодно угрожать мне смертью, но никогда не добьешься того, чтобы я, старый и немощный, ради сохранения жизни объявил врагом Мария, спасшего Город и [всю] Италию» (Val. Max. III. 8. 5).

А вот Квинт Лутаций Катул, которому Марий помог стать консулом в безнадежной ситуации и сделал его участником собственного триумфа, проявил черную неблагодарность и активно поддержал предложение консула (App. BC. I. 74. 341).

В конечном счете сенат, как и следовало ожидать, одобрил проект Суллы. Вскоре комиции придали этому решению форму закона[453]. То, что Сульпиций как трибун являлся фигурой священной и неприкосновенной, помехой, разумеется, не стало.

Единственным, кого сполна настигла месть победителей, оказался как раз Сульпиций. Он скрылся в своем имении под Лаврентом, однако был выдан рабом и убит. Голову трибуна выставили на рострах — первый случай такого рода, который позднее станет обычной практикой. Впрочем, сам раб насладиться плодами своего практицизма не смог: Сулла отпустил его на свободу и за предательство хозяина тотчас подверг казни, подобавшей свободным, — велел сбросить с Тарпейской скалы[454].

Соратникам Сульпиция удалось спастись. Подробно мы осведомлены лишь о скитаниях его главного союзника — Мария, что, впрочем, неудивительно. Перемена его судьбы казалась невероятной — консуляр, народный герой, почитавшийся как спаситель Рима, превратился в беглеца, чьей жизни угрожала самая непосредственная опасность.

Скитания Мария могут послужить отличным сюжетом для приключенческого романа или сказок «Тысячи и одной ночи»[455]. Вместе с сыном он добрался до своего имения в Солонии[456] и оттуда отправил его за припасами в поместье Сцеволы Авгура, а сам отбыл в Остию[457]. Там он сел на корабль, приготовленный одним из его друзей, Нумерием, и вместе с пасынком Гранием вышел в море. Однако началось сильное волнение, и Мария стала мучить морская болезнь. Он сошел со спутниками на берег около мыса Цирцеи в Лации и проблуждал с ними остаток дня в поисках пищи. Далее Плутарх рассказывает весьма колоритную историю:

«Вечером им попалось навстречу несколько пастухов, которые ничего не могли им дать, но, узнав Мария, сообщили, что совсем недавно видели на этом месте множество разыскивавших его всадников и советовали ему поскорее бежать. Однако спутники Мария совсем ослабели от голода, он очутился в безвыходном положении, и вот, свернув с дороги, он зашел поглубже в лес и кое-как провел там ночь. На следующий день, гонимый нуждой, еще раз напрягши свои силы, прежде чем они совсем иссякнут, Марий вышел на берег и, ободряя своих спутников, убеждал их не терять последней надежды, которую он сам хранит, веря давнему предсказанию. Ибо еще совсем молодым человеком, живя в деревне, он однажды полою плаща подхватил падающее орлиное гнездо с семью птенцами, и когда родители, увидев это, удивились и обратились к гадателям, те отвечали, что он станет славнейшим из смертных и непременно семь раз получит высшую власть. Одни утверждают, что такой случай действительно произошел с Марием, другие — что вся эта история совершенно баснословна, а записали ее, поверив Марию, люди, которые в тот день или позже, во время его изгнания, слышали ее. (…) Однако все сходятся на том, что во время бегства в самых трудных положениях Марий часто говорил, что достигнет седьмого консульства» (Plut. Mar. 36. 5–10). Имело место это пророчество или нет, Марий вполне мог рассказывать его[458].

Беглецы были уже в 20 стадиях (более 3,5 км) от Минтурн, когда заметили приближение конной погони. Беглецы поспешили к морю и увидели там два грузовых судна. Граний сумел доплыть до одного из них и отправился на остров Энарию. Удалось добраться до другого корабля и его отчиму (Plut. Mar. 35–37).

Как раз в этот момент появились преследовавшие его всадники. Они потребовали, чтобы судовладельцы либо пристали к берегу, либо бросили беглеца в воду. После некоторых колебаний хозяева корабля ответили, что не выдадут Мария, молившего их о защите, и поплыли дальше. Однако вскоре они стали на якорь у болотистого устья реки Лирис и предложили изгнаннику выйти на сушу, чтобы поесть и отдохнуть, а они подождут, пока подует попутный ветер. Несмотря на опасность погони, он сошел на землю, очевидно, и впрямь нуждаясь в отдыхе и еде. Матросы же вскоре подняли якорь и уплыли в море, «полагая, — как пишет Плутарх, — что выдать Мария бесчестно, а спасать его опасно» (Mar. 37. 8).

Оставленный всеми беглец добрался по бездорожью[459] до хижины старого рыбака и стал просить, чтобы тот спрятал его, обещая потом щедро наградить. Рыбак сжалился над ним и отвел его в тесную пещеру недалеко от реки, для маскировки набросал сверху тростника, веток и травы и там оставил Мария. Однако вскоре появились преследователи, посланные Геминием из Таррацины, лютым врагом арпината. Они стали кричать на рыбака, требуя, чтобы тот рассказал им, где он прячет «врага римского народа». Марий разделся и спрятался в болотной жиже — очевидно, боясь, что его прежнее убежище вот-вот станет известно врагам. Однако брошенная одежда, видимо, и выдала местонахождение беглеца[460] — вскоре его вытащили из болота и повели в Минтурны[461]. Здесь его поместили под домашний арест в дом некоей Фаннии — той самой, чье дело он разбирал в 100 г., оставив ей после развода приданое. Неудивительно, что встретила она весьма дружелюбно и даже стала ободрять его (Plut. Mar. 37. 3–6; Val. Max. VIII. 2. 3).

Дальнейшее изложение у Плутарха приобретает и вовсе полусказочный характер. Марий будто бы заявил Фаннии, что верит в свою удачу, ибо перед самым домом Фаннии навстречу ему выбежал осел, который, «весело и лукаво взглянув на Мария, сперва остановился против него, потом пронзительно закричал и запрыгал от радости». А поскольку он сразу же бросился к источнику, чтобы напиться, и не притронулся к корму, то Марий сделал вывод, что спасение ему придет с моря, а не с суши (Mar. 38. 7–9; Val. Max. I. 5. 5; Gran. Lic. 15–16F). Сюжет, несомненно, фольклорного характера — достаточно вспомнить историю об Октавиане, которому накануне битвы при Акции будто бы встретился осел Никон (Победитель) (Suet. Aug. 96. 2).

Случившееся после этого и вовсе напоминает романтическую балладу. Рассказывают, что члены городского совета Минтурн решили умертвить Мария и поручили это рабу-кимвру. Но когда варвар вошел в дом, где находился беглец, ему показалось, будто в темноте глаза полководца горят ярким огнем, а его голос из тьмы грозно вопрошает: «Неужели ты дерзнешь убить Гая Мария?» Варвар бросился бежать, бросив меч, и закричал: «Я не могу убить Гая Мария!» После этого жители и старейшины Минтурн, то ли увидев в происшедшем знамение, то ли устыдившись и вспомнив, что хотят лишить жизни человека, спасшего Италию, раскаялись в первоначальном своем намерении и решили помочь ему[462].

Затем «все должностные лица вместе вошли к Марию и, окружив его, отвели к морю. […] Дорогу к морю преграждала посвященная Марике роща, которую там чтили как святыню и заботились, чтобы ничто внесенное в нее не выносилось обратно. Чтобы обойти ее кругом, нужно было потратить много времени, и тогда один из старейших провожатых вскричал, что ни одна дорога не заповедна, если по ней идет к спасению Марий, первым взял на плечи часть поклажи, которую несли на корабль, и прошел через рощу. Добрая воля спутников помогла быстро собрать все необходимое, некий Белей предоставил Марию судно, а потом, изобразив все эти события на картине, посвятил ее в храм»[463] (Plut. Mar. 39–40).

А вот как описал эти события их современник Цицерон: «Разве жители Минтурн не снискали навек добрую славу тем, что спасли Мария от меча гражданской войны и нечестивых рук, дали кров и отдых ему, измученному голодом, усталостью и бурями, снарядили в дорогу, предоставили корабль и его, когда он покидал землю, которую он спас, провожали с молитвами, напутствиями и слезами?» (Plane. 26).

Здесь, как видим, нет ни слова про раба-кимвра (также см. Cie. Pis. 43; Sest. 50)[464], хотя в таком пафосном тексте этот сюжет смотрелся бы очень уместно. Скорее всего, в рассказе о несостоявшемся убийстве Мария перед нами отголосок народной легенды[465]. Вероятно, старейшины Минтурн просто не решились проливать кровь человека, считавшегося спасителем Италии, особенно учитывая юридическую спорность решения, обрекавшего его на смерть[466]. Увидев испачканного болотной грязью полуголого Мария, они предпочли с честью проводить его, чем и снискали похвалу других италийцев, о которой говорит Цицерон.

Некий Белей предоставил Марию судно, на котором тот добрался до Энарии, «где нашел Грания и остальных друзей, с которыми отплыл в Африку». Чтобы добыть воду, Марий и его спутники пристали к берегу в окрестностях Эрика (северо-запад Сицилии), где находился знаменитый храм Венеры (а в финикийские времена Астарты)[467]. Но воины квестора, чья резиденция находилась в соседнем Лилибее[468], едва не захватили Мария и убили 16 человек, посланных им за водой. Марий поскорее отчалил и переправился на остров Менинг, где узнал, что его сын спасся вместе с Цетегом, одним из тех, кто был объявлен врагом вместе с ним (App. BC. I. 80. 369), «и теперь держит путь к Гиемпсалу, царю нумидийцев, просить у него помощи». Тогда Марий отправился в окрестности разрушенного Карфагена. В Африке он мог рассчитывать на поддержку своих ветеранов, получивших здесь участки по аграрному закону Сатурнина 103 г., а также от гетулов, многим из которых Марий также делал в свое время земельные пожалования[469]. Плутарх пишет, будто арпинат надеялся, что ее наместник Публий Секстилий хотя бы из сочувствия поможет ему[470]. Однако тот повелел ему через вестника не высаживаться в Африке, угрожая в противном случае поступить с ним как с врагом римского государства (Plut. Mar. 40. 1–6). Но, веля Марию покинуть провинцию, Секстилий тем самым показывал, что отнюдь не спешит выполнять приказ из Рима. Правда, объявление Мария врагом не предполагало de jure обязательного его убийства, формально это считалось только желательным[471]. К тому же Секстилий, вероятно, знал, что решение о расправе с Марием одобряется в Риме далеко не всеми. Однако для самого полководца это было слабым утешением и дало Плутарху повод для еще одной пафосной тирады: «Услышав это, Марий был так удручен и опечален, что не мог вымолвить ни слова и долго молчал, мрачно глядя на вестника.

Когда же тот спросил, что передать претору, Марий ответил с громким стоном: «Возвести ему, что ты видел, как изгнанник Марий сидит на развалинах Карфагена». Так в назидание наместнику он удачно сравнил участь этого города с превратностями своей судьбы» (Mar. 40. 8–9). Плутарху вторит Веллей Патеркул: «Марий, взирающий на Карфаген, и Карфаген при виде Мария могли бы служить друг другу утешением» (II. 19. 4. Пер. А. И. Немировского).

Так или иначе, но Марий решил не искушать судьбу и отплыл к границе между провинцией и Нумидией, но сходить на берег не стал (Арр. ВС. I. 62. 279) — по крайней мере жить на суше. Сюда стали стекаться его соратники — Корнелий Цетег, Квинт (?) Граний, Публий Альбинован, Марк Леторий (App. ВС. I. 62. 279–280), а через какое-то время приехал и сын полководца, прежде укрывавшийся при дворе нумидийского царя Гиемпсала. Тот задерживал Мария-младшего и его спутников при себе, и тот вырвался к отцу, если верить Плутарху, лишь с помощью одной из царских наложниц, влюбившейся в него. «После первых приветствий оба пошли вдоль моря и увидели дерущихся скорпионов[472], и Марию это показалось дурным предзнаменованием. Тотчас же взойдя на рыбачье судно, они переправились на Керкину, остров, лежащий вблизи материка[473], и едва успели отчалить, как увидели всадников, посланных царем вдогонку и явившихся на то место, с которого они только что отплыли. Так Марий избег еще одной опасности, ничуть не меньшей, чем все прочие» (Plut. Mar. 40. 10–14; App. ВС. I. 62. 280). Возможно, конечно, эта театральная подробность вымышлена Плутархом или его информаторами для драматизации рассказа, но одно очевидно: Марий и его спутники покинули Африку и стали выжидать изменения ситуации на Керкине.