Гай Марий. Меч Рима

90-е годы

Описанные только что события Теодор Моммзен охарактеризовал с присущей ему хлесткостью: Марий «публично и окончательно сам себя уничтожил». И далее: «Трудно представить себе положение более жалкое, чем то, в котором очутился после этой катастрофы герой Акв и Верцелл. Положение его было тем более жалким, что все невольно сравнивали его с тем блеском, который окружал Мария еще несколько месяцев назад. При выборах должностных лиц уже никто ни в лагере аристократии, ни в лагере демократии не думал больше выставлять кандидатуру победоносного полководца»[321]. На страницах первого издания «Кембриджской истории древности» Хьюго Ласт высокомерно замечает: «Военные триумфы Мария оказались совершенно недостаточны, чтобы восполнить полное отсутствие у него талантов политика»[322]. «Марий потерял своих последних сторонников. Нобили негодовали, поскольку он был какое-то время союзником Сатурнина и Главции, а народ — потому, что он предоставил своих соратников мести аристократии», — пишет Жюль Ван Отегем[323]. И уже в новейшей биографии полководца Федерико Сантанджело констатирует в главе под выразительным названием «Падение Мария»: «Гигантский политический капитал, который он приобрел в ходе победоносных кампаний в Северной Африке и Галлии, оказался растрачен»[324].

Все эти суждения в той или иной мере основываются на представлении о Марии как об отличном воине, но скверном политике[325]. Скорее, однако, прав Артур Кивни: «Римлянам было нелегко забыть, что именно Марий избавил Город от почти неминуемого разрушения, и печальные события 100 г. лишь немного поколебали его репутацию»[326]. Хуже было другое: в условиях наступления мира надеяться на прежнее влияние он не мог ни при каких обстоятельствах. Марий уже шесть раз был консулом — невероятный успех, даже герои Второй Пунической войны Квинт Фабий Максим Кунктатор и Марк Клавдий Марцелл добивались этой должности лишь пятикратно, да и то Марцеллу пришлось один раз от нее отказаться. Сколько нобилей считали себя обделенными, когда Марий раз за разом становился консулом, причем в 100 г. уже в условиях мира. И это при том, что он был выходцем из Арпина и потому не принадлежал к римской знати. В такой ситуации после 100 г. независимо от его поведения в ситуации с Сатурнином, Мария неизбежно ожидала известная потеря влияния. Более того, всякое новое его возвышение, судя по всему, было для сенатской верхушки совершенно неприемлемо. Одно из важнейших достижений 100 г., аграрный закон, по-видимому, не отменили[327], но его проведение в жизнь спустили на тормозах — судя по всему, были основаны только две колонии, в Цизальпинской Галлии и на Корсике[328]. Но это оказывалось неизбежной платой за спасение собственной политической репутации — по необходимости жертвуя Сатурнином, Марий, естественно, ставил под вопрос и реализацию аграрного закона. Однако это было для него приемлемой ценой, да и воины, оставшиеся без земли, волнений не устроили[329].

Вполне логичная, казалось бы, мысль о том, что знать не могла простить победителю германцев союза с «демагогами», а народ — их предательства, источниками не подтверждается — нет сведений, чтобы впоследствии Мария упрекали за что-то подобное. Конечно, мы вообще мало знаем о тех событиях, но факт остается фактом. Учитывая в целом антимарианский настрой античной традиции, маловероятно, что в ней не сохранилось бы сведений о том, как негодного выскочку поставил на место какой-нибудь «правдолюбец», публично напомнив ему о поддержке грязных демагогов. Что же до настроений сторонников Сатурнина, то они представляли собой теперь слишком скромную величину, чтобы их мнение беспокоило победителя германцев[330].

Так или иначе, «предстояло вырабатывать новую стратегию»[331]. Насколько же Марий преуспел в этом?

Вернемся в 100 г. Едва погибли Сатурнин, Главция и многие их товарищи, как прошли консульские выборы. Их выиграли Марк Антоний и Авл Постумий Альбин. Ирония судьбы: Антоний стал первым консулом в роду, Постумий — последним. Следует учитывать, что Антоний находился за пределами городской черты (Cic. Rab. perd. 26), померия, ожидая триумфа за операции в Киликии, а потому «рекламировать» себя перед римлянами не мог. Случай, когда полководец одновременно добился и консульства и триумфа, да еще и заочно, почти уникален — в обозримый период лишь сам Марий удостоился такой чести. Весьма вероятно, что и консулат, и триумф Антоний получил при поддержке Мария, тем более что под его началом служил один из родственников и земляков последнего, Марк Гратидий[332]. Да и последующие услуги Антония Марию, о которых еще пойдет речь, кое о чем говорят. Таким образом, арпинат обрел еще одного, и притом весьма ценного союзника. Впрочем, другие (прежде всего Катул), возможно, уже тогда стали покидать его.

После гибели Сатурнина родственники и почитатели Метелла заговорили о том, что нужно положить конец его изгнанию. Весьма распространено мнение, будто Марий «публично выступал против возвращения своего старого соперника и врага»[333]. Обычно ссылаются на следующий эпизод. Орозий пишет, что плебейские трибуны Катон и Помпей внесли предложение вернуть Метелла из изгнания, однако этому помешали «консул Марий» и плебейский трибун Публий Фурий, наложивший вето на предложение коллег. Аппиан пишет, что сын Метелла пал на колени и со слезами умолял Фурия, но тот остался непреклонен (BC. I. 33. 147)[334]. Очень похожа на эту и сцена, описанная у Диодора (XXXVI. 16), где уточняется, что сын Метелла отпустил волосы и обрядился в рубище, но там речь идет о событиях несколько более позднего времени (также см. Cic. Red. sen. 37). Вот как эта картина воспроизводится во втором издании «Кембриджской истории древности»: когда Марий сложил консульские полномочия, сын и родственники Метелла Нумидийского начали ходить за ним по пятам, печальные и со спутанными волосами, и умолять о возвращении изгнанника[335]. Между тем у Орозия Марий прямо назван консулом[336], да и нигде не сказано, что просители обращались лично к нему. Но выступил ли он заодно с Фурием публично, как следует из Орозия? Случаи, когда консулы открыто поддерживали трибунское вето, неизвестны. Очевидно, срабатывает нехитрая логика: Марий — злейший враг Метелла, и раз Фурий в его консульство помешал возвращению изгнанника, то, естественно, при содействии арпината. Отметим, что у трибуна были собственные причины сделать «приятное» Метеллу — во время цензуры тот изгнал его из всаднического сословия (Dio Cass. Fr. 95. 2)[337].

Плутарх пишет, что Марий препятствовал усилиям сторонников Метелла «словом и делом» (Mar. 31. 1). Никаких деталей при этом не сообщается — он не знает даже о сомнительной, но выгодной для его выкладок истории о поддержке Марием Фурия. Стоит заметить, что в той ситуации дела выражались именно в словах. Вполне возможно, что арпинат вел закулисные беседы с различными политиками о нецелесообразности возвращения Метелла, в том числе и с Фурием. Но очень сомнительно, чтобы он открыто выступал против него — дело слишком рискованное, учитывая, что тот в свое время был его командующим, в Риме такое считалось очень предосудительным.

Когда читаешь античных авторов, то возникает впечатление, что из видных сенаторов только Марий и противился возвращению Метелла. Но и о том, что к нему призывал кто-то из видных сенаторов, не считая родственников последнего консуляров Луция Метелла Диадемата и Гая Метелла Капрария[338]. Зато Цицерон прямо указывает, что консулы 99 г. Антоний и Постумий также не выступали в защиту изгнанника (Red. pop. 11). Это, конечно, не то же, что противиться его возвращению, но и дружественной такую позицию не назовешь. Иначе говоря, верхушка сената (по крайней мере поначалу) явно не горела желанием вернуть Метелла, человека высокомерного и недалекого. Да и господство Метеллов в последней четверти II в. могло побуждать многих нобилей поставить на место гордеца из не в меру возвысившейся фамилии. Так что Марий вряд ли был одинок, а Фурий выражал настроения не только его, но и других влиятельных сенаторов.

Однако ситуация вскоре стала меняться. Метелл Непот добился консулата на 98 г. Плебейский трибун Канулей привлек к суду Фурия, но толпа еще до окончания процесса растерзала обвиняемого[339]. А другой трибун, Калидий, внес предложение о возвращении Метелла Нумидийского из изгнания, которое на сей раз было утверждено комициями[340]. Изгнанник с триумфом вернулся в Рим[341], но «более о его публичной деятельности мы ничего не слышим»[342].

А что же Марий? Плутарх уверяет, будто он, «не в силах перенести возвращение Метелла, отплыл в Каппадокию и Галатию под тем предлогом, что по обету должен принести жертвы Матери богов (Кибелы)[343], в действительности же имея другую причину для путешествия, многим неизвестную» (Mar. 31. 2). Вряд ли Плутарх что-то знал о внутренних побуждениях Мария, но можно не сомневаться: как опытный политик, тот понимал, что иногда настает момент, когда лучше хотя бы на время удалиться со сцены. Привыкнуть к новому положению ему, человеку властолюбивому, после пяти консулатов подряд было явно нелегко, но смена обстановки давала возможность на время избавиться от этого неприятного ощущения, да и понаблюдать со стороны за ситуацией в Риме в надежде на благоприятные перемены[344]. Обет принести жертвы Матери богов[345]представлялся вполне уместным предлогом, позволявшим оправдать уход в добровольное изгнание.

Но о какой причине, «многим неизвестной», говорит Плутарх?

«Ища возможностей для новых подвигов, он надеялся, что если ему удастся возмутить царей и подстрекнуть [царя Понта] Митридата к войне, которую, как все подозревали, тот давно уже замышлял, то его выберут полководцем и он наполнит Рим славой новых триумфов, а свой дом — понтийской добычей и царскими богатствами. Поэтому, хотя Митридат принял его любезно и почтительно, Марий не смягчился и не стал уступчивее, но сказал царю: «Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают», — и этим поверг в страх Митридата, часто слышавшего язык римлян, но впервые узнавшего, какова бывает откровенность их речей» (Plut. Mar. 31. 4–5).

Уточним исторический контекст. Митридат VI Евпатор, царь Понта, проявлял все большую активность и посадил на царский престол в Каппадокии своего сына Аркафия под именем Ариарата IX. Это вызвало сильное недовольство царя Вифинии Ни-комеда III, который сам имел виды на каппадокийский престол. В таких условиях и приехал Марий в Малую Азию[346].

До сих пор иногда считается, будто он имел официальные полномочия[347]. Однако довольно странно, что Плутарх пишет лишь о намерении победителя германцев принести жертвы, умалчивая о поручении, полученном от сената. Если так, то рассказ вообще имеет очень малую ценность изначально, коль скоро о таком важном факте наш информатор не знает. Вероятнее все-таки, что при всей своей неряшливости Плутарх не написал о полномочиях Мария по причине их отсутствия. Весьма вероятен и факт самой встречи. А вот ее содержание, о котором высказано немало предположений, скорее всего, плод творчества тех авторов, у которых черпал материал Плутарх. Не исключено, впрочем, что позднее арпинат сам излагал дело таким образом, подчеркивая, как он поставил на место зарвавшегося врага Рима.

Еще менее вероятно, что Марий стремился разжечь войну на Востоке, чтобы получить в ней командование[348], хотя так и считают многие ученые[349]. Сказывается эффект «послезнания» — раз он возжаждет победить Митридата в 88 г. (см. ниже), наверняка такие намерения посещали его и раньше[350]. Однако вряд ли Марий не понимал, что римская верхушка ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы он снова получил самостоятельное командование. И разжигая новую войну, победитель германцев скорее добывал бы славу кому-то другому, что вряд ли входило в его планы. Тем не менее вполне возможно, что Марий хотел выяснить ситуацию в тех краях[351], коль скоро он отправился не только в Галатию, но и в Каппадокию[352]. Впрочем, Митридату просто могло быть лестно встретиться с самым прославленным из римских полководцев, который, в свою очередь, тоже не имел оснований пренебрегать вниманием со стороны царя. Похоже, сколь-либо заметного следа в предыстории Митридатовых войн эта поездка не оставила.

Порой считается, что сей сюжет поведали враги Мария, Сулла или Рутилий Руф[353]. Однако сам рассказ вполне благоприятен для его героя — он поставил на место Митридата, лютого врага Рима. Мотивация же отъезда (нежелание видеть возвращение Метелла[354] и жажда славы любой ценой), действительно могла восходить к писаниям его недругов (скорее всего Рутилия Руфа).

А вот в чем можно не сомневаться, так это в том, что Марий принес жертвы Матери богов (Кибеле), которую римляне отождествляли с Реей, супругой Крона (Сатурна) и матерью Зевса (Юпитера)[355]. Ее чтили в Риме давно — еще в конце Второй Пунической войны священный камень из Пессинунта, в котором видели одно из воплощений Матери богов, доставили в Город (Liv. XXIX. 1. 7–8; 14. 5–14). Популярна она была и на рубеже II–I вв. — ее бюст мы видим на аверсе той самой монеты 102 г., на которой была изображена Виктория, явно олицетворявшая победы Мария над германцами. В Рим во время войны с германцами приезжал из Пессинунта жрец Кибелы Баттак, как говорят, предсказавший римлянам победу в войне, а благодарный сенат решил воздвигнуть богине храм (Diod. XXXVI. 13; Plut. Mar. 17. 9–11).

Пока Марий путешествовал по Малой Азии, его заочно ввели в состав почтенной жреческой коллегии авгуров (Cic. Ep. ad Brut. I. 5. 3). Это мало увеличивало политический вес арпината, но все же было весьма престижно[356], особенно учитывая, что сделали Мария авгуром в его отсутствие — неслыханная честь[357]. Весьма вероятно, что этому поспособствовал один из старейших членов коллегии Квинт Муций Сцевола Авгур — недаром через несколько лет его внучка, как мы увидим, станет невесткой Мария. Так что вряд ли стоит говорить, будто после шестого консулата «Марий немедленно удалился из политической жизни»[358] — даже отсутствуя, он продолжал играть в ней заметную роль, да и его поездка в Малую Азию не была совсем отделена от политики.

В то же время в 98 г. арпинат, «опасаясь неудачи, даже не принял участия в цензорских выборах, допустив, чтобы избрали менее известных лиц, сам же лицемерно говорил, что не хочет навлекать на себя ненависть множества людей, сурово расследуя их жизнь и нрав» (Plut. Mar. 30. 5–6).

Вот как понял этот рассказ Эрнесто Вальджильо: перед нами «не только отказ от все еще незрелого винограда из басни. Марий должен был явственно ощущать усталость и отвращение к превратностям политической жизни и вместе с тем испытывать чувство страха, порожденного леденящим одиночеством»[359].

Неясно, однако, о каком одиночестве речь — как мы видели, у Мария оставались влиятельные amici, и ослабление влияния не стоит принимать за его утрату, которое подразумевает Вальджильо под полным одиночеством. В свою очередь еще полувеком ранее Фридрих фондер Мюль объявил этот рассказ Плутарха выдумкой, в высшей степени враждебной Марию, тем более что он не подтверждается другими источниками[360]. Здесь следует быть осторожным, ибо очень многие сведения этого писателя только у него и содержатся, но сами по себе оттого не становятся сомнительными, а главное — нужно отделять излагаемые любым античным автором (а Плутархом в особенности) факты от его трактовок. Сам по себе отказ Мария от соискания цензуры говорит о нем лишь как о разумном политике, продемонстрировавшем умение вовремя остановиться — верхушка сената ни при каких обстоятельствах не допустила бы его победы, а неудача после стольких успехов была бы особенно неприятна. Вполне вероятно, что на момент выборов Марий еще не вернулся в Рим, а то, возможно, и вовсе сделал это сознательно[361], чтобы его неучастие в них не столь бросалось в глаза[362]. Произносил ли он приписываемые ему слова, сказать трудно, но нельзя исключить, что это было не лицемерное, а шутливое объяснение отказа от попытки стать цензором[363]. В итоге рассказ Плутарха не содержит в себе ничего антимарианского, кроме того объяснения, которое дает писатель (или его источники) отказу Мария от участия в выборах цензоров, а оно в высшей степени пристрастно и основывается на ложном тезисе о потере последним всякого влияния.

В заключение остается сказать, что выбрали же на эту должность людей, вполне устраивавших Мария — его коллегу по шестому консулату Валерия Флакка и нового союзника Марка Антония (MRR. II. P. 6–7).

А вот другой союзник Мария, консул 101 г. Маний Аквилий, попал под суд по обвинению в вымогательствах на Сицилии, где он подавлял восстание рабов. Обвинения в его адрес были, судя по всему, обоснованны, а главное — подкреплены многочисленными свидетельствами (Cic. Flacc. 98). Поскольку обвиняли его старого соратника, Марий лично явился на процесс. Защищал же ответчика упомянутый Марк Антоний, прозванный за свое искусство красноречия Оратором. Цицерон вложил в его уста такой рассказ: «Когда Гай Марий, сидевший здесь же, рядом, поддержал мою горькую речь своими слезами, когда я, часто обращаясь к Марию, поручал ему его товарища и призывал его быть заступником за общую долю полководцев, то и это моление о жалости, и это воззвание ко всем богам и людям, к гражданам и союзникам было сильно лишь моими слезами и скорбью» (De orat. II. 196). Антонию не откажешь в ловкости: многие ли обратили бы внимание на молча плакавшего Мария? Теперь же он, не произнося ни слова, стал фактическим участником процесса[364]. Но главный свой трюк Антоний приберег для финала: «Уже закончив речь, он вдруг схватил самого Мания Аквилия, вытащил его напоказ и разорвал на нем тунику, чтобы видели судьи и римский народ все рубцы от ран, принятых им прямо в грудь; а сам повел рассказ и о той ране в голову, которую Ак-вилий получил от вражеского вождя. Так и убедил он тех, кому предстояло вынести приговор, что не для того судьба вырвала у вражеских копий человека, который и сам не щадил себя, чтобы здесь на его долю выпала не народная хвала, а жестокость судей» (Cic. Verr. II. 5. 3. Пер. В. Н. Чемберджи). Разумеется, Аквилий был оправдан. Это стало удачей не только для Антония, но и для Мария, который смог уберечь от осуждения своего старинного соратника, а заодно, вероятно, укрепило их союз[365].

Через несколько лет Марий и сам выступил в роли защитника[366]. Некоего Тита Матриния из италийского Сполетия (город в Умбрии) обвинили в незаконном получении гражданства от Мария. Иными словами, он являлся его клиентом, и защитить его было для арпината в известном смысле делом чести. Любопытно, что Цицерон, от которого мы только и знаем об этом процессе, в трактате «Брут», своего рода истории римского красноречия, ни словом не обмолвился о Марии — равно как и о Сулле, считая, очевидно, что виновникам гражданской войны не место в таком сочинении. А вот в рассказе о деле Матриния он не удержался от похвал великому земляку как оратору: «Если подействовало выражение лица Гая Мария, его голос, свойственный полководцу огонь в его глазах, его недавние триумфы, его присутствие, то пусть подействует его авторитет, пусть подействуют его подвиги, память о нем, пусть подействует вечное имя этого храбрейшего и прославленного мужа!» (Balb. 48–49. Пер. В. О. Горенштейна). Это, конечно, более чем скромное описание, но ясно, что произвести на слушателей впечатление победитель при Верцеллах умел, и словам Плутарха о том, будто «в большинстве случаев он терялся и робел перед криками в народном собрании» (Mar. 28. 4), верится с трудом, тем более что каких-либо примеров в доказательство не приводится. Так или иначе, Матриний был оправдан, и арпинат одержал еще одну победу — небольшую, но важную для него.

Наглядной данью уважения к заслугам Мария можно считать изображения на монетах того времени[367]. На квинарии 98 г. мы видим Викторию, увенчивающую трофей, по другую сторону которого сидит связанный пленник; рядом с ним кельтский сигнальный рог (RRC 332), что и позволяет видеть здесь указание на недавние победы Мария[368]. На квинарии 97 г. пленника нет, но вновь появляются Виктория и кельтский рог (RRC 333).

После всего этого не приходится принимать всерьез рассуждения Плутарха, будто, «уступая другим в любезном обхождении и во влиянии на дела государства, Марий жил теперь, пренебрегаемый [всеми], подобный орудию войны во время мира» (Mar. 32. 2)[369]. Конечно, прежним влиянием он уже не обладал (как и любой оставивший консульскую должность), но в популярности шестикратного консула и двукратного триумфатора, победителя грозных германских племен сомневаться не приходится, равно как и в его искусстве умелого обхождения с людьми. По возвращении из Азии он построил себе дом рядом с Форумом (Plut. Mar. 32. 1), как того требовало его положение одного из самых уважаемых лиц в государстве, и что бы ни писал Плутарх, дом этот наверняка был полон желающих увидеть прославленного полководца для каких-то дел или просто из желания выразить ему свое уважение. Подобно многим римским нобилям, Марий приобрел виллу в Кампании, близ Мизен[370]. Правда, Плутарх и здесь не воздерживается от колкостей, замечая, будто это поместье предназначалось «для жизни куда более изнеженной и роскошной, чем подобало человеку, прошедшему столько войн и походов» (Mar. 34. 3). Но каково мерило подобающего?

Тем временем подрастал юный сын Мария, родившийся в 109 г. Отец договорился о его браке с дочерью консула 95 г. Луция Лициния Красса, внучкой консула 117 г. Сцеволы Авгура[371]. Обычно считается, что молодые люди поженились уже в 90-х гг.[372], однако вполне возможно, что тогда состоялась лишь помолвка — брак для мужчины в возрасте 17–18 лет для римлян того времени был делом редким. Но в любом случае это стало еще одним примером по-прежнему немалого влияния победителя при Верцеллах, коль скоро с ним решили породниться столь видные представители римской знати[373].

Вероятно, неплохие отношения были у Мария и с принцепсом сената Марком Скавром. В 100 г. они вместе расправлялись с Сатурнином и его сторонниками, а теперь, похоже, занялись неблаговидными финансовыми операциями — Плиний Старший (XXXVI. 116) называет его укрывателем награбленного у провинциалов для Мария и его сообщников (Mariani sodalicii rapinarum provincialium sinus). О какой провинции идет речь, не говорится. Но, вероятнее всего, подразумевается Азия. Там сбор налогов осуществляли римские откупщики (публиканы), наживавшие на этом огромные барыши, и многие сенаторы через подставных лиц участвовали в столь прибыльных предприятиях. Именно в Азию, как мы помним, Марий ездил в начале 90-х гг., связан с азиатскими делами был и Скавр[374].

Именно с Азией был связана неприятная история, к которой оказался причастен и Марий. В 94 г. Квинт Муций Сцевола Понтифик[375] приехал туда в качестве наместника в ранге проконсула и пробыл там девять месяцев, активно противодействуя злоупотреблениям публиканов. Провинциалы были настолько ему признательны, что учредили игры в его честь, которых не стал отменять даже Митридат Евпатор, когда занял Азию в 89 г. После его отъезда еще несколько месяцев здесь оставался его легат Публий Рутилий Руф, товарищ по оружию, а затем и враг Мария. Он продолжал бороться с произволом откупщиков, чем вызвал их ярость. И если представителя высшей знати Сцеволу тронуть не решились, то Рутилий по возвращении в Рим попал под суд по неожиданному обвинению в вымогательстве. Обвиняемый, приверженец стоической философии, подражая Сократу, вел себя с достоинством, не стал умолять членов всаднического суда о снисхождении, а просто изложил суть дела, был присужден к штрафу, превышавшему размеры его имущества и, не имея возможности его выплатить, уехал в Митилену (позднее он перебрался в Смирну), где провинциалы тепло приняли его и даже, если верить источникам, с лихвой возместили ему конфискованное[376].

Это событие произвело сильное впечатление не только на античных авторов, но и на современных ученых, породив немало спорных суждений. Его рассматривали как громкий скандал, продемонстрировавший утрату сенатом контроля над управлением, и крупную победу публиканов. Провинциалы теперь не могли-де рассчитывать на защиту от их произвола, поскольку судебная комиссия по делам о вымогательствах, где заседали всадники (а откупщики являлись наиболее организованной и сплоченной их частью), непременно осудила бы любого, кто попытался бы защищать провинциалов.

Между тем, судя по источникам, скандалом осуждение Рутилия стало разве что в кругу его явно немногочисленных друзей и сочинениях Цицерона. Действительно ли провинциалы теперь не могли рассчитывать на защиту от произвола публиканов, на основании одного примера судить трудно. Не шла речь и о потере сенатом контроля над управлением, да и о победе откупщиков можно говорить с важными уточнениями[377], но об этом чуть позже.

Нас этот процесс интересует прежде всего потому, что к нему имел отношение Марий. Дион Кассий (fr. 97. 3) утверждает, что он приложил руку к осуждению Рутилия, и тот, не желая находиться в одном городе с таким недостойным человеком, как Марий, без принуждения покинул Рим. Этот малодостоверный сюжет явно навеян легендой об отказе Метелла Нумидийского остаться в Риме, чтобы избавить его от распри. Однако независимо от правдоподобия деталей многие ученые сделали вывод, что не откупщики, а Марий стал одним из главных организаторов процесса, а то и его вдохновителем[378]. Несомненно, у него были основания не любить Рутилия, а если верно предположение, что он занимался финансовыми операциями в Азии, то его причастность к случившемуся практически не вызывает сомнений. Однако странным образом словоохотливый Цицерон, не раз упоминавший процесс Рутилия, ни словом не обмолвился о роли Мария в нем. Вероятно, последний сумел замаскировать ее достаточно тщательно, если мы узнали о ней из одного-единственного, причем весьма позднего источника, каким является Дион Кассий, т. е. почти случайно. Как же ему это удалось? Дело, по-видимому, в том, что осуждения Рутилия хотели слишком многие сенаторы, чтобы Марий явно выделялся на их фоне. Как уже говорилось, очень возможно, что к операциям публиканов в Азии был причастен Марк Скавр. Еще более оснований предполагать это в отношении старого соратника Мария Мания Аквилия. Он был сыном основателя провинции Азия и потому имел там обширные связи, занимался ростовщическими операциями на рубеже 90–80-х гг. и наверняка делал это и раньше. Наконец, знаменитый оратор и консуляр Луций Лициний Красс мог желать осуждения Рутилия из мести его покровителю Сцеволе, который, будучи коллегой Красса по консулату в 95 г., не дал отпраздновать ему триумф[379]. Кого-то из недругов обвиняемого мы, возможно, просто не знаем. В защиту подсудимого не выступил ни один из Метеллов[380]. Таким образом, речь шла о победе не публиканов над сенатом, который будто бы утратил контроль над управлением, а сильной группы сенаторов в союзе с публиканами над более слабой, покусившейся на их доходы, а отчасти и влияние.

Правда, Рутилий мог даже в этой ситуации переломить настроения судей, произнеся хорошо выстроенную эмоциональную речь, но на свою беду он был убежденным противником такого подхода (Cic. De or. I. 227–288) и все свел к сухому изложению фактов[381]. Между тем в Риме, как и в Афинах, считалось, что подсудимый должен был говорить эмоционально[382] и взывать к милосердию судей, обратное же воспринималось как неуважение к ним.

Таким образом, осуждение Рутилия вряд ли вызвало в римских «верхах» крупный скандал[383], на фоне которого могла бы пострадать репутация Мария как причастного к осуждению его бывшего товарища по оружию. Скорее, напротив, он укрепил отношения со многими влиятельными сенаторами, занимавшими сходную с ним позицию.

Между тем сравнительно спокойные 90-е годы подходили к концу.