Гай Марий. Меч Рима

Нумидия. Первый консулат

Между тем тучи над Республикой сгущались. В 114 г., пока Марий побеждал лузитан в Дальней Испании, скордиски разбили в Македонии консула Гая Порция Катона. В 113 г. консул Гней Папирий Карбон попытался остановить германские племена кимвров и тевтонов, грабивших римских союзников, но был разгромлен тевтонами в битве при Норее, что в нынешней Каринтии. Это положило начало долгой и тяжелой войне, о которой еще пойдет речь и которая сыграет огромную роль в жизни Мария.

В этих условиях возник и еще один конфликт. В 118 г. умер Миципса, царь Нумидии, граничившей с римской провинцией Африка. Он был сыном могущественного Массиниссы, которого возвел на трон сам победитель Ганнибала Сципион Африканский за помощь в борьбе с карфагенянами. Массинисса прожил долгую жизнь (как считают, примерно 90 лет) и значительно расширил свои владения. Их унаследовали трое сыновей, Миципса, Гулусса и Мастанабал; младшие братья умерли от болезни или от яда, и Миципсе досталась вся нумидийская держава. Однако в 118 г. наступил и его черед покидать этот мир, и он поделил свои владения между сыновьями Адгербалом, Гиемпсалом и племянником Югуртой, сыном Мастанабала — тем самым, который под командованием Сципиона Эмилиана сражался под Нуманцией. Риму, естественно, было на руку раздробление столь мощного царства, однако Югурта вскоре расправился с Гиемпсалом. Очевидно, последний не являлся другом и союзником римского народа, иначе его убийство не сошло бы с рук Югурте. Но из Рима приехала сенатская комиссия во главе с палачом гракханцев Опимием, заново поделившая Нумидию. Адгербалу досталась более развитая часть с богатыми городами, гаванями и столицей Циртой (ныне Константина), тогда как Югурте — достаточно бедные западные области. Последний, понятно, не успокоился. Вскоре он напал на Адгербала, друга и союзника римского народа, и осадил Цирту. В Нумидию приехало сначала одно посольство, а затем другое, уже во главе с самим принцепсом сената Марком Скавром. Но ни то, ни другое не добилось снятия осады с Цирты. Почему Югурта так поступил? Надо полагать, он не опасался военного вмешательства Рима, которому и так хватало забот с фракийцами и особенно германцами, а также рассчитывал на свои давние связи с нобилями. В конце концов его войска овладели Циртой и убили не только Адгербала и многих его людей, но и италийских купцов, участвовавших в обороне города.

На сей раз в Риме начался скандал — Югурта не только проигнорировал требования сената, но и расправился с другом и союзником римского народа Адгербалом. Судя по всему, многие влиятельные сенаторы отнюдь не горели желанием воевать ради престижа Рима с Югуртой, верно служившим Риму во время Нумантинской войны и щедро платившим многим из них, тем более что к этому не располагала внешнеполитическая обстановка. Однако сторонники решительных мер взяли верх, и в конце концов сенат объявил Югурте войну. Тот прислал в Рим послов, чтобы все уладить, но от него потребовали deditio — полной и безоговорочной капитуляции. Конечно, это не обязательно означало полную катастрофу, сенат мог продиктовать и вполне сносные условия, но Югурта не решился на риск. Все его расчеты на мирный исход рухнули, оставалось воевать.

В Африке высадились легионы Луция Кальпурния Бестии. Он быстро принудил царя к капитуляции. Ее условия оказались вполне сносными — контрибуция и выдача 30 боевых слонов, множества скота и лошадей. В Риме такой мир вызвал возмущение. Плебейский трибун Гай Меммий на сходках требовал покарать «изменников», «продавшихся» Югурте. Царю предложили явиться в Рим, обещая неприкосновенность, и назвать имена тех, кому он давал взятки. Югурта прибыл в Город — скорее всего имея главной целью неофициальные переговоры с влиятельными сенаторами и вообще зондирование ситуации. Разумеется, никого из мздоимцев он не назвал, но зато организовал убийство своего двоюродного брата Массивы, сына Гулуссы, которому римляне вполне могли передать власть над Нумидией, и скрылся. Перед бегством он будто бы произнес: «Продажный город! Ты погибнешь, как только найдется покупатель!» (Sall. Iug. 35. 10; Liv. Per. 64; Flor. III. 1. 18).

Конечно, взятки Югурта давал, и небезуспешно, коль скоро его не схватили по приезде в Рим (при желании найти предлог было бы нетрудно). Но то, что он за мзду побуждал римские посольства, приезжавшие в Нумидию, соблюдать его интересы, мало похоже на правду. Комиссия Опимия передала ему более бедную часть Нумидии, и позднейшие рассуждения (Sall. Iug. 16. 3–5), будто царя устраивала именно она, ибо там жили отличные воины (viri — «мужи»), всерьез воспринимать не приходится[54]. Посольства же, прибывшие с требованием снять осаду Цирты, ничего не добились не потому, что приняли сторону Югурты за взятки, а просто из-за отсутствия у них средств давления[55]. Можно, конечно, удивляться, почему вместо второго посольства под Цирту не отправили несколько легионов, однако стоит вспомнить о войнах с фракийцами, лузитанами, германцами, которые в то время вел Рим. В этих условиях сенаторам стоило крепко подумать. стоит ли ввязываться еще и в войну в Африке[56].

В 110 г. в Нумидию прибыл консул Спурий По-стумий Альбин. Однако Югурта, отличный военачальник, которого к тому же поддерживали местные жители, успешно сопротивлялся. В конце концов Альбин уехал в Рим для проведения ко-миций, оставив вместо себя брата Авла. Тот потерпел поражение при Сутуле и подписал мир, по которому обещал покинуть Нумидию в течение 10 дней. Сенат не признал и этот договор и продолжил войну, а плебейский трибун Гай Мамилий Лиметан провел закон о создании судебной комиссии для расследования дел тех, кого подозревали в получении взяток от Югурты. В результате были осуждены или во избежание этого ушли в изгнание Луций Опимий, Кальпурний Бестия, Спурий Постумий и другие нобили, хотя доказательства их вины отсутствовали; Опимию при этом явно припомнили кровавую расправу с гракханцами.

В Нумидию же был направлен новый командующий — консул Квинт Цецилий Метелл, последний из представителей своего рода, добившийся этой должности во II в. Античные авторы расхваливали его как выдающегося полководца и замечательного человека. Саллюстий особенно подчеркивал его неподкупность, поскольку причиной прежних неудач считал прежде всего алчность римских военачальников (lug. 43. 5; 46. 1). В действительности, вероятно, дело было в другом — ни Кальпурний Бестия, ни Спурий Постумий не чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы начать долгую, изнурительную войну, без которой полного разгрома Югурты добиться не удалось бы. К тому же, если верить Саллюстию (lug. 39. 2–4), один из плебейских трибунов мешал Постумию вывезти в Африку подкрепления, между тем без этого вести ту войну, которой от него ждали, было невозможно. Когда же это начал делать Метелл, ему никто не препятствовал. Саллюстий уверяет, будто консул набирал новых воинов, поскольку невысоко ставил солдат Постумия (lug. 43. 3), но прежде всего, конечно, для увеличения численности армии[57].

Вместе с консулом в Африку отправились и его легаты, обычно их было пять. Мы знаем имена двух из них — Публия Рутилия Руфа и Гая Мария, вместе служивших под Нуманцией при Сципионе Эмилиане. Историки немало спорили: почему Метелл взял помощником арпината, который за десять лет до этого так «нелояльно» повел себя по отношению к другому представителю его семейства? Указывалось, что «в жесткой игре политиков нет места непреклонной гордыне и благородной мести. Метеллы, успокоенные поведением Мария в последнее время, решили простить своего старого клиента», тем более что Квинт Метелл нуждался в способном командире, показавшем себя в борьбе с герильей в Дальней Испании[58]. Предлагалось и более экзотическое объяснение: пострадавшие от действий Югурты римские предприниматели требовали защиты своих интересов, и Метелл, чтобы продемонстрировать внимание к их нуждам, взял с собой Мария, занимавшего видное место среди публиканов[59].

Прежде всего напомним, что если Марий и был клиентом Метеллов, то явно лишь некоторых из них, да и неизвестно, поддерживал ли он с ними клиентские связи в последние годы. Кроме того, ни Цицерон, ни Саллюстий не называют его клиентом консула 109 г., а самого консула — патроном арпината. Рассуждения о желании Метелла задобрить римских дельцов и вовсе не более чем умозрительная конструкция. Так что из всего сказанного остановимся на одном: Метелл нуждался в толковом помощнике, об остальном можно только гадать.

Прибыв в Африку, консул занялся укреплением дисциплины в армии, но при этом, как пишет Саллюстий (lug. 45. 1), находил «разумную середину между потаканием и суровостью (tanta temperantia inter ambitionem saevitiamque)». «Он каждый день менял место лагеря, двигаясь в разных направлениях, ограждал лагерь валом и рвом, словно враг был близко, выставлял ночных часовых, одного близко от другого, и сам проверял их вместе с легатами; в походе находился то в передних, то в задних рядах, часто в середине, следя за тем, чтобы никто не выходил из строя, чтобы солдаты шли сомкнутыми рядами за знаменами и чтобы каждый нес пищу и оружие. Так, не столько наказывая солдат, сколько удерживая их от проступков, он быстро укрепил в них воинский дух» (Sall. lug. 45. 2–3)[60].

И Марий, и Рутилий, видевшие, как наводил в армии порядок Сципион, наверняка оказались Метеллу теперь особенно полезны. Плутарх так пишет об обращении арпината с воинами: «Марий не избегал больших трудов и не пренебрегал малыми; он превосходил равных себе благоразумием и предусмотрительностью […], а воздержностью и выносливостью не уступал простым воинам, чем и снискал себе их расположение. Вероятно, лучшее облегчение тягот для человека видеть, как другой переносит те же тяготы добровольно: тогда принуждение словно исчезает. А для римских солдат самое приятное — видеть, как полководец у них на глазах ест тот же хлеб и спит на простой подстилке или с ними вместе копает ров и ставит частокол» (Mar. 7. 3–4). Диодор пошел еще дальше: воины будто бы настолько полюбили Мария, что при нем сражались отменно и практически всегда побеждали, а вот при других легатах могли опустить руки в самый ответственный момент (XXXIV. 38. 2). Это, как мы увидим, отнюдь не так, но показывает, сколь велика была популярность Мария в армии.

Метелл действовал весьма умело, сохраняя бдительность даже там, где жители изъявляли покорность, и проводя тщательную разведку местности во избежание засад. Саллюстий постоянно пишет о коварстве (perfidia) и лживости (dolus) нумидийцев, которые, разумеется, считали римлян захватчиками, а притворное подчинение им с последующими внезапными нападениями — нормальной военной хитростью. Попытки Югурты вести переговоры с Метеллом ни к чему не привели (Sall. Iug. 46).

Вскоре между римлянами и нумидийцами произошло сражение на реке Мутуле (местоположение ее вызывает споры). Оно было весьма ожесточенным и, если верить Саллюстию, довольно беспорядочным: всадники Югурты изматывали римских воинов постоянными атаками, забрасывая их стрелами и дротиками издалека и ловко уходя от контрударов. В конце концов Метелл будто бы обратил врага в бегство, но это могло быть просто все тем же выходом из-под удара. Не удалось нумидийцам отбросить и ту часть армии, которой командовал Рутилий — она закрепилась на берегах реки (видимо, чтобы иметь доступ к надежному источнику воды). В конце концов Метелл и Рутилий соединились, чтобы отпраздновать победу (Sall. Iug. 48–53). Но успех был довольно скромным[61] — все свелось к отражению атак врага, который сохранил свои главные силы. Саллюстий сам признает, что Югурта как полководец не уступал Метеллу (lug. 52. 1). Последний, конечно, сообщил в Рим о победе. Так, видимо, решили и некоторые нумидийцы — на сторону римлян перешел город Сикка (ibid. 56. 3). Но конец войны был по-прежнему далеко.

А что же Марий? О нем говорится лишь, что его поставили позади первых рядов, т. е. гастатов (Sall. lug. 50. 2). Вполне вероятно, что битва была известна Саллюстию по мемуарам Рутилия, впоследствии, как мы увидим, ставшего врагом Мария, и от него рассказа о подвигах арпината ждать не приходилось[62]. Однако и ничего дурного о его действиях не сообщается. Между тем для успеха зачастую нужны не какие-то блестящие маневры и яркие поступки, а незаметная глазу организация боя — вовремя перебросить подкрепление на угрожаемый участок, заменить измотанных воинов свежими, назначить подходящего человека вместо выбывшего или не справившегося, подбодрить солдат. И в том, что армия Метелла выдержала атаки врага, можно не сомневаться, есть немалая заслуга Мария.

Неудивительно, что выступив в поход в следующем году, Метелл[63] назначил арпината начальником над второй колонной (первую он повел сам). Началась война на уничтожение — римляне выжигали все вокруг, Югурта же нападал на отдельные отряды и отравлял источники. Наконец Метелл осадил Заму, которую не стоит путать с местом разгрома Ганнибала Сципионом в 202 г. Марию же он поручил отправиться за зерном в недавно захваченную Сикку. Подоспевший Югурта стал призывать жителей Сикки напасть на Мария с тыла, но тот вывел войска из города и отбросил неприятеля (Sall. Iug. 55–56). Обоз с хлебом, надо думать, благополучно прибыл в лагерь Метелла.

Под Замой шел ожесточенный бой, и в какой-то момент Югурта нанес удар по римскому лагерю. Часовые прозевали врага, и он ворвался туда. Если бы они овладели лагерем, это не только принесло бы римлянам немало бед, но и стало бы позором для них. Саллюстий весьма эмоционально описывает дальнейшее: Метелл «тут же посылает к лагерю всю конницу, а затем, не медля, Гая Мария с когортами союзников и со слезами на глазах заклинает его их дружбой и благополучием государства не допустить, чтобы пятно позора легло на победоносное войско и чтобы враги ушли безнаказанно. Марий быстро выполнил приказ», враг был отброшен (lug. 58. 5–6).

Однако следующий батальный эпизод с участием арпината закончился не столь успешно. Во время боя у стен Замы он, если верить Саллюстию, ослабил натиск, чтобы усыпить бдительность нумидийцев, находившихся на стене и следивших за боем, а затем неожиданно атаковал врага. Его воины уже забрались на стену и стали захватывать ее гребень, но тут под ними начали одна за другой обламываться лестницы. Штурм провалился. Метелл, очевидно, осознал, что взять город пока не удастся, снял осаду и отвел войска на зимние квартиры (Sall. Iug. 60–61).

Тем не менее Югурта, видимо, понимал, что войны ему не выиграть, поэтому вступил в переговоры с римлянами и даже изъявил готовность сдаться. Метелл потребовал заплатить 200 тысяч фунтов серебра, сдать несколько городов, выдать слонов, множество лошадей, оружия, а также перебежчиков; Саллюстий благоразумно умалчивает об их судьбе, а между тем «одним Метелл отрубил руки, других же закопал в землю до живота и, велев поражать стрелами или дротиками, сжег их живыми» (App. Num. 3; Dio Cass. Fr. 89. 1). Когда царю велели явиться в городок Тисидий и ждать дальнейших распоряжений, он заподозрил, что теперь от него потребуют отдаться в руки римлян или просто схватят без лишних слов. Боевые действия возобновились (Sall. Iug. 61–62).

Новый удар со стороны нумидийцев не заставил себя ждать. Жители города Вага восстали против римлян и перебили весь гарнизон, а также, вероятно, римских и италийских купцов. Однако уже через два дня Метелл отбил город. Впереди он пустил конницу из местных жителей, и обитатели Ваги, приняв их за людей Югурты, открыли им ворота. Город подвергся разорению (Sall. Iug. 69. 1–3). Членов городского совета Метелл приказал казнить за измену (App. Num. 3).

Однако такая участь постигла не только их. После расправы с ними состоялся суд над командиром гарнизона Ваги Титом Турпилием Силаном — единственным римлянином, кого не тронули ну-мидийцы во время восстания. Суровый моралист Саллюстий называет его человеком «подлым и опозоренным (improbus intestabilisque)», поскольку Турпилий «бежал» от врага. Преданный Метеллом суду, тот «не смог оправдаться, был осужден, высечен и казнен — ведь он был только гражданином из Лация» (Iug. 67. 3; 69. 4)[64].

Иначе изображает дело Плутарх. По его словам, жители Ваги пощадили Турпилия за доброе отношение к ним. Римляне обвинили его в измене, хотя он был виноват лишь в беспечности, которая и позволила повстанцам добиться успеха. На суде будто бы именно Марий настроил судей против несчастного и вынудил этим Метелла приговорить Турпилия к смерти, хотя тот был клиентом или го-степриимцем командующего. «Спустя некоторое время выяснилось, что обвинение было ложным, и все горевали с удрученным Метеллом — все, кроме Мария, который, не стыдясь, говорил повсюду, что это дело его рук и что так он воздвиг на Метелла демона, мстящего за убийство друга» (Mar. 8. 1–5).

Всерьез рассказ Плутарха воспринимать не приходится: из вражды к Метеллу он будто бы не только погубил невиновного, но еще и не стеснялся этим хвастаться! Если первое теоретически возможно, то второе исключено в принципе, ибо Марий не мог не понимать, что такие не в меру откровенные заявления очень дурно скажутся на его репутации. Да и сомнительно, что судьи стали бы вынуждать Метелла казнить своего клиента или гостеприимца. И уж вовсе озадачивает сообщение о том, будто вскоре выяснилась невиновность Турпилия — каким образом[65]? Вполне вероятно, что преступное небрежение, которое привело к гибели множества римлян и италийцев, могло риторически приравниваться к измене, и вряд ли мнение судей изменилось в дальнейшем. А вот если предположить, что Плутарх воспользовался здесь враждебными Марию источниками, например мемуарами все того же Рутилия Руфа[66], то все становится понятно.

И вот здесь мы подходим к весьма важному сюжету — вражде Мария и Метелла. У Саллюстия и Плутарха он изложен по-разному. Саллюстий пишет, что незадолго до описываемых событий Марий приносил жертвы в Утике, и гаруспик предсказал ему во всем удачу: «Пусть он совершает то, что задумал, полагаясь на богов, пусть возможно чаще испытывает судьбу, и все окончится благополучно». Тогда Марий обратился к Метеллу с просьбой отпустить его в Рим для участия в консульских выборах, но проконсул ответил, что нельзя всем желать всего, арпинат и так многого достиг, но тот настаивал, и тогда командующий насмешливо заметил, что Марию не поздно будет добиваться консулата с его, Метелла, сыном, которому было тогда 20 лет (т. е. через 22 года, когда тот достигнет положенного законом возраста!)[67]. Тогда Марий будто бы ослабил дисциплину во вверенных ему частях, чтобы угодить воинам, перед римскими купцами в Утике хвастал, будто за несколько дней закончит войну, если его сделают консулом и поручат командование, побуждал воинов и коммерсантов в письмах порицать Метелла и агитировать за избрание его, Мария, консулом. Кроме того, арпинат обещал внуку Массиниссы Гауде, который, как считали, не совсем в своем уме, что сделает его царем Нумидии в случае гибели Югурты, Метелл же с Гаудой обращался не слишком уважительно, поскольку сенат не признал последнего царем Нумидии. В конце концов проконсул отпустил Мария в Рим, не видя смысла в его дальнейшем пребывании при армии (Sall. Iug. 64–65; 73. 2)[68].

У Плутарха несколько иная картина. Марий, деливший с воинами их труды и заботы, «быстро стал любимцем войска и наполнил всю Африку, а затем и весь Рим славой своего имени, ибо все писали из лагеря домой, что не будет ни конца, ни предела войне с варварами, пока Гая Мария не изберут консулом. Все это явно раздражало Метелла». И вот тогда-то Марий будто бы и добился казни Турпилия, похваляясь, что навлек на проконсула гнев «демона, мстящего за убийство друга». «С тех пор они враждовали открыто, и рассказывают, что однажды Метелл язвительно сказал Марию: «Так, значит, ты, милейший, собираешься покинуть нас и плыть домой домогаться консульства? А не хочешь ли стать консулом в один год вот с этим моим сыном?»» В Рим он отпустил его только за 12 дней[69] до консульских выборов (Mar. 7–8).

Таким образом, Марий погубил Турпилия только за то, что Метелла раздражала слава арпината. С другой стороны, не говорится, что Марий ослаблял дисциплину среди воинов ради популярности у них. Но не вызывает сомнений, что в целом и это глубоко враждебная Марию версия. У Саллюстия же все начинается с пророчества гаруспика. Оно побуждает арпината добиваться консульства, а в ответ — оскорбительное предложение подождать еще лет двадцать, и только после этого начинает вести себя неподобающе. В основе этого рассказа, несомненно, благосклонная к Марию традиция[70], другое дело, что Саллюстий придал ей свое видение — в его глазах опираться на предсказание жреца, а не на собственную доблесть, virtus, недостойно истинного римлянина (vir bonus). Поэтому-то Марий и начинает вести себя у него неподобающим образом.

Но что же произошло на самом деле? Обычно ученые не ставят под сомнение вражду Метелла и Мария до отъезда последнего в Рим. Однако трудно себе представить, чтобы легат посмел во время боевых действий вступить в открытую оппозицию командующему, да еще ослабил бы дисциплину в войске и открыто критиковал своего полководца. Это могло непоправимо подорвать его репутацию, не говоря уже о том, что Метелл просто отослал бы его на отдаленный участок фронта, на чем все и закончилось бы. Между тем наш самый ранний источник, Цицерон, сообщает: «Гай Марий, будучи весьма далек от надежды на избрание в консулы, после своей претуры уже седьмой год терпя неудачу при выборах[71] и, как казалось, не намереваясь когда-либо добиваться консулата, посланный в Рим Квинтом Метеллом, выдающимся мужем и гражданином, обвинил перед римским народом его, своего полководца, чьим легатом он был, в затягивании войны; если его, Мария, изберут в консулы, то он, по его словам, вскоре подчинит Югурту, живого или мертвого, власти римского народа» (Off. III. 79. Пер. В. О. Горенштейна с поправками).

Смысл слов Цицерона вполне ясен: Метелл не отпустил от себя Мария как человека, ставшего для него бесполезным, а скорее отослал с каким-то поручением. Уже давно высказывалась идея о ценности этого сообщения и его большей достоверности, чем рассказы Саллюстия и Плутарха[72], но от него отмахиваются, ссылаясь на то, что если бы Метелл захотел отправить кого-то в Рим в «командировку»[73], то предпочел бы строптивому Марию вполне лояльного Рутилия[74]. Однако из Цицерона вполне очевидно следует, будто арпинат начал выступать с нападками на своего командующего только в Риме — иначе говоря, до той поры вражды между ними не было. Саллюстий же, весьма склонный превращать свое повествование в исторический роман, перенес ее начало на более раннее время, когда Марий еще находился в Нумидии, чтобы придать остроты изложению, показать, как высокомерие нобиля Метелла толкает к несдержанности «нового человека» из Арпина.

Какими же в действительности были отношения между Метеллом и Марием? Несомненно, проконсул ценил своего легата и уже поэтому вряд ли хотел его избрания в консулы, ведь в этом случае он лишился бы толкового помощника. У Саллюстия Метелл в условиях опасности под Замой, прося Мария отразить вражеский удар, заклинает его их дружбой, per amicitiam (Iug. 58. 5), но за чистую монету принимать это не приходится[75]. Касательно же Мария Дион Кассий (fr. 89. 2–3) пишет, будто тот ненавидел знать и готов был порочить Метелла, поскольку последний принадлежал к числу нобилей и умело вел войну, тогда как сам арпинат, человек низкого происхождения, лишь начинал обретать известность. Конечно, Марий мог недолюбливать высокомерную знать, но лживость утверждений, будто он испытывал неприязнь к Метеллу за умение вести войну, очевидна. В то же время последний вряд ли одобрял честолюбивые замыслы своего легата, а потому и отправил его в Рим всего за 12 дней до выборов или чуть раньше, чтобы оставить ему мало времени для личного участия в агитации в свою пользу. Этот неверный расчет дорого обойдется Метеллу.

Не исключено, что Плутарх преувеличил и в действительности арпинат не выехал, а приехал в Рим за 12 дней до выборов, но и этого было очень мало. Конечно, он мог выдвинуть свою кандидатуру заочно[76], но еще требовалось организовать предвыборную кампанию. Вполне вероятно, что начало ей положили его сторонники — не только или даже не столько из симпатии к нему, сколько из желания положить конец влиянию Метеллов. Но и сам он, достигнув Города, подключился к предвыборной гонке. И хотя в Риме было не принято обещать избирателям какие-то блага в случае избрания, это не касалось того предмета, о котором заговорил Марий — он, как мы помним, обещал быстро закончить войну в Африке. Это было особенно важно, учитывая, что римские войска терпели от кимвров и тевтонов поражения одно за другим. Но критиковал ли арпинат Метелла? Ведь даже если его не любили, отсюда не следовало, что легат может дурно отзываться о своем командующем, который сам его и назначил. Однако обещание вскорости завершить войну само по себе было прозрачным намеком на неспособность Метелла сделать это. А уж плебейских трибунов[77] ничто не сдерживало, они могли обвинять его в некомпетентности, высокомерии, властолюбии и прочих грехах. «В конце концов они так распалили народ, что все ремесленники и сельские жители, чье состояние создается трудом их рук, бросив работу, толпами сопровождали Мария и ставили его избрание выше своих собственных интересов» (Sall. Iug. 73. 5–6). Если Саллюстий ничего не преувеличивает, то перед нами довольно редкий случай — простолюдины редко проявляли такую политическую активность, предпочитая тратить время, зарабатывая деньги[78]. Поддерживали Мария также откупщики (publicani) и другие деловые люди в Африке (in Africa negotiantes) (Veil. Pat. II. 11. 2), а также, очевидно, стоявшие за ними куда более влиятельные лица, без чьей помощи вряд ли он добился бы успеха.

Саллюстий изображает избрание Мария консулом как победу над знатью, ославленную процессами по закону Мамилия (lug. 65. 5). В действительности же, конечно, речь шла о победе одних сенатских группировок над другими. Саллюстий умалчивает, что коллегой Мария стал Луций Кассий Лонгин — представитель той самой ославленной знати, о котором в другом месте он отзывается с немалой похвалой (lug. 32. 5). Ни о каких трениях между консулами сведений нет. Правда, Саллюстий уверяет, будто Марий теперь «хулил знатных людей то порознь, то всех сообща, твердил, что консулат достался ему как трофей (spolia) после его победы над ними, позволял себе и другие высказывания, возвеличивавшие его самого и для них оскорбительные» (lug. 84. 1). Но это можно смело отнести на счет воображения писателя, который целенаправленно и вопреки фактам изображает арпината убежденным врагом нобилитета.

Итак, Марий добился того, о чем никто из его земляков и мечтать не мог. Конечно, его карьера развивалась не так быстро, как у других — он стал квестором примерно в 35 лет, претором — в 45, а консулом — после 50[79], тогда как обычно этих должностей достигали в 30, 40 и 43 года соответственно. Однако на такие «мелочи» жаловаться не приходилось, главным было то, что Марий вообще смог занять все эти магистратуры. Он стал вторым после Катона Старшего римским гражданином, родившимся не в самом Риме и тем не менее достигшим консулата. Кроме того, его впервые за 25 лет после Публия Рупилия добился человек, не имевший предков-сенаторов; таковым, возможно, был и Лициний Гета, ставший консулом всего за девять лет до Мария[80].

Но все это было лишь половиной дела. Плебейский трибун Тит Манлий Манцин провел через комиции решение о передаче Марию командования в Нумидии, хотя его уже продлили Метеллу. Решение сената на сей счет, таким образом, аннулировалось. Подобная ситуация напоминала времена Гракхов, когда народное собрание стало принимать законы, не считаясь с мнением большинства patres (Sall. Iug. 73. 7). Однако вполне вероятно, что Марий, прежде чем Манлий в комициях предложил передать ему командование, заручился поддержкой влиятельных сенаторов — недаром сенат не будет чинить ему препятствий в ведении войны[81]и позднее дважды продлит полномочия.

Примечательно, что Марий пожелал назначения именно на африканский театр военных действий, тогда как главным на тот момент все больше становился галльский, где шли бои с кимврами, тевтонами и гельветами. (Именно туда и отправится его коллега Кассий Лонгин.) Это и понятно — он хорошо изучил Нумидию и противостоявшего ему неприятеля, а его самого знали войска.

Саллюстий вкладывает в уста Мария большую речь, в которой тот высмеивает римскую знать и уверяет, что доблестные предки нынешних нобилей скорее признали бы своим потомком его, чем их (lug. 85. 16). При этом, однако, имя Метелла не прозвучало — хотя речь и сочинена Саллюстием, в данном случае, возможно, он отражает действительность: порицать собственного командующего, пусть и бывшего, было небезопасно для репутации, тем более что Метелл отнюдь не походил на изнеженных и трусливых нобилей, о которых, если верить Саллюстию, говорил оратор.

Примечательно, что хотя Марий получил командование вопреки воле сената, деньги для жалования воинам ему все же выделили — возможно, за ними-то и отсылал его Метелл. С ними, а также с продовольствием он отослал в Африку легата Авла Манлия, а сам приступил к набору пополнения. Древние авторы уверяют, будто он стал брать в армию «по обычаю предков и не по разрядам, а всякого, кто пожелает», в том числе пролетариев и неимущих, capite censi, дословно «оцененных головой» — неясно, термин ли это или словосочетание, выдуманное самим Саллюстием[82]. «Одни объясняли это недостатком порядочных граждан, другие — льстивым искательством (ambitio) консула, ибо именно эти люди его прославили и возвысили» (Sall. Iug. 86. 2–3). Авторы империи чем дальше, тем больше порицали такую меру. Современник Тиберия Валерий Максим писал: римский народ, «неутомимо перенося тяготы и опасности военной службы, прилагал все усилия, чтобы полководцам не приходилось приводить к присяге неимущих (capite censos), чья крайняя бедность вызывала подозрения и потому община не доверяла им оружия», но этот давний «обычай Гай Марий нарушил, включив в число воинов неимущих» (II. 3. 1). Он, по словам Эксуперанция, первым из римских полководцев «повел на войну неимущих, ненадежных и бесполезных граждан» (2. 9Z). Плутарх и вовсе пишет, будто Марий, став консулом, начал принимать в армию не только неимущих, но и рабов (Mar. 9. 1); всерьез это, естественно, воспринимать не приходится[83] — впервые такое он сделает только в годы гражданской войны.

Подобные сообщения дали ученым повод рассуждать о военной реформе Мария, которая привела к куда большей унификации в структуре, экипировке, обучении армии и, конечно, превращении ее в послушное орудие в руках полководцев, готовых в обмен на лояльность обеспечить воинам безбедное будущее[84]. Писали об армии «нового типа»[85], о лишенных «подлинного патриотизма» наемниках[86], готовых куда угодно идти за своим полководцем, только бы он обеспечил им победу и добычу, о том, что «новации Мария при наборе легионов стали, вероятно, важнейшим среди факторов, которые сделали возможными гражданские войны, закончившиеся лишь с установлением принципата»[87]. Позднее стали писать осторожнее, признавая, что еще со времен Второй Пунической войны начали снижаться требования к имущественному положению воинов, а Марий лишь сделал последний шаг, который только поэтому и стал «революционным»[88]. ««Реформа», не внеся […] ничего принципиально нового, тем не менее открыла все шлюзы, через которые и хлынули в армию различные слои неимущего населения»[89]. Однако «последний» шаг Мария не привел к каким-либо заметным изменениям. Не видно, чтобы число воинов из неимущих было велико и что они как-то повлияли на положение в армии, по-прежнему набиравшейся из крестьян. Если она и стала орудием римской смуты, то вовсе не потому, что Марий набрал в нее некоторое число бедняков[90].

Судя по всему, в тот момент набор всех желающих возмущения не вызвал, тем более что записывать пролетариев в легионы закон, насколько известно, не запрещал[91]. Другое дело, что у них не было средств на вооружение, и неясно, кто его им оплатил, казна или Марий из собственных средств[92]. Так или иначе, покончив с воинским набором, он отбыл в Африку.

Для Метелла решение об отстранении его от командования скорее всего стало ударом грома среди ясного неба. По словам Саллюстия, он «не огорчался бы так сильно, если бы отнятую у него провинцию отдали кому-либо другому, только не Марию». Поэтому проконсул не пожелал даже встречаться с Марием, чтобы передать под его начало войско — это сделал Рутилий Руф (Sall. Iug. 82. 3; 86. 5; Plut. Mar. 10. 1). Едва ли встреча старых боевых товарищей была теплой — наверняка преданный Метеллу Рутилий воспринял поведение Мария не иначе как самое подлое предательство в отношении командующего. Последний вернулся в Рим и целый год ждал триумфа. Но зато сенат еще и даровал ему почетное прозвище Нумидийского (MRR. I. P 554), хотя он не только не закончил войну[93], но даже не имел на своем счету ярких побед — битва при Мутуле таковой не являлась, о чем в Риме наверняка многие знали. Его преемник, несмотря на все свои блестящие успехи, подобных прозвищ не получит.

Марий, прибыв в Африку, энергично взялся за дело. Он обрушился на еще не разоренные области, давая воинам возможность обогатиться за счет грабежа, причем солдатам досталась вся добыча, тогда как обычно полководцы требовали сдавать ее им и лишь потом выдавали какую-то долю захваченного. Но главное, пожалуй, было в другом — требовалось превратить массу новобранцев в настоящих бойцов. Поэтому Марий завязывал лишь мелкие стычки, в которых новички чувствовали себя куда увереннее, чем в крупных сражениях. При этом за дисциплиной консул следил строго (Sall. Iug. 87. 1–3; 88. 2).

Однако неприятель не терял времени даром. Саллюстий сообщает о нападении Югурты и державшего его сторону племени гетулов на римских союзников, иначе говоря — на провинцию Африка. Это означало, что царь еще достаточно силен, подобные успехи могли привести к отпадению от римлян тех общин, которые Метелл заставил или уговорил подчиниться, и они могли перейти на сторону Югурты[94]. Марий принял меры, нанеся несколько ударов по отрядам Югурты и его союзников гетулов, когда те свозили добычу, а под Циртой обратил в бегство самого царя. И хотя Саллюстий и пишет, будто все это приносило славу, но не вело к окончанию войны (lug. 88.4), он не совсем прав: сначала нужно было вынудить врага к отступлению. Этого Марий добился[95]. Тесть Югурты мавретанский царь Бокх, очевидно, впечатленный успехами римлян, через своих посланцев уверял консула, что ищет дружбы римского народа. Теперь можно было начать наступление на стратегически важные города. Первой такой операцией явилась экспедиция против Капсы в юго-восточной Нумидии. Ее жителей Югурта освободил от податей, а потому пользовался их особой поддержкой. Саллюстий уверяет, что причиной похода против нее стало желание Мария повторить успех Метелла, когда тот захватил лежавшую в безводной местности Талу, где хранились сокровища царя; Капса находилась южнее, и воды там было еще меньше (Sall. Iug. 75–76; 89. 4–6).

Объяснение Саллюстия несколько наивно, но главное писатель передал верно — Марий хотел громкого успеха. Стоит учесть, что его консулат подходил к концу. Прекращение вражеских набегов на провинцию и удачные стычки вроде той, что имела место под Циртой, вряд ли производили сильное впечатление в Риме. А вот взятие Капсы могло стать такой победой, которая показала бы, что новый командующий ничуть не уступает прежнему и достоин оказанной ему чести[96]. Тогда можно было рассчитывать на продление полномочий в следующем году. Кроме того, в Капсе, как и в Тале, хранились сокровища царя (Strabo. XVII. 3. 12). Это позволяло, с одной стороны, лишний раз ослабить финансовое могущество Югурты, с другой — дать поживиться воинам (не говоря уже о себе и собственном окружении).

Заготовив необходимые припасы, Марий стремительным маршем выступил через пустыни к Капсе.

Когда до города оставалось несколько переходов, легионы двигались по ночам — для сохранения секретности, а также избавления армии от изнурительных маршей под палящим солнцем. Когда утром войска подошли к Капсе, многие ее жители, ничего не подозревая, вышли за стены. Внезапной атакой римляне застигли их на равнине и захватили ворота. Это избавило нападающих от необходимости осаждать город, находившийся на холме высотой 345 м. Последовала капитуляция, однако Марий проигнорировал ее — способных носить оружие мужчин перебили, остальных жителей продали в рабство, саму Капсу предали огню, а добычу поделили между воинами. «Это преступление против права войны (facinus contra ius belli) совершилось не из-за алчности и злобы консула, но оттого, что само место было выгодно для Югурты и почти недоступно для наших, и еще оттого, что нумидийцы — племя неверное, ненадежное, которое ни добром, ни угрозою не сдержишь» (Sall. Iug. 91. 7. Пер. С. П. Маркиша).

Можно отдать должное беспристрастности Саллюстия, который не постеснялся подчеркнуть, что Марий нарушил правила ведения войны. Стоит также учесть, что сдавшиеся на милость победителя совершенно не обязательно должны были эту милость получить[97], хотя по умолчанию она подразумевалась. Однако Саллюстий сам был наместником Нумидии (провинция Новая Африка), хорошо нажился там и местных жителей явно невзлюбил, считая их нежелание подчиняться римлянам вероломством. Если так, то неудивительно, что он готов был оправдать любую жестокость в отношении «коварных» нумидийцев — очевидно, споря с недоброжелателями Мария[98]. Удивительно, что он не сослался на пример Ваги, жители которой расправились с римским гарнизоном. Что же касается «алчности» (avaritia) Мария, которую Саллюстий также отрицает, то здесь он прав, возможно, лишь отчасти. Вряд ли, конечно, консул действовал из желания обогатиться, главным было сейчас доказать свою пригодность как командующего. И вот здесь свою роль могло сыграть не только само взятие города, но и захват огромной добычи. Хотя Саллюстий и пишет, будто ее поделили между воинами, вполне вероятно, что он несколько преувеличил, желая показать щедрость Мария. Капса, напомним, являлась одним из хранилищ богатств Югурты, и значительную их часть, возможно, отправили в Рим, чтобы наглядно продемонстрировать масштаб успеха. А если учесть, что шла тяжелая война с кимврами и тевтонами, то деньги были особенно нужны.

Взятие Капсы иногда считают не имевшим чисто военного значения ввиду удаленности города и невозможности его удержать[99], но это не так — Югурта лишился удобной базы, тем более надежной в силу как раз своего удаленного положения[100]. Психологического же значения успеха не отрицает никто — племена пустыни получили жестокий урок, возрос авторитет Мария и среди римлян.

Сенат продлил ему полномочия на следующий год, и он стал проконсулом (MRR. I. P. 554)[101].

Зимой боевые действия, по-видимому, полностью не прекращались, продолжаясь в периоды между дождями. Оставив Капсу, Марий, видимо, начал постепенно двигаться в направлении Цирты. Там он, надо думать, задержался на какое-то время для отдыха и дополнительного воинского набора, после направился на запад, в целом держась линии (а порой немного отклоняясь от нее), которая ныне соединяет Константину, Сетиф, Медеа, Орлеанвиль[102]. Как пишет Саллюстий, Марий «выступил против других городов. Некоторые из них, сломив сопротивление нумидийцев, он захватил, большинство же, покинутых населением из-за несчастья, обрушившегося на жителей Капсы, предал огню; повсюду стоял плач и шла резня» (Sall. Iug. 92. 3). Но это не значит, что Саллюстий осуждал Мария за жестокость — скорее он, прикрываясь суровой бесстрастностью, испытывал удовольствие, упоминая о бедствиях ненавистных нумидийцев. Порицал он арпината за другое: «Все поступки его, даже не очень осмотрительные, приписывались его доблести. Солдаты, к которым он относился не слишком строго и которые разбогатели, превозносили его до небес, нумидийцы боялись его больше, чем боятся простого смертного, наконец, все, и союзники и враги, верили, что либо он наделен божественным разумом, либо все его действия выражают волю богов» (92. 2). Дисциплину Марий, разумеется, вряд ли ослаблял[103], другое дело, что он, судя по всему, не впадал в бессмысленный педантизм. Но Саллюстий хочет показать: под влиянием успеха с Капсой арпинат слишком вознесся и стал полагаться на удачу (fortuna), а не на доблесть (virtus), чего делать мудрый человек не должен. Окрыленный успехами, он предпринял поход к крепости на реке Мулукка.

Решение вполне обоснованное — цитадель находилась недалеко от границы Нумидии с царством Бокха, т. е. Мавретанией. Надо также учесть, что в крепости на Мулукке, как и в Капсе, находилась одна из сокровищниц Югурты (lug. 92. 6). Это Саллюстий и считает главным побудительным мотивом Мария, что не лишено оснований — в случае успеха операции царь лишался немалых средств, необходимых для дальнейшей борьбы, а Марий мог обогатить и себя, и своих воинов, и римскую казну.

Однако с ходу взять крепость не удалось, а осадные работы затруднялись особенностями ландшафта — цитадель стояла на скалистой горе, наверх же вела всего одна тропинка. Марий, которому взятие Капсы будто бы вскружило голову, оказался в затруднительном положении. «Помог ему не столько расчет, сколько случай» (Sall. lug. 92. 6; 93. 1). Некий лигур из вспомогательных когорт, собирая улиток, нашел тропинку наверх, к каменному дубу (ilex), по ветвям которого можно было выбраться на площадку, на которой стояла крепость. Это место, как часто бывает, не охранялось. Лигур обо всем сообщил Марию, и тот отправил еще несколько человек перепроверить полученные данные. Мнения разделились — одни сочли задачу трудновыполнимой, другие — нет. Командующий принял сторону вторых и отобрал группу из пяти трубачей и горнистов и четырех центурионов, которых должен был вести лигур. На следующий день основные силы начали атаку крепости, обстреливая ее из камнеметных орудий и приближаясь к ней, составив «черепаху». Группа же трубачей и центурионов, ведомая лигуром, той порой совершила нелегкое восхождение по упомянутой тропинке и в разгар боя подала сигнал в тылу неприятеля. Среди нумидийцев началась паника, и римляне овладели крепостью (Sall. Iug. 93–94; Frontin. III. 9. 3; Flor. III. 1. 14).

Что произошло на самом деле, не вполне ясно. Как могли десять человек повлиять на падение крепости? Не слишком ли их было мало, чтобы вызвать панику[104]? Да и проникли ли они внутрь стен? Ведь у дуба можно было забраться лишь на ту же площадку, на которой стояла цитадель, но не более. Возможно, впрочем, что большего и не требовалось: крепость была невелика (Sall. Iug. 92. 5), и ее защитники, услышав за спиной сразу несколько вражеских сигналов, не могли не впасть в панику, сколько-то минут ушло бы на то, чтобы разобраться в истинном положении дел, но их вполне могло хватить атакующим, чтобы взойти на стены. Как говорил Цезарь, «нет такого храброго человека, которого неожиданность не смутила бы» (BG. VI. 39. 2. Пер. М. М. Покровского). Для такой неожиданности много людей было и не нужно[105].

Итак, как говорит Саллюстий, случай (fors) исправил промах (temeritas) Мария (Iug. 94. 7). «Уничтожающая оценка для полководца»[106]. Даже современные ученые порой склонны видеть в его успехе везение[107]. Но так ли оно на самом деле? Ведь ясно, что после первой неудачной попытки захватить крепость самым естественным решением являлся поиск подходов к ней в неохраняемых местах, и лигур нашел тропинку наверх явно не случайно, во время собирания улиток, а в ходе разведки местности по приказу проконсула[108]. Конечно, она могла не дать результатов. Но Саллюстий изображает дело так, будто Марий просто ждал, когда удача повернется к нему лицом, в действительности же он наверняка прилагал все усилия, чтобы обрести ее. Как тут не вспомнить рассказ Геродота (I. 84) о взятии Киром акрополя Сард, когда персидский воин Гиреад увидел лидийца, спустившегося в неохраняемом месте за шлемом, и привел туда других персов. Вряд ли и они отыскали путь наверх «случайно».

Мысль Саллюстия проста — Марий, поверив гаруспику в Утике, стал слишком полагаться на удачу и едва не потерпел унизительное фиаско, но более фортуне до самого конца Югуртинской войны не доверялся, предпочитая ей доблесть.

Казалось бы, победа была совсем близка — Югурта лишился едва ли не всех богатств и большей части владений. Однако он и в этой ситуации нашел выход, убедив вступить в войну царя Мавретании Бокха — Саллюстий пишет, будто Югурта пообещал ему треть своего царства. Очевидно, речь шла о западных землях, т. е. о тех самых, которые разорил Марий в ходе экспедиции к Мулукке[109]. И если он хотел этой операцией среди прочего предотвратить участие Бокха в войне[110], то замысел себя не оправдал — но только если он был именно таков. Вполне возможно, что проконсул не видел беды во вступлении в войну Мавретании — напротив, в случае победы его слава только возрастала. Не исключено, что Бокха подтолкнуло к такому шагу не только опасное приближение римлян к его границам и захват земель, которые он после обещаний Югурты считал своими[111]. Судя по всему, его зять успел отбить у римлян свою столицу — Цир-ту[112]. Такой успех мог произвести впечатление на Бокха; так или иначе, он выступил на соединение с остатками войск Югурты, хотя войны Риму, похоже, не объявил[113].

К Марию же прибыл с конницей из Италии квестор Луций Корнелий Сулла. Сейчас, в преддверии боев с Югуртой и Бокхом, это было особенно кстати. Весьма вероятно, что Сулла служил в Нумидии еще до мулуккской операции. Валерий Максим (VI. 9. 6) уверяет, будто поначалу молодой патриций, известный разгульным образом жизни, пришелся не по душе Марию, однако вскоре, похоже, завоевал его доверие. Со временем они станут лютыми врагами, но сейчас ничто этого не предвещало.

Проконсул двинулся к Цирте. Путь ему преградили войска обоих царей. Они, если верить Саллюстию, напали уже под вечер, надеясь на знание местности, которое поможет им и при победе, и при поражении. Писатель уверяет, будто бой шел беспорядочно, римляне сражались, не соблюдая строя, и лишь понемногу образовали кольцо. Сам Марий с отрядом всадников (турмой), состоявшим из лучших воинов и его приближенных, оказывал помощь там, где в этом возникала нужда и позволяла пробиться обстановка. Эта картина порой вызывает сомнения — ведь римские войска, находясь на марше, вполне могли, завидев неприятеля, выстроиться для битвы, Саллюстий же, как полагают, ради драматизации изобразил нечто больше похожее на «схватку с разбойниками, нежели сражение» (lug. 97. 5), живо напоминающее описание баталии при Мутуле[114]. Все это так, но перечисленные подробности сами по себе имеют мало значения, важна суть — враги теснили римлян. Под их натиском Марий велел воинам отступить на близлежащий холм[115], а на другом, где находился источник, но не хватало места для лагеря основным силам, велел остаться Сулле — свидетельство доверия квестору. Все это и впрямь напоминало битву при Мутуле, но не в драматических деталях, а по сути — тогда Метелл тоже разделил армию, и Рутилий закрепился на берегу реки. Однако если при Мутуле врагов удалось отбросить, то на сей раз римлянам пришлось ночевать на холмах (Sall. Iug. 98).

На рассвете, когда враги заснули, римляне неожиданно атаковали их и обратили в бегство. «Погибло в этом сражении больше людей, чем во всех предыдущих, ибо сон и небывалый страх помешали бегству» (Sall. Iug. 99). Орозий, если считать, что он имеет в виду то же сражение[116], приводит еще одну деталь — внезапный ливень будто бы привел в негодность оружие и снаряжение воинов Бокха и Югурты и тем обеспечил римлянам победу (V. 15. 16–17). Остается только гадать, почему он не сделал того же с оружием и снаряжением римлян, так что скорее всего перед нами позднейшая литературная выдумка[117].

Если верить Саллюстию, римляне наголову разгромили врагов. Но… всего через четыре дня те вновь появились перед ними, нисколько не утратив боеспособности[118] — очевидно, Марий не разгромил неприятелей, а просто прорвался через их позиции, возможно, через окружение. Конечно, это было важным успехом, но отнюдь не полной победой. Сообщение о том, что побежденных пало больше, чем в любой прежней битве, понятно, проверке не поддается и вполне могло быть «поэтическим» преувеличением. Однако не стоит и принижать успех Мария — судя по всему, это было первое крупное сражение, в котором он командовал. Бой пришлось принимать на марше, но проконсул не растерялся, сохранил контроль над армией и провел битву вполне достойно.

Дальнейшее продвижение его армии Саллюстий описывает как пример образцовой организации: войско шло в квадратном боевом порядке (quadrate agmine), конница Суллы прикрывала правый фланг, вспомогательные отряды Манлия — левый. В авангарде и в арьергарде шли манипулы легкой пехоты. Перебежчики, отлично знавшие местность, следили за передвижением врага — очевидно, Марий сделал выводы из прошлого вражеского нападения. Он «сам наблюдал за всем, появлялся всюду, хвалил или укорял каждого, кто этого заслуживал. Всегда наготове и при оружии, того же он требовал и от солдат. С той же осмотрительностью он и правил путь, и укреплял лагерь, и ставил когорты легионеров на страже у ворот, и располагал вспомогательную конницу перед лагерем, кроме того, расставлял солдат в укреплениях на валу, сам обходил посты — не столько из недоверия к тому, как будут выполняться его приказания, сколько для того, чтобы солдаты охотнее переносили тяготы, которые с ними разделяет их полководец…. В течение всей Югуртинской войны Марий поддерживал дисциплину в войске, не столько прибегая к наказаниям, сколько взывая к стыду (pudor) солдат. (…) Дела государства он вершил честно и достойно — так же, как при самой строгой власти» (Sall. Iug. 100).

Можно, конечно, считать это риторикой, направленной на создание образа идеального полководца, но вряд ли Саллюстий так уж преувеличил — именно в такого полководца Марий превращался чем дальше, тем больше. Подобная организация марша по вражеской территории (а в Нумидии таковой в каждую минуту могла стать любая из покоренных областей) была не внове, нечто подобное делал и Метелл (Sall. Iug. 45. 2), другое дело, что Марий (опять-таки как и Метелл) умел это организовать на должном уровне. Умение подавать пример солдатам и готовность не перекладывать обязанности полководца на других тоже были не новостью, но опять-таки не каждый военачальник поступал так. (Саллюстий, однако, вряд ли прав, что Марий поступал так из желания произвести впечатление на воинов — скорее сказывался общий подход к руководству армией.) И, наконец, ничего невозможного нет в том, что арпинат умел находить общий язык с солдатами. Саллюстий же, очевидно, хотел сказать следующее: если при походе на Мулукку Марий вел себя неподобающе, полагаясь на удачу больше, чем на доблесть, теперь он «исправился» и вновь стал образцовым полководцем, каким был накануне операции против Капсы.

На четвертый день после первой битвы вновь стало известно о приближении врага. Поскольку Югурта разделил армию на четыре части, то и разведчики сообщали о приближении неприятеля со всех сторон. Поэтому Марий, как следует из Саллюстия, оставил войско в квадратном построении[119]. Когда появились враги, первым в бой вступил со своей конницей Сулла, напав на мавров. Однако быстро сокрушить врага не удалось, и пока кавалеристы мерились силами, Бокх c пехотой, которую привел его сын Волукс, нанес удар по замыкающей части римского войска. Марий же находился в передних рядах, и Югурта, успев сразить нескольких римских пехотинцев, стал кричать по-латински, что убил самого Мария и показывал окровавленный меч. Саллюстий уверяет, будто это ослабило дух римлян и приободрило их врагов, но неясно, сколько людей в шуме битвы его вообще могло услышать. Римляне будто бы уже готовы были обратиться в бегство, как Сулла, разгромив кавалерию мавров, ударил во фланг их армии. И тотчас почти то же самое сообщается о Марии: рассеяв вражескую конницу, он поспешил на помощь своим теснимым воинам, в результате чего неприятель оказался разгромлен повсюду[120]. Трудно отделаться от мысли, что Саллюстий преувеличил заслуги Суллы (уж не под влиянием ли его мемуаров?)[121] — действительно ли легионеры и впрямь готовы были обратиться в бегство, отчего только он их и избавил? Естественно, проверить это было невозможно уже тогда, зато нужное впечатление создано — Сулла спас положение, а Марий подоспел уже потом.

Так или иначе, победа римлян была полной. Орозий уверяет, будто погибло 90 тысяч (!) их врагов (V. 15. 18), Диодор пишет просто о десятках тысячах убитых «ливийцев» (XXXVI. 1), что свидетельствует не столько о размерах потерь, сколько о масштабах разгрома.

Ближайшим результатом победы стала капитуляция Цирты[122]. Но главное было в другом — Бокху пришла пора задуматься: не ошибся ли он, поддержав зятя в борьбе против столь опасного врага, как римляне? Не попытаться ли с ними договориться? Колебался он недолго: уже на пятый день послы мавретанского царя прибыли к римлянам с предложением о переговорах[123]. Марий не стал отказываться и поручил дипломатическую миссию проквестору Луцию Сулле и легату Авлу Манлию (Sall. Iug. 102. 2; Diod. XXXIV. 39).

Дальнейшее описано у Саллюстия чрезвычайно подробно, в центре изложения — Сулла, последний из четырех главных персонажей «Югуртинской войны». Нет нужды пересказывать красочную историю его путешествий к Бокху и переговоров с ним, из которых следует, будто он являлся едва ли не главным их действующим лицом. Плутарх (Sulla. 3. 5), увлекшись рассказом то ли Саллюстия, то ли самого Суллы, пишет, что последний отправился к Бокху просто «с ведома» (κοινωσάμενος) Мария (?!), которому отведена роль пассивного наблюдателя. Можно еще допустить, что Бокх, успевший познакомиться c умевшим нравиться Суллой, попросил прислать для переговоров именно его, но и только[124]. Естественно, проквестор выполнял приказы Мария, временами, надо полагать, проявляя полезную для римлян инициативу[125]. Не вдаваясь в запутанную хронологию переговоров, укажем лишь важнейшие события. То ли по предложению, то ли с разрешения Мария послы Бок-ха отправились в Рим в сопровождении квестора Гнея Октавия Русона[126]. В сенате им заявили, что готовы удостоить его своей дружбы, если он ее заслужит — речь шла, очевидно, о выдаче Югурты[127]. В конце концов царь подчинился этому требованию, захватил зятя в плен и выдал его Сулле (Sall. Iug. 105–113). Историю о том, как коварный Бокх по просьбе Югурты подумывал выдать ему Суллу, всерьез воспринимать невозможно — диктовать условия римлянам это ему не позволило бы, а вот последствия могли бы быть очень плачевными[128], чего ни Югурта, ни Бокх не могли не понимать[129]. Но коварство Бокх проявил, и не только тем, что выдал врагам родственника: в письме Марию он отказывался выдать Югурту, на деле же имел в виду противоположное (Plut. Mar. 10. 4) — ловкая маскировка для непосвященных, жертвой которой нумидийский царь, вероятно, и стал[130]. Произошло это, видимо, летом 105 г.[131]

Это означало конец войны. Марий мог вздохнуть свободно — ведь если бы конфликт продолжился, неизбежно встал бы вопрос: чем homo novus из Арпина лучше почтенного нобиля Метелла, если не может одолеть Югурту за те же два года, которые провоевал его предшественник? Теперь он мог таких упреков не опасаться[132].

Остаток лета 105 г. Марий потратил, по-видимому, на разгром последних очагов сопротивления и устроение оккупированных территорий[133]. Он сравнительно широко раздавал права римского гражданства в этих краях тем, кто его поддерживал[134]. Некоторым из гетулов, выступивших на стороне римлян, Марий пожаловал владения в западной Нумидии (Ps.-Caes. Afr. 56. 3). Бокх, надо полагать, получил земли в тех же краях, примерно до Ампсаги[135]. А вот римская провинция Африка приращений, похоже, не получила[136], что вполне объяснимо — нумидийцы были слишком беспокойными подданными. Той частью Нумидии, которая сохранила остатки независимости, стал управлять сводный брат Югурты Гауда[137]. В последующие десятилетия нумидийцы еще не раз напомнят о себе своим активным участием в гражданских войнах Рима.

Марий заявил о себе не только как полководец. Можно не сомневаться, что при всей своей щедрости к подчиненным он вряд ли забывал и о себе, когда делил добычу из царских сокровищниц и от продажи пленных. Несомненно, именно в эти годы возникло то состояние, которое поставило его в ряд самых богатых людей Рима[138]. Оно давало возможность не просто жить на широкую ногу (само по себе это, возможно, не так уж и заботило Мария), но и делать дальше политическую карьеру — не только прямо или косвенно приобретать сторонников, но и демонстрировать свой высокий статус престижными тратами на великолепные дома в самом Риме и роскошные поместья за его пределами. Впрочем, главным фактором, позволившим арпинату стать, по сути, первым лицом в Риме в течение следующих пяти лет, оказалась война на севере.