Гай Марий. Меч Рима

Шестой консулат

Главный военный успех своей жизни Марий увенчал политическим триумфом — шестой победой на консульских выборах. По словам Плутарха, добивался шестого консульства так, как другие не борются и за первое. «Обхаживая для этого народ, он не только угождал толпе в ущерб достоинству и значению власти, но и старался быть мягким и снисходительным, вопреки собственной природе, лишенной этих свойств. Однако, как утверждают, честолюбие делало его робким на гражданском поприще, ропот толпы ругал его, присущие ему в битвах непоколебимость и стойкость покидали его в народном собрании, и любой мог хвалой или хулой заставить его воспрянуть или пасть духом». Налицо стремление создать образ талантливого полководца, но слабого политика[261]. Однако ни одного примера в подтверждение своих слов Плутарх не приводит, зато рассказывает, как Марий удачно ответил на упреки, что не по закону сделал гражданами две когорты камеринцев (Plut. Mar. 28. 2–3).

«Враждуя с первыми гражданами, он больше всего боялся Метелла [Нумидийского]… Этого человека Марий задумал изгнать, ради чего приблизил к себе Сатурнина и Главцию, людей наглых и всегда окруженных толпой обнищавших смутьянов. С их помощью., рассеяв в толпе народа, сошедшегося на выборы, своих солдат, он кознями победил Метелла. Согласно рассказу Рутилия, человека честного и правдивого, но враждебного Марию, тот, раздав по трибам деньги, купил себе шестое консульство, золотом лишив власти Метелла и взяв Валерия Флакка скорее подручником (ύπηρέτης), чем товарищем по должности» (Plut. Mar. 28. 6–8).

Перед нами смесь интересных фактов и откровенной антимарианской пропаганды. Прежде всего встает вопрос: война кончилась, как было оправдать новый консулат Мария[262]? Ясно, что речь шла о награде за победу над германцами (Veil. Pat. II. 12. 6), но требовалось предварительное одобрение сената. Patres его, очевидно, вновь дали, причем явно не только арпинату, но и остальным участникам выборов. Этим воспользовался его старый враг Метелл Нумидийский, который добивался второго консулата. Но он потерпел поражение, и его друг Рутилий Руф все объяснил подкупом[263], хотя популярность Мария и без этого была высока, а заодно назвал Луция Валерия Флакка «подручником», а не коллегой Мария, хотя на деле речь шла просто о тесном политическом союзе. Рутилий же, видимо, с досадой писал о солдатах, «рассеянных» по трибам. Упрек странный — разве демобилизованные солдаты не имели права голосовать, в том числе и за своего командующего? Но сторонников Метелла это, разумеется, не волновало.

Итак, Марий в шестой раз стал консулом. Как замечает Плутарх, такой чести удостаивался лишь герой древности Марк Валерий Корвин, «но у того между первым и шестым консульством протекло сорок пять лет, а Марий после первого получил еще пять как единый дар судьбы» (Mar. 28. 9)[264].

Валерий Максим и Плутарх приводят любопытную историю о том, как Марий председательствовал в суде во время шестого консулата (Val. Max. VIII. 2. 3; Plut. Mar. 38. 4–5). Некая Фанния из Минтурн развелась со своим мужем Гаем Титиннием и потребовала вернуть ей приданое, а тот, не желая расставаться с ним, обвинил ее в прелюбодеянии. Валерий Максим пишет, что Марий, отведя Титинния в сторону, уговаривал его вернуть приданое (видимо, во избежание ненужного скандала), но не преуспел. Поскольку распутное поведение Фаннии в ходе разбирательства стало очевидно, судьи приговорили ее к позорящему штрафу в один сестерций[265], но постановили вернуть ей приданое. Судя по всему, такой исход ее вполне устроил.

Но главные события оказались связаны с движением Сатурнина. Он, как уже говорилось, являлся главным политическим союзником Мария. В 102 г. цензорами стали злейший враг арпината Метелл Нумидийский и (случай небывалый) его двоюродный брат Метелл Капрарий. Первый из них возжелал изгнать из сената Сатурнина и Главцию, но его коллега и кузен воспротивился — влияние обоих было слишком сильно (Cic. Sest. 101; App. BC. I. 28. 126). По-видимому, в следующем году оба цензора отказались признать римским гражданином некоего Луция Эквиция, который выдавал себя за сына Тиберия Гракха. На сходку пригласили сестру Гракха и вдову Сципиона Эмилиана Семпронию, но она не признала Эквиция членом своей фамилии, несмотря на неудовольствие народа (Cic. Sest. 101; Val. Max. III. 8. 6; IX. 7. 1; De vir. ill. 62. 1). Люди Сатурнина напали на Метелла Нумидийского, и тому пришлось бежать из дома на Капитолий. На его защиту выступили многие всадники и их люди, которые, если верить Орозию (V. 17. 3), после кровавой схватки выбили оттуда сторонников Сатурнина. Однако это автор очень поздний, к тому же склонный к обличению «нечестивых» язычников, а потому обычную потасовку он мог изобразить как жестокое побоище. Не следует также думать, будто такова была позиция всех всадников[266].

В 101 г. Сатурнин выдвинул свою кандидатуру на должность плебейского трибуна вторично. Председательствовавший на выборах Сервилий Главция не возражал против вторичного избрания Сатурнина. Тот добился успеха, причем, как пишет Ливий (per. 69), при поддержке Мария. Это отнюдь не значит, что полководец привел на выборы своих ветеранов — вполне хватило бы и устных выступлений в пользу Сатурнина. Главция же стал претором.

Однако не обошлось без эксцессов. Некий Авл Нунний[267], открыто поносивший Сатурнина и Главцию, по одной версии уже стал плебейским трибуном (ВС. I. 28. 127–128), а по другой мог быть выбран на эту должность, когда оставалось лишь одно место (Val. Max. IX. 7. 3). На него напала толпа. Он попытался спрятаться в каком-то одном из ближайших домов, но его там настигли и убили. Ливий обвиняет в этом воинов — несомненно, Мария. Злые языки утверждали, будто затем избрали самого Сатурнина, причем голосовали рано утром и лишь одни сторонники «демагога», когда большинство избирателей еще не явилось (App. BC. I. 28. 128)[268]; это была очевидная неправда[269], призванная подчеркнуть незаконность выборов Сатурнина.

Хотя источники обвиняют в случившемся именно его, в тот момент ничего подобного не произошло. Подобные обвинения зазвучали явно позже[270]; звучали они и в адрес Мария как главного союзника Сатурнина[271]. Но ни в том, ни в другом случае никаких доказательств этого не приводится[272]. Если бы имелись хоть какие-то улики против мятежного трибуна, сенат, несомненно, назначил бы расследование, чего, похоже, сделано не было — вполне вероятно, чтобы не вскрылась причастность к убийству других, куда более влиятельных лиц.

По-видимому, именно тогда[273] предложил Сатурнин закон о снижении цен на хлеб, продававшийся городской бедноте, до 5/6 асса за модий[274]. Городской квестор Сервилий Цепион, сын араузионского «героя», доказывал разорительность такой меры для казны. Сенат постановил, что вынесение этого проекта на голосование будет рассматриваться как антигосударственное деяние. Другие трибуны также наложили вето на предложение Сатурнина. Его это, однако, не остановило. Тогда Сервилий Цепион со своими сторонниками явился в комиции, сломал мостки и опрокинул урны для голосования (Rhet. ad Her. I. 17; 21). Однако люди Сатурнина взяли верх, и закон был принят.

Но самым важным законопроектом 100 г. стал другой, земельный. Предлагалось вывести колонии на Сицилии, Македонии, Ахайе. Отдельный проект предусматривал раздачу ветеранам Мария земель в Галлии, еще недавно занятых кимврами, а теперь перешедших в собственность римского народа[275]. Осуществление аграрных мероприятий предлагалось поручить Марию. В случае принятия закона комициями сенаторы были обязаны присягнуть на верность ему в течение пяти дней под страхом лишения места в сенате и штрафа в 20 талантов[276], т. е. примерно 500 тысяч сестерциев[277].

Если в 103 г. аграрный законопроект Сатурнина не вызвал серьезного сопротивления, то теперь обстановка несколько изменилась. Дело было не только в нежелании «потакать» «черни». Кое-кто из верхушки нобилитета, очевидно, опасался нового роста влияния Мария, который должен был руководить раздачей земли[278]. Как скажет впоследствии Катон Младший, «не столько я боюсь раздела земель, сколько награды, которой потребуют за него эти совратители и потатчики народа» (Plut. Cato Min. 31. 7. Пер. С. П. Маркиша).

Согласно законопроекту, Марий получал право даровать римское гражданство трем поселенцам в каждой из колоний. Отсюда иногда делается вывод, что речь шла об утверждении нового принципа: если при Гракхах предполагалось наделение землей римских граждан, то теперь шла речь о воинах[279] — если они гражданами не являлись, то при поселении в колонии они ими становились. На деле же дарование гражданских прав всего трем поселенцам в каждой колонии[280] мало что давало, да и допуск италийцев к колонизации имел место еще в начале II в., не говоря уже о более ранних временах. Но то, что Марий явно благоволил италийцам, сомнений не вызывает. Между тем городской плебс Рима, если верить Аппиану, именно из-за выгод, которые сулил италийцам новый закон, относился к нему враждебно (ВС. I. 29. 132). Думается, однако, что Аппиан слишком обобщает, выдавая за мнение плебса поведение тех простолюдинов, которые поддерживали врагов Сатурнина, причем явно не из «идейных» побуждений[281].

Затем Сатурнин назначил день для рассмотрения проекта в комициях и разослал гонцов, чтобы на голосование явились селяне (τοίς ουσιν άνα τούς αγρούς), «на которых всего более рассчитывал, так как они служили в армии под командой Мария… В назначенный для обсуждения законопроекта день возникло волнение, причем те из трибунов, которые противодействовали его проведению и потому подвергались со стороны Апулея оскорблениям, сошли с ораторской трибуны. Городская чернь стала кричать, что во время заседания народного собрания был слышен гром, а вследствие этого у римлян нельзя было выносить никаких решений. Сторонники Апулея тем не менее насильственно продолжали заседание. Тогда горожане подпоясали свои плащи, схватили попавшиеся им под руку дубины и прогнали сельчан. Последние, в свою очередь, по призыву Апулея, бросились с дубинами же на горожан и насильственно провели законопроект» (ВС. I. 30. 133–134. Здесь и далее пер. С. А. Жебелёва).

Прежде всего следует оговориться, что речь идет не о заседании комиций, где уже никаких обсуждений не разрешалось[282], а о сходке. Можно также подумать, что трибуны пытались наложить вето на законопроект, а их силой согнали с трибунала, как в свое время забросали камнями Бебия[283]. Между тем игнорирование вето нескольких трибунов было делом неслыханным и нашло бы отражение в источниках, но ни о чем подобном в них не сообщается. Аппиан пишет лишь о противодействии о стороны трибунов, под которым, судя по контексту, подразумеваются просто возражения против законопроекта, на которые сторонники Сатурнина ответили криками и бранью. Потасовки на сходках, по-видимому, случались, однако вряд ли деление на горожан и селян имело значение — перед нами, по-видимому, плод интерпретации Аппиана (или его информаторов). Этот автор придерживается жесткой схемы, в рамках которой смутьянами оказываются обитатели деревень, а их врагами — цивилизованные жители Города[284]. Между тем рассылать по селам за ветеранами не было необходимости, не говоря уже о технических трудностях такого мероприятия — наверняка их немало обитало в самом Риме.

Касательно грома как дурного знамения, которым пренебрег Сатурнин[285], надо иметь в виду следующее. Аппиан и автор сочинения «О знаменитых мужах» явно подразумевают, что мятежный трибун пошел на грубое нарушение обычая. Между тем это отнюдь не столь очевидно, как может показаться, поскольку знамениями, которых у богов не испрашивали, разрешалось пренебречь (Plin. NH. XXVIII. 17; Serv. Ad Aen. XII. 259). Конечно, ответственность падала на пренебрегавшего, и если он терпел неудачу, то это легко было истолковать как неверную интерпретацию воли богов, а то и злостное ее игнорирование. Сатурнин, как мы увидим, проиграл, и такая трактовка его поведения неудивительна.

Но на момент самого собрания отнюдь не было очевидно, на чьей стороне боги[286], и требуя прекращения заседания, да еще берясь за дубины, враги Сатурнина явно переходили границы дозволенного. Тем не менее Аппиан утверждает, будто именно приверженцы трибуна провели закон насильственно (βιασάμενοι τάν νόμον έκύρωσαν). Удивляться не приходится: он целиком на стороне недругов Сатурнина, их действия рассматриваются как безусловно законные, а сопротивление им — как проявление произвола и насилия[287]. Следует подчеркнуть, что Аппиан не имеет в виду, будто люди Сатурнина заставили проголосовать угодным им образом — под насильственным принятием закона подразумевается то, что «смутьяны» прогнали своих врагов, продолжили собрание и устроили голосование[288].

Однако голосованием дело не ограничилось. Как уже говорилось, закон предусматривал, что сенаторы должны принести клятву соблюдать его. Марий, если верить Плутарху, заявил в сенате, что заставлять сенаторов одобрить закон против воли, даже если он и не плох — дерзость. «Однако думал он иначе и, говоря так, лишь готовил коварную ловушку Метеллу», зная, что тот клятву приносить откажется и тем самым навлечет на себя ненависть народа. У Аппиана он просто говорит, что по доброй воле клятвы не принесет, но тоже намекается на «ловушку» для Метелла. Сенаторы единодушно согласились с Марием. Но когда через несколько дней Сатурнин обратился к ним с требованием принести клятву, Марий, согласно Плутарху, заявил, что сделает это «и будет повиноваться закону, если только это закон[289] (άλλ’ όμείσθαι και τώ νόμω πειθαρχήσειν, είπερ εστι νόμος) (этой «мудрой» оговоркой он хотел прикрыть свое бесстыдство)». (Примерно в том же духе выражается и Аппиан.) То же сделали и остальные сенаторы, не пожелав ссориться с агрессивно настроенным народом, кроме непримиримого врага Мария Метелла Нумидийского (Plut. Mar. 29. 2–8; App. BC. I. 30–31).

Этот рассказ, естественно, направлен на то, чтобы показать Мария законченным негодяем и лжецом[290], который поначалу обещает не одобрять закон и склоняет к этому сенаторов, а затем отказывается от своих слов под софистическим предлогом и добивается, чтобы сенаторы поклялись соблюдать закон, и лишь стойкий и прямодушный Метелл проявляет твердость и, рискуя своим благополучием, отказывается приносить клятву.

Все это выглядит весьма сомнительно. Причины случившегося сводятся к лживости Мария, грубому напору Сатурнина и народа, трусоватости сенаторов. Не вызывает сомнений, что такая трактовка случившегося восходит к сугубо антимарианскому источнику, весьма вероятно — Рутилию Руфу, который писал мемуары на склоне лет, спустя два десятилетия после событий, когда марианцы были наголову разгромлены в гражданской войне. Выжившие из их числа вряд ли стали бы опровергать его рассказ, а потому он мог безбоязненно вносить свои «поправки» в картину событий, чтобы получить нужный результат.

Итак, античные авторы изображают дело так, будто весь этот трюк с клятвой имел главной целью заманить Метелла в ловушку, а сама клятва подается как отнюдь не похвальное новшество. Однако, судя по одной из надписей, такую клятву придумал не Сатурнин[291]. О какой ловушке речь, тем более неясно. Явно предполагается, что само требование клятвы имело целью расправу с Метеллом, а также его изоляцию от остальных сенаторов, которые принесут клятву и тем оставят его в одиночестве. Но Мария, надо думать, куда больше интересовало проведение самого закона[292], а удар по Метеллу стал, так сказать, побочным эффектом[293].

Следует также отметить, что причины для вражды были скорее у Метелла, нежели у Мария, поскольку именно второй отнял у первого командование в Нумидии, а не наоборот. И отказ Метелла принести клятву на верность аграрному закону его друзья восприняли как само собой разумеющийся благородный поступок, хотя основывался он прежде всего на личной вражде. (Конечно, нобили во II–I вв. вообще не приветствовали наделение простолюдинов землей, считая, будто это «развращает» народ, но такие соображения не помешали присягнуть остальным сенаторам.) А вот когда Метелл понес наказание за свое упрямство, его amici сочли это проявлением исключительной подлости со стороны Мария и результатом его гнусных тайных замыслов.

Не вполне понятно, насколько точно переданы в источниках слова Мария в сенате. Аппиан к тому же пишет, будто консул объяснил сенаторам, что после принесения клятвы нетрудно будет дезавуировать закон как принятый в нарушение процедуры, при дурных знамениях и с применением насилия (BC. I. 30. 136). Однако вряд ли арпинат стал бы давать столь странные объяснения. Ведь сенаторы попали бы в нелепое положение, если бы поклялись в верности закону, а затем признали бы его нелегитимным. Скорее перед нами неловкая попытка Аппиана (или его источника) дать свое толкование словам Мария. Между тем они могли звучать немного иначе и вполне корректно, например: он будет соблюдать данный закон, когда его примут в соответствии с установленной процедурой. Но для недругов Мария было очевидно, что он прекрасно отдает себе отчет в несоблюдении процедуры, а потому заведомо лжет. В итоге те (или тот), у кого брали материал Плутарх и Аппиан, мог(ли) «подкорректировать», а то и вовсе выдумать двусмысленности в словах консула[294] — ситуация, вполне обычная и для нашего времени. Последнее тем более вероятно, что Марий скорее всего поддержал законопроект Сатурнина на сходках (иначе он рисковал потерять лицо). Конечно, речи перед народом и сенаторами, как показывает пример Цицерона, порой сильно различались. Но вряд ли на сходках Марий стал бы одобрять рогацию Сатурнина, а в курии намекать на отказ присягнуть на верность этому же закону. Неясно также, каким образом консул сумел заставить остальных сенаторов принести клятву — трудно представить, что их всех запугали люди Сатурнина, ведь у того же Метелла самого было немало приверженцев, и они сопровождали его с кинжалами (App. BC. I. 31. 140). Куда вероятнее, что среди сенаторов было немало сторонников Мария — достаточно вспомнить его коллегу Валерия Флакка, не говоря уже о популярности арпината среди имущих римлян, раз за разом избиравших его консулом[295]. В этих условиях только упрямый Метелл решился на отказ от клятвы.

«После этого Сатурнин внес предложение, чтобы консулы лишили Метелла крова, огня и воды, а злобная чернь готова была убить его. Когда лучшие граждане в тревоге сбежались к Метеллу, он запретил им начинать из-за него распрю и покинул Рим» (Plut. Mar. 29. 9-10). Аппиан же пишет, что Сатурнин на следующий день послал к Метеллу служителя, чтобы удалить того из здания сената, но другие трибуны начали защищать его. Главция и Сатурнин стали говорить своим сторонникам, что им теперь не дадут земли, поскольку закон не будет утвержден, если не изгнать Метелла. Было предложено постановление о его изгнании. Между сторонниками («горожанами») и врагами последнего («селянами») назревало столкновение, и он удалился в изгнание, чтобы избежать кровопролития (App. BC. I. 31).

Все это мало похоже на правду. Сатурнин и Главция не стали бы говорить, что закон не будет утвержден, если Метелл не принесет требуемой клятвы — он обрел силу просто по факту принятия его комициями. Маловероятным выглядит сообщение и о законопроекте об изгнании Метелла — законы, направленные против конкретных лиц (privilégia), в Риме были запрещены (Cic. Leg. III. 44). Удаление из сената просто с помощью служителя также выглядит весьма странным и прецедентов не имеет. Любое наказание, а тем более нобиля, могло совершаться только по приговору суда. Поэтому речь скорее всего шла о другом: после отказа Метелла принести клятву Сатурнин выдвинул против него обвинение перед судом народа (iudicium populi), а тот, понимая, что проиграет, удалился в изгнание. И лишь после этого народное собрание приняло обычный в таких случаях декрет о лишении изгнанника огня и воды (aquae et ignis interdictio)[296].

Принятие аграрного закона и изгнание Метелла стало вершиной успехов Мария и Сатурнина. Но с вершины, как известно, можно идти только вниз. Судя по всему, отношения между обоими политиками стали быстро портиться. Мы узнаем, что в какой-то момент Марий арестовал упоминавшегося выше Эквиция, про которого злые языки поговаривали, будто он беглый раб, но толпа вытащила его оттуда и понесла на плечах, а вскоре Эквиция избрали плебейским трибуном[297] — явно при поддержке Сатурнина.

Но этим дело не ограничилось: ближайший соратник Сатурнина Главция выдвинул свою кандидатуру на выборах в консулы, но был отстранен от участия в них (Cic. Brut. 224). Несомненно, сделал это один из консулов, т. е. либо сам Марий, либо его союзник Валерий Флакк[298].

Что же испортило отношения между недавними союзниками?

Теодор Моммзен в присущей ему яркой манере писал: «К краху всего предприятия привели раздоры среди зачинщиков его, — неизбежное следствие более чем двусмысленного поведения Мария. Тогда как его товарищи вносили предложения решающего характера, а солдаты его проводили их с оружием в руках, сам Марий держался совершенно пассивно. А между тем политический вождь обязан, так же как и полководец, в минуту решительного боя лично руководить всеми действиями и быть впереди всех. Мало того, Марий испугался им самим вызванных демонов и обратился в бегство. Когда его товарищи прибегали к средствам, которых честный человек не мог одобрить, но без которых нельзя было достичь поставленной цели, он вел себя, как все морально и политически неустойчивые люди: отрекаясь от участия в их преступлениях, он в то же время пытался воспользоваться плодами их»[299].

Все это не более чем догадки, основанные на убеждении, будто Марий был никудышным политиком, хотя вся его карьера свидетельствует ровно об обратном. Не смог он в полной мере, как мы увидим, воспользоваться и плодами «их преступлений».

Эрнст Бэдиан сформулировал причины разрыва несколько иначе: Марий добивался расположения знати, а также опасался растущего влияния Сатурнина и Главции, которые будто бы переманивали на свою сторону его ветеранов[300]. Второй довод можно отклонить сразу — данных в его пользу нет[301], да и странно думать, что по своей популярности Сатурнин и Главция могли сравниться с победителем кимвров. Более вероятно второе. Можно не сомневаться, что высокомерный Метелл вызывал раздражение у многих сенаторов, но расправа с таким знатным человеком, консуляром и цензорием, не могла выглядеть иначе как переходом за грань допустимого. Победа над ним все больше становилась пирровой. Но инициатором закона, явившегося основанием для изгнания Метелла, был все-таки Сатурнин, и разрыв с ним давал Марию возможность хоть как-то сохранить репутацию. Арест Экви-ция, которого Метелл не признавал гражданином, был в этом смысле вполне удачным ходом. Куда более серьезным решением стало отстранение Главции от участия в выборах. На первый взгляд ничего особенного не произошло — Главция не соблюл двухлетнего интервала между претурой и консулатом[302]. Но, строго говоря, реагировать на это Мария или Флакка ничто не вынуждало, ответственность за незаконное выдвижение на выборах падала на самого соискателя[303]. Тем не менее он был от них отстранен — Марий начал открыто дистанцироваться от недавних союзников.

Это, правда, не помешало Сатурнину вместе с Эквицием добиться избрания в плебейские трибуны (в третий раз!). Но вступить в должность они, судя по всему, не успели.

Однако настоящая катастрофа для Сатурнина и Главции произошла во время консульских выборов, когда какие-то люди убили дубинами одного из кандидатов, Гая Меммия[304]. В этом преступлении немедленно обвинили Сатурнина и Главцию, хотя о каких-либо уликах источники не сообщают. Незамысловатая логика его врагов понятна — а кто же еще, как не этот смутьян? Возможно, именно тогда вспомнили о так и не раскрытом убийстве Нунния — его растерзала толпа, а Сатурнин, как известно, ее кумир. Так или иначе, он должен был предстать перед судом (Cic. Cat. IV. 4). Ситуация, весьма напоминающая то, что произошло с Гаем Гракхом в 121 г. И подобно ему Сатурнин предпочел сопротивление. Конечно, как и Гай, он мог уйти в добровольное изгнание. Но вне политики, очевидно, ни тот, ни другой себя не мыслили и потому предпочли рискнуть всем.

Дальнейшие события источники описывают по-разному, причем все дошедшие до нас тексты полны более чем сомнительных деталей. На Форуме собралась сходка с участием сенаторов и всадников, туда же подошли вооруженные сторонники Сатурнина и его врагов. В завязавшейся схватке последние взяли верх, и побежденные укрылись на Капитолии. Сенат принял senatus consultum ultimum[305], дав тем самым консулам чрезвычайные полномочия для борьбы с мятежниками.

Единение сенаторов было полным. Цицерон называет как отдельные имена, так и целые фамилии — «Луций Метелл, Сервий Гальба, Гай Серран, Публий Рутилий, Гай Фимбрия, Квинт Катул и все тогдашние консуляры ради общего блага взялись за оружие, когда сбежались все преторы, вся знать, все юношество; когда Гней и Луций Домиции, Луций Красс, Квинт Муций, Гай Клавдий, Марк Друз, когда все Октавии, Метеллы, Юлии, Кассии, Катоны, Помпеи, когда Луций Филипп, Луций Сципион, Мамерк Лепид, Децим Брут… все прославленные мужи были вместе с консулами». На их стороне выступили и многие всадники (Rab. perd. 20–21. Пер. В. О. Горенштейна).

А что же сами консулы? Плутарх рассказывает следующую историю, вполне для него характерную: «Незаметно для себя Марий причинил Риму страшное зло, допустив, чтобы трибун, грозя оружием и убийствами, открыто стремился к государственному перевороту и тирании. Стыдясь знати и угождая черни, Марий совершил совсем уже бесчестный и низкий поступок. Когда ночью к нему пришли первые люди в государстве и стали убеждать его расправиться с Сатурнином, Марий тайком от них впустил через другую дверь самого Сатурнина и, солгав, что страдает расстройством желудка, под этим предлогом бегал через весь дом то к одним, то к другому, подзадоривая и подстрекая обе стороны друг против друга» (Mar. 30. 1–3).

Вопиющее неправдоподобие плутархова рассказа очевидно — Сатурнин не стремился к тирании[306], а Марий, естественно, не бегал в разные концы своего дома, да еще для того, чтобы подзадоривать сторонников и противников Сатурнина. Однако его ненавистников это, разумеется, не интересовало, Плутарх же обожал подобные сюжеты. Но хотя сомнений лживость этой истории ни у кого из ученых не вызывает, она тем не менее подтолкнула их к поспешным выводам. Так, Теодор Моммзен весьма иронически отозвался о рассказе Плутарха: «Все это, конечно, чистейшая выдумка, но характеризует поведение Мария с аристофановской меткостью»[307]. С первым тезисом можно согласиться, а вот второй явно ошибочен: как мы видели, Марий еще до убийства Меммия отошел от союза с Сатурнином и Главцией[308], по-видимому, понимая, что рискует в противном случае остаться в изоляции. Тем не менее и в наши дни Федерико Сантанджело пишет, будто Марию пришлось «делать выбор между людьми, с которыми он имел тесные политические связи, и сенатом, который стремился вернуть на прежний уровень свою политическую власть»[309].

Имела ли место эта встреча вообще? Надо ли было убеждать Мария возглавить расправу с недавними союзниками? Сейчас уже сказать трудно. Отношения с принцепсом сената Марком Скавром, проявившим особое рвение в борьбе с Сатурнином[310], у него были явно неплохие[311]. Валерий Максим (III. 2. 18) сообщает, что Скавр призвал Мария защитить свободу, и можно не сомневаться, что сделал он это публично, и было бы очень странно, если бы тот решился не дать согласие. Поэтому если что-то с ним арпинат и обсуждал, то скорее технические детали. В итоге он собрал вооруженный отряд[312], который, судя по Плутарху, и одолел людей Сатурнина на Форуме[313], а затем блокировал их на Капитолии, отрезав от водопровода; в операции принял участие и второй консул, Валерий Флакк (Mar. 30. 4; Oros. V. 17. 6–8). Правда, Аппиан уверяет, будто все это Марий делал неохотно и с проволочками, а водопровод перерезали вообще другие (BC. I. 32. 144). И многих ученых он отчасти убедил — нерешительность Мария стали объяснять двойственностью его политической позиции, юридическими трудностями — приходилось поднять оружие на действующих магистратов[314], один из которых был плебейским трибуном — лицом священным и неприкосновенным[315], и т. д. Однако куда вероятнее, что Марий действовал решительно и без всяких колебаний[316], которые ему приписали лишь через много лет, благо никто уже опровергать подобных измышлений не стал бы.

Так или иначе, отрезанные от воды мятежники быстро сдались — Аппиан уверяет, будто Сатурнин надеялся, что Марий его выручит (ВС. I. 32. 144). Но это не более чем догадка — никто не знает, на что надеялся мятежный трибун. Мы знаем лишь, что консул обещал сдавшимся жизнь (т. е., очевидно, не убивать их до суда) (Cic. Rab. perd. 28). По словам Аппиана, «все» требовали тотчас умертвить пленных, но Марий отправил их под арест в здание сената (курию), где их убили — по одной версии, забросав кусками черепицы с крыши (App. ВС. I. 32. 145), по другой, более правдоподобной, — ворвавшись в курию Гостилия[317] и перебив находившихся там (Flor. III. 16. 7; Oros. V. 17. 9). В результате этой расправы, а также резни на улицах Города погибли Сатурнин, Главция (все еще остававшийся претором), квестор Гай Сауфей, так, по-видимому, и не вступивший в должность трибуна Луций Эквиций, брат Сатурнина Гней Корнелий Долабелла и многие другие. Даже дом мятежного трибуна разрушили[318]. То, что называют движением Сатурнина, было разгромлено.

Еще с античных времен общепринято мнение, будто Марий хотел спасти сдавшихся мятежников, но своеволие толпы погубило их. Однако непонятно, зачем было Марию сохранять жизнь Сатурнину и его людям. Будучи опытным политиком, он не мог не понимать, что толпа, требовавшая немедленной расправы с ними, выражала волю очень влиятельных людей. Суд над Сатурнином являлся делом непростым — для начала потребовалось бы лишить его должности трибуна[319]. Марий же, можно не сомневаться, такого суда и не хотел — еще на Капитолии, если верить Орозию (V. 17. 8), Сатурнин кричал, будто Марий — виновник его несчастий. Правда это или нет, но на суде он мог наговорить много лишнего. Трудно поверить, чтобы арпинат не сумел обеспечить охрану пленников — куда вероятнее, что он просто решил пойти навстречу пожеланиям виднейших сенаторов, а заодно чужими руками[320] избавиться от опасного свидетеля. Бесспорно, поведение, мягко говоря, не слишком благородное. Но мы не знаем, чтобы кто-то упрекнул Мария за это.