Гай Марий. Меч Рима

Союзническая война

Наступил 91 г., и политическая борьба, почти затихшая после гибели Сатурнина, забурлила с новой силой. Плебейский трибун Марк Ливий Друз, ссылаясь, очевидно, на несправедливое осуждение Рутилия, приходившегося ему дядей, призвал передать суды от всадников сенаторам (полностью или частично), а в сенат включить 300 всадников — вероятно, чтобы хватало сенаторов для участия в работе судебных комиссий. Предложил он также аграрный, хлебный и монетный законы. Кроме того, он собирался внести проект о даровании римского гражданства латинам. Друза поддерживали такие влиятельные консуляры, как Марк Скавр и Луций Красс. Ему удалось провести свои законопроекты через народное собрание, но затем в результате грязных интриг консула Луция Марция Филиппа, а также смерти Красса влияние Друза ослабело, и сенат отменил уже принятые законы. Проект о даровании латинам римского гражданства так и не был внесен на рассмотрение. Вскоре трибуна убили неизвестные[384].

О позиции Мария в отношении Друза ничего неизвестно. Тем не менее это не помешало предполагать, что он противодействовал реформатору, предпочитая оставаться в тени — ведь Друз был связан через Рутилия с врагами арпината Метеллами. К тому же он, предлагая передать сенаторам суды, подрывал влияние всадников, чьим союзником являлся Марий. Его италийские друзья, землевладельцы Этрурии и Умбрии, опасались аграрного закона Друза, поскольку их владения могли из-за него подвергнуться разделу. В итоге Марий, как полагают порой, организовал своих клиентов для противодействия трибуну[385]. К тому же его привлекала перспектива новой войны, к которой, как считается, привело крушение законодательства Друза и его гибель[386].

На это можно возразить, что союзник Друза Красс, как мы видели, недавно стал (или собирался стать) близким родственником Мария, а со Скавром его связывали финансовые операции в провинциях. Совершенно не очевидно, что арпинат предвидел грядущую войну в Италии, которая, вполне возможно, началась вне связи с гибелью Друза[387]. Связи Мария с влиятельными всадниками[388], а также землевладельцами Этрурии и Умбрии вероятны, но настолько ли он ими дорожил, чтобы организовывать своих клиентов для борьбы (о чем нет никаких сведений в источниках)? Ясно лишь, что у Мария не было веских причин поддерживать Друза, но и активно противодействовать ему тоже.

Как считается, в том же году произошло событие, вызвавшее немало споров среди современных ученых. Вот что рассказывает Плутарх: «Никто из тех, кто превосходил Мария славой, не заставлял его так страдать и терзаться, как Сулла, который приобрел могущество, используя ненависть знати к Марию, и сделал вражду с ним основой своего возвышения. Когда же нумидиец Бокх[389], объявленный союзником римского народа, воздвиг на Капитолии статуи [богини] Победы, несущей трофеи, а рядом с ними — золотое изображение Югурты, передаваемого им Сулле, Марий, уязвленный в своем честолюбии и разгневанный тем, что Сулла приписывает себе его подвиги, готовился силой сбросить дары Бокха. Сулла воспротивился этому, и распря уже готова была вспыхнуть, но ее пресекла Союзническая война, неожиданно обрушившаяся на Рим» (Mar. 32. 3–5)[390]. В биографии Суллы о едва не начавшейся распре говорится еще конкретнее: «Когда рассерженный Марий собрался было уничтожить эти изваяния, а сторонники Суллы готовились встать на его защиту и раздор между приверженцами того и другого едва не вверг в пламя весь Город, тогда-то разразилась, сдержав на этот раз распрю, давно уже угрожавшая городу Союзническая война» (Plut. Sulla. 6. 2–3; также см. De vir. ill. 75. 6).

Каких только версий не породила эта история! Писали о «лживой и нескромной [само]рекламе» Суллы[391], присвоившего себе победу Мария, о том, что «сенаторская аристократия» выказала пренебрежение к спасителю Рима[392]. Предполагалось, что Сулла решил таким образом объединить расколотый борьбой вокруг законов Друза сенат против общего врага — Мария[393]. Как о несомненном факте сообщается, будто именно он просил Бокха об установке на Капитолии упомянутых статуй[394]. Отмечалось, будто тем самым мавретанский царь поставил под сомнение заслуги Мария[395]. Наконец, в духе модных ныне воззрений утверждается, что Сулла претендовал на особое место в памяти римлян и что еще в 79 г. посетители Капитолия, глядя на подаренные Бокхом статуи, вспоминали не только то, как Югурту вели в триумфе Мария, но и скандал, связанный с установкой этой скульптурной группы[396]. Считается, что Сулла изображался сидящим в кресле, перед ним стоявший на одном колене Бокх держал оливковую ветвь, тут же был и со связанными за спиной руками Югурта — ведь так все это выглядело на денарии, отчеканенном сыном диктатора Фавстом Суллой в 56 г. (RRC 426/1)[397]

Начнем с конца. В описании Плутарха статуя Бокха не упоминается. Да и вряд ли мавретанский царь позволил бы изображать себя так же, как и Югурту, стоящим на одном колене — по итогам Югуртинской войны он отнюдь не относился к числу побежденных[398]. Сулла восседает на высоком кресле, сильно напоминающем трон[399]. Скорее перед нами отображение сцены с перстня Суллы[400]. Обращает на себя внимание другое — упомянутая скульптурная группа очень похожа на ту, что установили в честь побед Мария[401]. Напрашивается вывод, что подаренные Бокхом статуи побуждали думать не о подвигах Суллы, а являлись отсылкой к tropaea Мария, разгромившего в том числе и Югурту. Весьма вероятно, что мастера, которые выполняли заказ Бокха, не мудрствуя лукаво, взяли за основу именно памятники в честь побед Мария. Являлась ли статуя Суллы, так сказать, его портретом, неизвестно — вполне возможно, это было изображение абстрактного римлянина, которому выдавали Бокха, хотя ясно, кто имелся в виду.

Не говорится в источниках и о том, будто Сулла просил Бокха об установке скульптурной группы — из Плутарха ясно следует, что мавретанский царь делал это, желая подольститься к римлянам[402], напомнив о своих услугах перед ними, и потому в уговорах со стороны Суллы не нуждался.

Главное, впрочем, в другом. Почему вообще Марий должен был возмущаться прославлением его победы? Сулла, все еще не достигший консулата, вряд ли мог составить ему какую-либо конкуренцию. На восприятие этого сюжета огромное влияние оказывает убежденность Плутарха, а вслед за ним и многих ученых в давней вражде Мария и Суллы, которая является не более чем вымыслом. В конце концов, если бы Марий захотел уничтожить бокховы статуи, он сделал бы это после взятия Рима в 87 г., когда ему никто уже не смог бы помешать (именно так поступит с памятниками его победам Сулла). Но они, насколько можно судить, простояли целыми и невредимыми всю гражданскую войну. То, что противостояние Мария и Суллы из-за бокховых статуй могло перерасти в кровавую схватку, давно вызывает сомнения у исследователей[403], но здесь можно не сомневаться, а просто уверенно утверждать, что ни о чем подобном не могло идти и речи — Сулла был слишком скромной фигурой в римской политике, чтобы у него появились «сторонники», да еще хотя бы теоретически способные противостоять многочисленным приверженцам и почитателям Мария.

Откуда же взялась вся эта в высшей степени странная история? Плутарх прозрачно намекает на ее автора: вспомним его слова о том, что Сулла уже тогда превосходил Мария славой (!!!) и приобрел влияние благодаря поддержке знатью его вражды с арпинатом[404]. Такие нелепые измышления могли исходить только от самого Суллы, благо когда он писал мемуары, никто не рискнул бы уличить его во лжи. Бывший диктатор, видимо, представлял себе дело так: Марий всегда завидовал ему и, несомненно, завидовал и сейчас, а потому наверняка хотел снести памятники из-за нежелания делиться славой (ведь сам Сулла так поступил с его tropaea, неужели ненавистный Марий был настроен иначе?); конечно, никаких отрядов сторонников, готовых сразиться из-за бокховых статуй, не было, но теоретически ведь могли быть — Сулла смотрел на события через призму недавней кровавой смуты.

Пока, однако, Рим ждала предшествовавшая ей Союзническая война — восстание италийцев против его власти. Не вполне понятно, почему оно началось именно сейчас и приобрело такой широкий размах; вероятно, они ожидали от римлян повышения своего статуса (получения римского гражданства или важных привилегий в рамках собственного) в награду за участие в борьбе с германцами, но ничего подобного не произошло. Как уже говорилось, Марий благосклонно относился к италийцам, многие из них получили гражданство из его рук (вспомним две когорты камеринцев). Но любой поднявший оружие против Рима, сколь бы справедливы ни были его требования, не мог рассчитывать на что-либо, кроме ответного удара. К тому же одно дело раздавать италийцам римское гражданство и совсем другое — признавать их независимость. Наконец, Марий получил долгожданную возможность вновь проявить себя. Однако он не занимал должностей, дававших право на самостоятельное командование. Его взял своим легатом консул 90 г. Рутилий Луп, которому сенат поручил ведение боевых действий на севере Италии. Надо сказать, что легатов он подобрал далеко не одинакового уровня — наряду с Марием и весьма способным Гнеем Помпеем Страбоном это были ничем не выдающиеся Гай Перперна, Квинт Сервилий Цепион, Валерий Мессала (Cic. Font. 43; App. BC. I. 40. 179).

Следует учесть, что повстанцы сами недавно еще служили в римской армии, составляя в ней, если верить Веллею Патеркулу (II. 15. 2), две трети, а потому прекрасно знали ее устройство и тактику. Кроме того, их силы возглавляли талантливые полководцы — Попедий Силон, Марий Эгнатий, Гай Пресентий, Марк Лампоний и другие. Правда, римляне пока превосходили союзников, но все зависело от того, как поведут себя другие италийские народы.

Боевые действия разворачивались стремительно. Гай Пресентий разбил Гая Перперну, которого Рутилий после этого отстранил от командования, а его уцелевших воинов передал Марию. Сам он двинулся к реке Толен[405] (ныне Сальто), приток Велина (ныне Велино). Возможно, консул хотел нанести удар на Корфиний — один из главных центров повстанцев. Марий советовал Рутилию не спешить, сначала обучив воинов. Сам он поступал так во время войн и с Югуртой, и с германцами, благо обстановка в обоих случаях позволяла, но консул явно боялся упустить инициативу и начал переправу. Между тем италийский военачальник Веттий Скатон ночью расположил в ущелье своих воинов недалеко от мостов, наведенных солдатами Рутилия. Утром 11 июня восставшие пропустили какое-то число неприятельских воинов на ту сторону реки, после чего напали на не готовых к бою врагов. Римляне понесли значительные потери, стрелой в голову был ранен и сам консул — как оказалось, смертельно. Марий, переправлявшийся в другом месте (очевидно, ниже по течению), отбросил повстанцев, мешавших ему преодолеть реку. По проплывавшим мимо во множестве трупам солдат Рутилия он догадался о разгроме консула, но затем двинулся вдоль другой стороны Толена и внезапным ударом захватил почти не охраняемый лагерь Скатона. В результате оставшиеся без продовольствия повстанцы уже утром 12 июня были вынуждены отступить. Тела Рутилия и его павших воинов доставили в Рим, и зрелище их похорон произвело весьма тягостное впечатление, после чего сенат, чтобы не ослаблять боевого духа, повелел хоронить погибших там, где их настигла смерть. Такое же решение приняли и союзники[406].

Аппиан пишет, что сенат поручил командование армией Марию и Цепиону, другому легату Рутилия. Судя по всему, она была разделена между ними (BC. I. 41. 183; 44. 196)[407]. Последовательность дальнейших событий, видимо, такова. Марий по-прежнему не спешил бросаться в бой. Он, как уверяет Плутарх, «стал медлителен в наступлении, всегда был полон робости и колебаний, то ли потому, что старость угасила в нем прежний пыл и решительность (ему было уже больше шестидесяти пяти лет), то ли потому, что, страдая болезнью нервов и ослабев телом, он, по собственному признанию, лишь из боязни позора нес непосильное для него бремя войны. И все же он одержал большую победу, истребив шесть тысяч вражеских воинов, и при этом его войско было неуязвимым для врагов, потому что он остался на месте, когда они окружили его рвом, и не поддался гневу, когда они вызывали его на бой и насмехались над ним. Рассказывают, что Помпедий[408] Силон, пользовавшийся среди италийцев наибольшей властью и влиянием, сказал ему: «Если ты великий полководец, Марий, выйди и сразись со мной»; на это Марий ответил: «Если сам ты великий полководец, то заставь меня сразиться с тобой против моей воли»» (Plut. Mar. 33. 2–4).

По-видимому, именно к этому эпизоду относится и рассказ Диодора (XXXVII. 15)[409] о вступлении Мария в земли самнитов, где он расположился лагерем рядом с армией Попедия Силона. Солдаты обеих сторон, многие из которых встретили старых знакомцев, начали дружеские беседы. Состоялись переговоры между полководцами — если верить Диодору, о предоставлении гражданства италийцам. Но закончились они явно неудачно.

Вскоре Попедий пошел на переговоры с Цепионом[410] и даже притворно сдался ему под видом перебежчика, а затем заманил в ловушку армию врага. Уцелевшие солдаты Цепиона влились в войско Мария (BC. I. 41), который фактически стал, говоря современным языком, командующим северным фронтом[411]. Именно в этом качестве он, очевидно, и дал упомянутую у Плутарха битву. Видимо, о ней пишет и Аппиан: «Корнелий Сулла и Гай Марий энергично преследовали напавших на них марсов, пока они не наткнулись на изгородь из виноградных лоз. Марсы с большим трудом переходили через эту изгородь, но Марий и Сулла решили не преследовать их дальше. Корнелий Сулла, расположившийся лагерем по ту сторону виноградников, узнав о происшедшем, выступил навстречу бегущим марсам и многих из них перебил. Вообще в тот день было убито более шести тысяч [человек], а оружие еще большего числа было захвачено римлянами» (BC. I. 46. 201–202). Орозий (V. 18. 15), имея в виду явно то же сражение, пишет о гибели 6000 врагов и захвате оружия еще 7000. Учитывая, что античные авторы практически никогда о таких трофеях не сообщают (кто считал подобранное на поле битвы оружие?), можно полагать, что речь идет о захвате какого-то арсенала — не исключено, что он и был целью Мария. Весьма вероятно, что это то сражение, которое упоминает эпитоматор Ливия (per. 73)[412] — в нем были разбиты марруцины[413], а их предводитель Герий Азиний погиб. Так или иначе, это был «громкий успех»[414].

Участвовал ли в битве Сулла? Если так, то перед нами его первая победа в ходе войны[415], причем это лишнее доказательство того, что отношения между обоими военачальниками были вполне нормальными. Однако никто, кроме Аппиана, об участии Суллы в битве не сообщает, да и вполне возможным считается смешение с именем Валерия Мессалы или (что менее вероятно) Сервия Сульпиция[416]. Впрочем, только Аппиан эту баталию и описывает, остальные авторы предельно кратки, но довольно странно, что Плутарх, очень активно использовавший мемуары Суллы, о его первой победе над италийцами не рассказывает, причем последний наверняка изобразил бы дело так, что именно ему принадлежит вся слава, Марий же в лучшем случае при сем присутствовал, и такой детали Плутарх, столько много писавший о вражде обоих, не упустил бы. Так или иначе, вопрос остается открытым.

А вот в чем не приходится сомневаться, так это в лживости обвинений Мария в старческой вялости и нерешительности, за которые выдавали разумную осторожность — очевидно, перед нами отзвуки враждебной арпинату традиции[417], иногда, впрочем, до сих пор принимаемые за чистую монету и современными авторами[418]. В связи с этим еще меньше доверия вызывают рассуждения Плутарха о том, будто Союзническая война дурно сказалась на полководческой репутации Мария — учитывая, что тут же он рассуждает о возросшей славе его будущего врага Суллы (Mar. 33. 1), пристрастность таких заявлений очевидна, не говоря уже о том, что писатель сам себя и опровергает, после такого пессимистического зачина поведав читателю об успехах арпината и его умении навязать врагу свою волю[419].

Тем не менее развить достигнутое Марий не смог — он ведь был не более чем легатом погибшего консула, а сенат на следующий год эти полномочия не продлил. Удивляться не приходится — умножать славу победителя при Верцеллах верхушка сената явно не хотела[420]. Плутарх уверяет, будто «в конце концов по причине телесной немощи и болезни он сложил с себя обязанности полководца» (Mar. 33. 6). Однако здоровье Мария, как мы вскоре увидим, было еще достаточно крепким, а потому куда вероятнее, что решение принял сенат[421]. Другое дело, что patres могли воспользоваться какой-нибудь кратковременной хворью арпината и представить дело так, будто он нуждается в заслуженном отдыхе (как тут не вспомнить хорошо знакомую формулировку «по состоянию здоровья»!).

Судя по всему, Марий сдал войско одному из консулов, Луцию Порцию Катону[422]. Последний одержал несколько побед и похвалялся, что его свершения не меньше мариевых, но в битве при Фуцинском озере погиб. Орозий уверяет, будто его, пользуясь сумятицей боя, убил сын Мария (V. 18. 24). То, что это клевета, сомнений не вызывает, но появилась она, видимо, много позже, когда Марий Младший стал одним из видных участников гражданской войны[423].

Война продолжалась, но уже без Мария. Шанс на новое возвышение использовать не удалось. Однако вскоре появился другой.