Гай Марий. Меч Рима

От триумфа к бегству

Марий был явно возмущен своим отстранением — например, его бывший подчиненный, а ныне легат консула 90 г. Луция Юлия Цезаря Сулла сохранил свой статус и на 89 г., продолжая успешно сражаться с врагом. Он одержал несколько побед над самнитами и овладел одной из столиц повстанцев Бовианом. Марию же не только не дали возможности и дальше сражаться с италийцами — недоброжелатели издевательски предлагали ему отправиться «в Байи горячими ваннами лечить тело, изнуренное, как он сам говорил, старостью и ревматизмом. (…) Тем не менее Марий, из честолюбия упрямо не желая признавать себя старым и слабым, ежедневно приходил на [Марсово] поле и упражнялся вместе с юношами, показывая, как легко он владеет оружием и как крепко сидит в седле» (Plut. Mar. 34. 2 и 5).

Между тем сгустились тучи на Востоке. Правитель Понта, царства на севере Малой Азии, Митридат VI Евпатор давно вызывал недовольство сената, который стал натравливать на него соседей — царей Вифинии, Каппадокии и других. Это и понятно — Митридат с каждым днем становился все сильнее, а от сильных соседей римляне отвыкли. В итоге понтийский монарх, до поры до времени терпевший такое положение дел, в один прекрасный момент счел, что пора положить конец этому, благо грозные римляне занимались той порой истреблением собственных сил в Италии. Он захватил Каппадокию, разгромил войска вифинского царя Никомеда III и римский отряд старого соратника Мария консуляра Мания Аквилия. Римский проконсул Квинт Оппий укрылся в Лаодикее, но его выдали местные жители. Войска Митридата вступили в пределы римской провинции Азия. В ее главном городе, Эфесе, царь издал знаменитый указ об истреблении всех одетых в тогу (togati), т. е. и римлян, и италийцев, также ее носивших. И хотя грандиозные цифры жертв этого распоряжения[424] являются очевидным и грубым преувеличением, убийство даже нескольких тысяч римлян их сограждане, разумеется, восприняли как чудовищное злодеяние. Сенаторов же должна была особенно возмутить жестокая казнь консуляра Мания Аквилия (по преданию, в насмешку над алчностью римлян ему залили глотку расплавленным золотом), т. е. человека из самого высшего слоя.

Но дело не ограничивалось убийствами togati. Из-за перехода Азии под власть понтийского царя закончились крахом финансовые операции римских публиканов, ссужавших под немалые проценты деньги малоазийским городам. Это нанесло тяжелый удар по римской финансовой системе, и без того страшно пострадавшей от Союзнической войны; такого финансового кризиса Рим не знал со времен Второй Пунической войны. Кроме того, вместе с откупщиками наверняка понесли немалые убытки сенаторы, участвовавшие в их предприятиях. Все это требовало скорейшего вмешательства центра в дела на Востоке, конкретно — отправки мощной армии во главе с консулом. Диодор (XXXVII. 2. 12) уверяет, будто Марий выдвинул свою кандидатуру на выборах, однако это явное недоразумение: вторичное избрание в консулы запрещалось, а сенат, вне всяких сомнений, не дал бы ему освобождения от действия этого запрета. Кроме того, во время выборов 89 г. произошло столкновение плебейских трибунов Публия Сульпиция и Публия Антистия с Гаем Юлием Цезарем Страбоном, пытавшимся стать консулом, не быв прежде претором, чего требовал закон Виллия. И составитель выписок из Диодора, в которых и дошел этот фрагмент, мог решить так: в следующем году Сульпиций добьется командования в войне против Митридата для Мария (см. ниже), так же и сейчас он мешал Цезарю Страбону, чтобы помочь стать консулом и затем получить назначение на войну в Азии арпинату. Стало быть, последний сам стремился в том году стать консулом[425].

Высшую должность заняли в итоге Луций Корнелий Сулла и Квинт Помпей Руф. Они стали не просто коллегами, но и союзниками. Сын второго женился на дочери первого. Сулла же, разведясь с Клелией, взял в супруги Цецилию Метеллу — двоюродную сестру Метелла Пия, сына Метелла Нумидийского. Это, несомненно, означало союз с Метеллами[426]. Счел ли Марий случившееся враждебным шагом со стороны бывшего подчиненного? Стоит учесть, что Метелла была вдовой Марка Скавра, с которым арпинат успешно сотрудничал, да и брак с нею еще не означал автоматически политического альянса с Метеллами. Но вряд ли родство с сыном Метелла Нумидийского не изменило отношения Мария к Сулле. Последний если и не стал врагом в глазах арпината, то уж наверняка перестал быть ему другом. И очень скоро это дало о себе знать.

Неудивительно, что именно Сулле, герою Союзнической войны, победителю самнитов, поручили командование армией на Востоке[427]. Он готовился к походу, который должен был стать венцом его карьеры. Однако вскоре произошли события, изменившие ход римской истории: упоминавшийся выше плебейский трибун Публий Сульпиций внес предложения о возвращении изгнанников, а также о распределении по всем трибам вольноотпущенников и получивших гражданство италийцев[428].

Следует отметить, что Сульпиций был выдающимся мастером красноречия, недаром Цицерон сделал одним из участников диалога «Об ораторе».

Неудивительно, что он много выступал на сходках, убеждая граждан поддержать его (Cic. Brut. 106). Казалось, все шло хорошо, сенаторы недовольства не выражали, консул Помпей Руф был его другом, что позволяло рассчитывать на его поддержку (Cic. Amic. 2). Однако произошло неожиданное: оба консула, хотя Сульпиций своим противодействием Цезарю Страбону и помог им добиться высшей должности, выступили против. Очевидно, Сулла и Помпей Руф решили, что италийцам сделано достаточно уступок, чтобы идти на еще одну — первоначально предполагалось распределить новых граждан по 8 трибам из 31[429], т. е. повлиять на голосование они не могли, теперь же они получали такую возможность. Не исключено, что попутно предполагались и еще какие-то уступки, о которых источники не сообщают. Так или иначе, консулы выступили против.

Нет сведений, собирали ли они сходки, чтобы объяснить гражданам свою позицию. Но мы узнаем, что на улицах Рима разгорелись схватки между сторонниками Сульпиция с одной стороны и консулов — с другой (App. BC. I. 55. 244). Не указывается, кто их начал, но еще с XIX в. виновником беспорядков зачастую считается Сульпиций[430]. Однако куда вероятнее обратное — трибун как прекрасный оратор вряд ли нуждался в таких методах, а вот консулы, опасавшиеся его воздействия на сограждан, были в них весьма заинтересованы. Но, судя по всему, добиться своего им не удалось, и тогда они — если верить Аппиану (loc. cit.), под предлогом опасения беспорядков — объявили неприсутственные дни, когда останавливалась вся общественная жизнь.

Сульпиций оказался в тупике. Заставить консулов снять запрет он не мог. И Плутарх (Mar. Sulla. 8. 1), и Аппиан (BC. I. 55. 242) уверяют, будто трибун заранее договорился с жаждавшим славы Марием[431], однако куда вероятнее, что это произошло только сейчас, ему понадобилась помощь полководца[432]. В чем же она состояла? Вот как описывает дальнейшие события Аппиан:

«Сульпиций, однако, не дождавшись окончания неприсутственных дней, приказал своим сторонникам явиться на форум со спрятанными кинжалами и пустить их в дело, когда придет надобность, причем, если будет нужно, не давать пощады и консулам. Когда все было готово, Сульпиций заявил протест против объявления неприсутственных дней как противозаконного и требовал, чтобы консулы Корнелий Сулла и Квинт Помпей немедленно же отменили их и чтобы обсуждение законопроекта поставлено было в порядок дня. Поднялся шум. Подготовленные Сульпицием люди обнажили кинжалы и стали грозить убить сопротивлявшихся консулов, пока Помпею не удалось тайно убежать, а Сулла удалился, как бы собираясь обсудить [создавшееся положение]. В это время сторонники Сульпиция убили сына Помпея, приходившегося свойственником Суллы, за то, что он в своей речи говорил слишком свободно. Сулла вернулся и отменил неприсутственные дни. Сам он спешил в Капую к стоявшему там войску, чтобы оттуда переправиться в Малую Азию на войну против Митридата» (BC. I. 56).

Плутарх сообщает важную подробность: Сулла не просто «удалился», а скрылся в доме Мария, после посещения которого и отменил неприсутственные дни. По его собственным словам, его отвели туда силой, по другой же версии, он вбежал туда сам (Plut. Mar. 35. 2–4; Sulla. 7. 7). Естественно, он не мог признать, что укрылся в доме своего будто бы давнего врага — куда вероятнее, что Сулла отправился туда, считая его своим другом[433]. О чем они говорили, неизвестно. Но весьма вероятно, что Марий «по-дружески» объяснил бывшему подчиненному, что может, конечно, укрывать его у себя сколь угодно долго, но не сидеть же у него консулу бесконечно, и если он выйдет, то опять подвергнется опасности. Так не лучше ли отменить неприсутственные дни, которые к тому же наверняка раздражали и влиятельных людей, если учесть, что среди прочего были закрыты и суды?

Но вряд ли роль Мария свелась к такому «изящному» шантажу, если он вообще что-то подобное говорил Сулле[434]. Весьма вероятно, что он предоставил Сульпицию своих ветеранов[435]. Однако за услугу пришлось платить, и он наряду с прежними своими проектами поставил на голосование предложение о передаче руководства армией на Востоке Марию и наделения его, частного лица, проконсульскими полномочиями. Закон этого не запрещал, но последние известные нам такого рода назначения относятся к началу II в.[436], тем более что для этого не лишали командования действующего консула. Кроме того, передача провинции еще до того, как получивший ее уехал туда, являло собой случай в высшей степени необычный[437]. Впрочем, арпинату было не впервой принимать власть в нарушение устоявшегося порядка, да и нет сведений, чтобы у сенаторов это вызвало возмущение[438]. Комиции проголосовали как за этот, так и другие законопроекты Сульпиция[439].

Марий мог торжествовать — наконец-то он мог возродить свою былую славу, увенчав себя новыми лаврами в войне на Востоке. Это стало бы более чем достойным завершением карьеры полководца. Но то, что получилось с Метеллом Нумидийским, на сей раз привело к совсем иным последствиям — Сулла оказался совсем иным человеком, нежели Метелл, да и армия его стояла гораздо ближе к Риму, чем легионы Метелла, а воины оказались куда более преданы ему, чем то допускали обычаи res publica.

Когда Сулла узнал, что его лишили командования, то созвал воинов на сходку и произнес перед ними речь явно подстрекательского характера, дав понять, что они теперь могут лишиться добычи и славы — ведь Марий наверняка заменит их своими ветеранами. Результаты не заставили себя ждать: когда из Рима прибыли двое военных трибунов, чтобы принять войско от Суллы (т. е. ни о какой замене его ветеранов мариевыми речь не шла!), солдаты побили их камнями[440]. Они сами призвали Суллу идти в поход на Рим — явно в соответствии с его желаниями. Марш на Рим, а вместе с ним и гражданская война, начался (Plut. Sulla. 9. 1–9; App. BC. I. 57. 250–253).

Вот что пишет о дальнейших событиях Плутарх: «Приверженцы Мария в Риме со своей стороны принялись избивать друзей Суллы и грабить их имущество. Появились изгнанники и беглецы: одни пробирались в Город из лагеря, другие из Города в лагерь. Сенат, который уже не был свободен в своих решениях, но руководился предписаниями Мария и Сульпиция, узнав, что Сулла идет на Город, послал двух преторов, Брута и Сервилия, чтобы те запретили ему двигаться дальше» (Sulla. 9. 1–3).

Источник Плутарха (вполне возможно, мемуары Суллы) пытается, во-первых, создать впечатление, будто Марий и Сульпиций осуществляли над Городом тираническую власть, во-вторых, что у мятежного консула было много сторонников в Риме и, в-третьих, что узурпаторы проявили в отношении их зверскую жестокость, чем оправдывался последующий сулланский террор. Между тем ни о каких «друзьях» (т. е. политических приверженцах) Суллы сведений в источниках нет, ни одного имени не названо, и сообщение об их убийствах[441] более чем сомнительно[442]. Ничто не подтверждает и контроля Мария и Сульпиция над сенатом, но подобные заявления позволяли Сулле оправдать свое неподчинение ему как в 88 г., так и в 87–82 гг.

А вот что вполне достоверно, так это упоминание о бежавших из лагеря консула в Город. Аппиан сообщает, что Суллу покинули все командиры (άρχοντες τού στρατού)[443], кроме квестора — видимо, его верного друга Луция Лициния Лукулла[444].

Итак, преторы прибыли в лагерь Суллы. Он объявил им, что идет на Город, чтобы избавить его от «тиранов» (App. ВС. I. 57. 253). В лучшем случае они предложили Сулле прекратить движение на Рим, просто обещая во всем разобраться, т. е. не обещая ничего конкретного. В ответ воины сорвали с магистратов тоги, изломали розги их ликторов, осыпали оскорблениями и выгнали из лагеря (Plut. Sulla. 9. 4).

В Риме встревожились не на шутку. Не исключено, что именно тогда Марк Антоний Оратор призвал Мария и Суллу сложить оружие (Bern. Schol. ad Luc. II. 121, p. 57 U). Вряд ли Марий с его не слишком многочисленными ветеранами отказывался сделать это, но оставалось еще уговорить Суллу. К нему решили отправить новое посольство[445].

Консул вновь заявил, что желает освободить Город от власти тиранов — то, что его обращение с преторами само было проявлением тирании, Суллу, разумеется, не волновало. Он выдвинул условие компромисса: пусть сенат соберется на Марсовом поле и в его заседании примут участие Марий и Сульпиций, а Сулла подчинится его решению (App. ВС. I. 57. 254). Напомним, что Марсово поле находилось за пределами померия, т. е. там, где консул мог не распускать армию и тем оказывать давление на сенат, не говоря уже о возможности расправиться с Марием и Сульпицием. Неудивительно, что соглашения добиться не удалось. Если верить Аппиану (ВС. I. 57. 255), к Сулле явилось и третье посольство (также безрезультатно), после чего к нему присоединился скрывавшийся до той поры его коллега Помпей Руф.

Последнее посольство из Рима просило консулов прекратить продвижение войск, обещая, что «сенат восстановит справедливость, приняв соответствующие решения» (Plut. Sulla 9. 9). Сулла обещал остановить армию, однако после ухода послов продолжил марш — по словам Аппиана (BC. I. 57. 255–256), Марий и Сульпиций лишь пытались выиграть время для подготовки к обороне, чего Сулла не хотел им позволить. Его нисколько не беспокоило, что он тем самым открыто обманул сенат, но мы уже знаем, что консул изображал дело так, будто сенаторы несвободны в своих решениях, а обмануть их истинных «хозяев», «узурпаторов» Мария и Сульпиция, было в его глазах не более чем военной хитростью.

Это, конечно, не значит, что Марий не пытался организовать оборону Города. Однако силы были слишком неравны, и когда мятежные легионы начали штурм Города, то стали занимать ключевые позиции одну за другой. Правда, когда помощники Суллы Гай Муммий и Минуций Басил овладели Эсквилинскими воротами, люди Мария потеснили их, но подоспевший с подкреплениями Сулла пригрозил сжечь близлежащие дома. Так описывает эти события Плутарх (Sulla. 9. 12). Аппиан же пишет, что Сулла сломил сопротивление врагов в неизвестном месте, а лишь потом столкнулся с Марием и Сульпицием на Эсквилинском форуме[446], отправив часть сил в обход по Субурранской улице. Люди Мария будто бы сражались плохо из-за боязни окружения и отошли к храму Земли (Tellus). Марий и Сульпиций «стали созывать на бой всех прочих граждан […], обещали свободу рабам, если они примут участие в бою[447]. Когда ни один человек к ним не явился, они все в отчаянии тотчас же бежали из Города и вместе с ними же из числа знати те, которые действовали заодно с ними» (Арр. BC. I. 58. 260–263). Флор и Орозий также сообщают о боях на Капитолии, откуда марианцев быстро выбили (Flor. III. 21. 7; Oros. V. 19. 5). Это и немудрено — как показывает судьба Сатурнина, оборона Капитолия не сулила его защитникам ничего хорошего, и они почли за благо отступить. Сулла вывел войско на Священную улицу, принародно наказал (очевидно, смертью) попавшихся ему мародеров, а затем расставил караулы (Арр. BC. I. 59. 264). Город оказался в его руках. Мечты Мария о новой славе обернулись катастрофой. Ему, Сульпицию и их сторонникам оставалось искать спасения в бегстве.