Гай Марий. Меч Рима

Возвращение

Между тем в Риме произошло немало важных событий. Сулла вывел войска из Города и провел выборы. Политический класс, не простивший ему пережитого унижения, выразил свое недовольство: кандидатов Суллы провалили, консулами же стали недружественные ему Луций Корнелий Цинна и Гней Октавий. Осмелевшие сторонники Мария и его соратников из зажиточных слоев, в том числе женщины, начали добиваться их возвращения. Для удержания контроля над ситуацией в свое отсутствие Сулла провел решение о передаче своему коллеге Помпею Руфу армии проконсула Помпея Страбона, разгромившего италийских повстанцев в Пицене. Он словно забыл, чем кончилась попытка отнять легионы у него самого. В итоге Помпей Руф по приезде в лагерь Помпея Страбона был убит воинами последнего, которых вполне устраивал их собственный полководец. Помпей Страбон для виду пожурил солдат и… вновь вступил в командование. Наказывать его ни Сулла, ни тем более сенат, понятно, не решились. Сулле продлили полномочия, но плебейский трибун Вергилий (или Вергиний) выдвинул обвинение против него — очевидно, за его недавние «неконституционные» действия. Разумеется, Сулла и не подумал явиться в суд и вскоре отбыл с войсками в Грецию. Пользуясь этим, Цинна заново предложил проект о распределении новых граждан по всем трибам. Однако Октавий собрал немало сторонников, которые напали на людей Цинны и устроили им кровавую баню. Последнему пришлось бежать из Города. Сенат лишил его консульства (это место занял фла-мин Юпитера Луций Корнелий Мерула) — случай неслыханный. Цинна не признал этого, переманил на свою сторону легион, стоявший под Нолой, и обратился за помощью к новым гражданам. Многие города Лация оказали ему значительную поддержку, и во главе значительных сил опальный консул двинулся на Рим. Его поддержали многие политики второго ряда — Гней Папирий Карбон, Квинт Серторий, Гай Флавий Фимбрия, Марк Марий Гратидиан, Гай Милоний. Сенат вызвал на помощь армию Помпея Страбона, который, несмотря на недавнюю попытку его смещения, подчинился, явно рассчитывая укрепить свои политические позиции[474].

Услышав об этом, Марий стал готовиться к возвращению в Италию. Похоже, его нисколько не смущало, что ему придется сражаться с согражданами — если это сделал Сулла, отстаивая свои права, то почему не может он, победитель Югурты и германцев, человек куда более прославленный и считавшийся спасителем Рима?

Марий договорился с мавретанцами, поскольку среди его воинов оказались мавретанские всадники (Plut. Mar. 41. 3). С ними и группой примкнувших к нему римлян[475] он высадился в Италии, но не в Лации, как можно было бы ожидать, а в Этрурии[476], в Теламоне, где в 225 г. римляне разбили галлов. Очевидно, он рассчитывал здесь на немалую поддержку, которую действительно получил[477]. Как предполагается, там проживало немало ветеранов кимврских войн[478]. Если так, то Марий мог явиться к Цинне не с горсткой сторонников, а во главе целого войска — под его знамена встало, если верить Аппиану (BC. I. 69. 306), 6000 человек[479]. Веллей Патеркул (II. 20. 5) пишет, что Цинна, нуждаясь в авторитете арпината, вызвал его из изгнания[480]. Однако Аппиан (BC. I. 66. 305) сообщает, что Марий отплыл в Италию, узнав о новой смуте — понятно, что ни в каком приглашении он не нуждался[481], Цинна же если и обратился к нему, то лишь тогда, когда такой шаг стал неизбежным.

«Марий обходил этрусские города в грязной одежде, обросший волосами; жалко было смотреть на него. Он с гордостью указывал на выигранные им битвы, на свои кимврские трофеи, на свое шестикратное консульство. Он обещал жителям этрусских городов дать право голоса, чего они сильно желали. Так как Марию верили, он собрал вокруг себя шесть тысяч тирренов», т. е. этрусков (App. BC. I. 67. 306).

Права римского гражданства этрускам формально уже даровали, так что здесь Аппиан неточен. Другое дело, что далеко не все новые граждане получили их на деле, да и от получения прав до обретения выгод, с ними связанных, была дистанция огромного размера.

Флор (III. 21. 11) уверяет, будто Марий вооружил рабов[482]; он, по уверению Плутарха, обещал свободу тем из них, кто к нему присоединится (Mar. 41. 4). Поэтому многие ученые уверены, что в рядах его армии сражалось несколько тысяч вчерашних невольников. Однако Аппиан (BC. I. 67. 305–306) указывает, что «отплыл с бывшими при нем изгнанниками и с их рабами, явившимися к нему из Рима (…) в Тиррению», т. е. Этрурию, не упоминая об обещаниях свободы рабам, а о набранных им воинах говорится как о шести тысячах тирренов, т. е. этрусков (BC. I. 67. 305–306). Сам же Плутарх признает, что Марий призвал на свою сторону «самых молодых и крепких из свободных пастухов и земледельцев, которые сбежались к морю, привлеченные его славой» (Mar. 41. 4)[483]. Так что скорее всего его войско состояло в основном из местных селян[484], а миф о толпах рабов на службе Мария появился из-за тех немногих из них, кто были невольниками его приверженцев.

Аппиан очень скромно пишет о том, как принимали арпината в италийских городах, упоминая лишь о «доверии» к нему, но мало сомнений, что его встречали с восторгом. Финансирование набранного им шеститысячного (или около того) войска требовало крупных вложений со стороны как минимум нескольких городов, и он получил его.

Плутарх рассказывает любопытную историю. Когда один из ближайших помощников Цинны, Квинт Серторий, узнал о предстоящем прибытии Мария, то стал возражать, говоря, «что уже почти все сделано, что они и так уже добились победы, но если они примут Мария, их успех послужит на пользу его славе и могуществу, а он человек недоверчивый и неспособный делить власть с другими» (Sert. 5. 2. Здесь и далее пер. А. П. Каждана). Теперь он же будто бы боялся, что его влияние при Цинне ослабеет по прибытии Мария, а может, опасался чрезмерной жестокости последнего по взятии Рима. Цинна признал справедливость доводов Сертория, но счел невозможным отказаться принять Мария (ibid. 5. 1–5).

Любопытно, что Серторий сам служил под командованием арпината во время войны с германцами и был награжден им (Plut. Sert. 3. 2–4). Трудно представить, что он считал возможным отказ от союза с таким популярным человеком, как Марий, уже после формального приглашения. Не менее маловероятно, чтобы Серторий решился выступать против этого на стадии обсуждения — не принял же Цинна такое решение единолично. Уговорить же его пойти на попятный уже после принятия такового в частной беседе было тем более невозможно. Неудивительно, что многие ученые считают всю историю недостоверной[485].

Итак, Марий прибыл в лагерь Цинны, и тот «отправил ему фасции и прочие знаки [проконсульской] власти[486], но Марий заявил, что в его участи не подобает принимать их, и, одетый в грязное платье, не стриженный со дня изгнания, он, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, пешком отправился к Цинне, желая вызвать сострадание» (Plut. Mar. 41. 6). Любопытная деталь: если Сулла дал понять, что сенат, якобы находившийся под давлением «тиранов», для него больше не легитимная власть, то Марий, имея полную возможность сослаться на лишение себя проконсулата как на осуществленное под давлением и потому незаконное, этого не сделал. Скорее всего, он стал легатом Цинны (MRR. II. Р 50). Однако можно не сомневаться, что его влияние (auctoritas) как шестикратного консула и спасителя Рима явно выходило за рамки подчиненного, хотя Марий, судя по всему, им не злоупотреблял.

Если Серторий у Плутарха говорит, будто «уже почти все сделано» (Sert. 5. 2), то от своего имени писатель утверждает совсем другое: «Марий немедля взялся за дело, и все сразу же пошло по-иному. Прежде всего его корабли отрезали подвоз хлеба и, грабя купцов, он сделался хозяином всех товаров» (Mar. 42. 1)[487]. Аппиан же пишет, что Марий и Серторий начали перехватывать суда, везшие в Город продовольствие, с помощью наведенного через Тибр моста (App. BC. I. 67. 307). Наиболее же крупной операцией по блокаде Города стал захват римского порта Остия. Одни авторы пишут о взятии ее силой[488], другие — об измене[489]. Конечно, одно другому не противоречит, в любом случае Остия была взята и разграблена. Орозий (V. 19. 17) приписывает случившееся жестокости и алчности Мария, но прежде всего он, очевидно, исходил из необходимости блокировать Рим, а разграбление удовлетворило скорее его воинов. Так или иначе, важнейший пункт оказался в руках антисенатских сил.

Теперь осаждающие решились на удар по самому Риму. Согласно Аппиану (BC. I. 68. 311–312), некий военный трибун Аппий Клавдий, чем-то обязанный Марию, который напомнил ему об этом, открыл перед его воинами ворота и впустил их на холм Яникул. Сообщение сомнительное: судя по данным раскопок, укрепления на Яникуле сплошной оборонительной линии не образовывали[490], так что неясно, зачем потребовалось открывать ворота. Да и что это за странный способ воздействия — напоминание о прежних благодеяниях? Похоже, недруги Мария старательно создавали образ малопочтенного военачальника, способного побеждать лишь с помощью предательства. С этим мотивом мы еще столкнемся.

Между тем воины Мария захватили множество пленных и, если верить источнику, по его приказу перебили их. Вполне вероятно, что они действительно сделали это ввиду ответного натиска неприятеля, не имея возможности отправить их в тыл. Октавий, получив шесть когорт от Помпея Страбона, переправился через Тибр и нанес поражение отряду Милония. Сам Милоний погиб в бою, а подкрепление, посланное ему Серторием, было рассеяно (Gran. Lic. 18–19F). Яникул удалось отбить (App. BC. I. 68. 312). Военачальник сената Публий (?) Красс предлагал развить успех и начать преследование неприятеля, однако Помпей Страбон отговорил его (Gran. Lic. 19F)[491].

Потерпев неудачу на Яникуле, весьма болезненную для его самолюбия, Марий приступил к захвату городов к югу и юго-востоку от Рима — Антия, Ариции, Ланувия, где, как можно понять из Аппиана, находились продовольственные склады, очевидно, позволявшие снабжать Рим. Некоторые пункты, по его словам, пали в результате измены (BC. I. 69. 313; Liv. Per. 80; Oros. V. 19. 19). С одной стороны, настойчивое подчеркивание роли предательства настораживает, с другой — авторитет Мария вполне мог влиять на позицию италийских городов. За измену Аппиан мог выдать и обычное нежелание сопротивляться превосходящим силам лучшего полководца Рима.

Другая циннанская армия нанесла поражение войскам сената под Аримином, сам город перешел в руки победителей (App. BC. I. 67. 308; Gran. Lic. 20F). Пути, связывавшие Рим с Цизальпинской Галлией, судя по всему, были перерезаны[492]. Сенаторы, отчаянно ища хоть каких-то подкреплений, обратились за помощью к самнитам, все еще продолжавшим сопротивление — Союзническая война для них не кончилась. Операции против них вел Метелл Пий. В качестве послов отправились бывшие соратники Мария — Марк Антоний Оратор, Квинт Лутаций Катул и, видимо, его сын, будущий консул 78 г. (MRR. II. P 49–50). Однако самниты выдвинули весьма жесткие условия: права гражданства для себя и находившихся у них римских перебежчиков; возвращение захваченной у них добычи и сохранение за ними той, которую они захватили сами; возвращение перебежчиков и дезертиров (Gran. Lic. 20–21F). Все это слишком напоминало требования победителей к побежденным, и послы сената отказались их принять. Зато Цинна и Марий решили не упускать момента и отправили своего человека, Гая Флавия Фимбрию, который быстро заключил соглашение с самнитами на их условиях[493]. Метелл Пий, видимо, именно тогда отправился с частью своего войска на помощь осажденному Риму.

Помпей Страбон, неудачно добивавшийся от сената, по-видимому, права на вторичное избрание консулом раньше положенного срока, повел тайные переговоры с Цинной и Марием (Gran. Lic. 19, 21F). Следует заметить, что с прибытием последнего его честолюбивые планы пошли прахом — если Цинна и мог взять его в коллеги, то уж точно не вместо Мария. Теоретически не исключено, что он пытался добиться этого[494], но вероятнее, что он хотел сохранения за ним проконсульского статуса и соответственно командования пиценской армией. Однако вскоре началась эпидемия неизвестной болезни, в результате которой, как уверяют античные авторы, умерло 11 000 солдат Помпея и 6000 — Октавия[495]. Умер и сам Помпей Страбон[496].

Римляне, разъяренные тем, что он не слишком активно противостоял Цинне и Марию, выбросили тело покойного из погребальных носилок и протащили его по грязи[497]. Многие воины Помпея скорее всего перешли на сторону Цинны[498]. Самое загадочное во всем этом то, что о влиянии эпидемии на осаждающих источники ничего не сообщают.

Тем временем враждующие армии (Цинна, Марий, Карбон и Серторий против Октавия, Метелла и Красса) выстроились примерно в 100 стадиях от Города у Альбанской горы (App. BC. I. 69. 315) — или, возможно, близ Ариции, недавно захваченной Марием[499]. По-видимому, именно тогда произошло нечто вроде братания между воинами Метелла Пия и Цинны, описанное Гранием Лицинианом (23F), когда Метелл еле успел отвести войско. Вскоре он отправился вместе с другими послами сената к Цинне и признал его консулом. Разъяренный Октавий обвинил Метелла в измене, Марий же стал упрекать Цинну, что тот упускает дарованный богами шанс на победу (Diod. XXXVIII. 2). Вскоре Метелл покинул Рим, «отчаявшись» спасти его (Plut. Mar. 42. 6) или, проще говоря, спасая свою жизнь.

О каком шансе на победу говорил Марий? Вряд ли он вообще предлагал отказаться от переговоров. А вот то, что арпинат требовал не позволять Метеллу, сыну своего злейшего врага, и его воинам покинуть Рим и Италию, весьма вероятно. Но если так, то своего он, как видим, не добился.

Положение Города стало безнадежным. Неудачи и эпидемия подорвали силы сената. Из-за блокады начался голод, чреватый волнениями (App. BC. I. 67. 308; 69. 316). Спасаясь от него, рабы толпами бежали к осаждающим[500], то же делали и некоторые сенаторы (Liv. Per. 80).

В этих условиях patres обратились к Цинне с просьбой о перемирии. Тот предложил прежде уточнить: считают они его консулом или частным лицом? Послы отправились в Рим за инструкциями, а Цинна тем временем придвинул войска совсем близко к Городу, «на расстояние полета стрелы» — очевидно, чтобы поторопить сенат с положительным ответом (App. BC. I. 70. 316–318).

Сенаторам ничего не оставалось, как признать Цинну консулом, и его преемник Мерула сложил полномочия[501]. Новое посольство обратилось к Цинне как к консулу, прося его поклясться не устраивать резни. Приносить клятву он отказался, пообещав «только, что по своей воле он не будет виновен в убийстве хотя бы одного человека. Октавию же, который по обходным дорогам через другие ворота вошел в Город, Цинна советовал не попадаться ему на глаза, чтобы с ним не случилось чего-либо против воли Цинны» (App. BC. I. 70. 321)[502].

А что же Марий? Вот что пишет Плутарх: «Марий, стоявший рядом с креслом, не проронил ни звука, суровым выражением лица и мрачным взглядом давая понять, что скоро наполнит Город резнёю» (Mar. 43. 2). То же самое говорит и Аппиан (BC. I. 70. 322). Суровый вид арпината «заметили», видимо, уже позднейшие авторы, а вот то, что он не участвовал в переговорах, весьма примечательно: власть находилась в руках консула, и своим молчанием Марий это подчеркивал.

Той же линии он придерживался и дальше. Когда Цинна уже вступил в Рим, Марий остался за пределами померия, заявив, что изгнанникам запрещено входить в Город. Можно, конечно, считать это лишь лицемерием, как это изображают античные авторы[503], но склонности к шутовству арпинат прежде не проявлял, и куда вероятнее, что он просто хотел соблюсти законность, коль скоро это никак его не ущемляло. То, что произошло потом, античные авторы описывают по-разному. Вот что сообщает Плутарх: «Народ созвали на форум, но не успели три или четыре трибы подать голоса, как Марий, отбросив притворство и все речи об изгнании, двинулся в Город» (Mar. 43. 4). Иначе говорится у Аппиана: «Тотчас же трибуны постановили аннулировать изгнание Мария и всех прочих, изгнанных в консульство Суллы» (BC. I. 70. 324). Учитывая, что Веллей Патеркул (II. 21. 6) и Дион Кассий (fr. 102. 8) сообщают, однако, что полководца возвратили по предложению Цинны, это более вероятно. То, что Марий будто бы не стал дожидаться конца голосования, явная выдумка враждебных ему авторов — исход голосования сомнений не вызывал[504], и подобная выходка смысла не имела. Ведь если принять за чистую монету рассказ Плутарха[505], выходит, что всю комедию с голосованием Марий затеял только для того, чтобы показать презрение к комициям. Однако подобные эскапады были совершенно не в его духе. Комиции приняли соответствующее решение, и Марий наконец вступил в Город. Началась последняя глава его жизни.