Гай Марий. Меч Рима

На вершине славы: победа над германцами

Выше уже говорилось, что незадолго до войны с Югуртой римляне решили остановить продвижение германских племен кимвров и тевтонов на запад, то ли опасаясь столь сильных соседей, то ли просто считая, что пришлым варварам незачем идти по территории, которые сенат считал сферой интересов Рима. Это закончилось поражением римлян при Норее. В 109 г. консул Марк Юний Силан отказал кимврам в земле для поселения, после чего был также разгромлен ими. В 107 г., пока Марий воевал с Югуртой, его коллега по консулату Луций Кассий Лонгин начал теснить союзных кимврам и тевтонам гельветов, но в конец концов попал в засаду и погиб в бою на юге Галлии[139]. Другой легат консула, Гай Попилий Ленат, был блокирован врагами в лагере и вынужден заключить с ними договор на тяжелых условиях, за что потом попал под суд и ушел в изгнание.

Но настоящая катастрофа разразилась позже, в 105 г. Варвары перешли в наступление и разбили отряд Марка Аврелия Скавра, легата консула Гнея Маллия Максима. Сам Скавр, бывший консул, попал в плен и был убит. Маллий обратился к проконсулу Квинту Сервилию Цепиону. Последний не только отличался знатностью, но и успел уже два года назад отпраздновать триумф над лузитанами — теми самыми, с которыми воевал в свое время Марий. И хотя Маллий стоял рангом выше как консул, гордый Цепион не захотел идти на соединение с ним и совместно обсуждать план дальнейших действий — ведь тогда ему пришлось бы подчиниться Маллию, не имевшему ни одного консула в роду. Он не послушал даже представителей сената и только под давлением воинов согласился встретиться с Маллием, но они лишь еще больше перессорились. В конце концов он без его поддержки напал на кимвров, не желая, очевидно, делиться с ним славой. В итоге армию надменного Цепиона, а за ним и Маллия постиг сокрушительный разгром в сражении под Араузи-оном (Оранжем). Уверяли, будто погибло 80 тысяч одних только воинов и 40 тысяч обозников и маркитантов. Цифры явно фантастические, но показывающие, какое впечатление произвела на римлян катастрофа. День битвы, 6 октября, стал в римском календаре одним из несчастливых (dies atri). Над Италией нависла угроза варварского вторжения, притом что ни одной готовой к бою армии на пути между Араузионом и Римом не было.

Саллюстий пишет, будто страшная весть пришла в Рим незадолго до сообщения о пленении Югурты (Sall. Iug. 114. 1–3). Это вряд ли так, от Африки до Рима не так далеко, чтобы столь важная новость не успела достичь Города до октября[140]. По Плутарху, о ней услышали там одновременно с молвой о кимврах и тевтонах (Mar. 11. 2), но не о самой катастрофе, а лишь об их передвижениях, что куда вероятнее. Но когда в Риме узнали об араузионском разгроме, то стали звать «Мария встать во главе войска. Он был вторично избран консулом, хотя закон запрещал избирать кандидата, если его нет в Риме и если еще не прошел положенный срок со времени предыдущего консульства. Народ прогнал всех, кто выступал против Мария, считая, что не впервые законом жертвуют ради общественной пользы». Вспоминали, как в свое время в нарушение закона избрали консулом Сципиона, хотя речь шла только о разрушении Карфагена, тогда как теперь — о судьбе государства (Plut. Mar. 12. 1–2).

Плутарх не во всем прав. Закон не запрещал избирать кандидата заочно, скорее речь шла об обычае. А вот что с середины II в. и впрямь не позволялось, так это избираться консулом вторично. В этих условиях не имело уже большого значения, прошел ли подразумеваемый Плутархом десятилетний срок между первым и вторым консулатами или нет. И уж коль скоро Плутарх пишет о Сципионе, подразумевая, очевидно, Эмилиана, то здесь надо вспоминать не первый его консулат в 147 г., когда тот разрушил Карфаген, а второй (134 г.). Первый раз консулом Сципион стал вопреки закону Виллия, поскольку еще не достиг претуры, а вот при новом избрании оказался нарушен закон, запрещавший переизбрание в консулы. Именно этот случай и напоминает ситуацию с Марием в 105 г.[141]

Прежде чем продолжить изложение, надо вернуться немного назад. Мы все время видели Мария в походе, в лагере, словом, целиком поглощенного делами войны в Нумидии. Но, как видим, в Риме его дела шли также совсем неплохо. А для этого одних побед было мало — в конце концов, войну он вел не быстрее Метелла. Требовалось должным образом их преподнести, и раз Марий сохранял немалую популярность, очевидно, с «рекламой» его успехов было все в порядке. Сыграло свою роль, похоже, и острое недовольство политического класса Рима знатью: на 105 г. консулами оказались избраны Публий Рутилий Руф и Гней Маллий Максим, а на 104-й — Гай Марий и Гай Флавий Фимбрия. Ни один из них не имел предков-консулов, а Марий, как уже говорилось, даже сенаторов, т. е. к верхушке нобилитета они не принадлежали. Такой откровенный вотум недоверия, очевидно, обусловливался неудачами в войне с германцами, но важно, что арпинат сумел извлечь из него выгоду — ведь он добился уже второго консулата, чего после Сципиона Эмилиана в 134 г. не удавалось никому. При этом оба заняли высшую должность вторично вопреки закону, не позволявшему с середины II в. повторное избрание на нее[142]. Конечно, сенат явно дал на то особое разрешение, но его еще нужно было добиться. Иначе говоря, Марий проявил необходимую для политика ловкость, коль скоро сумел такое разрешение получить, причем отсутствуя в Риме (Plut. Mar. 11. 1). Стоит отметить и еще одну деталь: председательствовал на консульских выборах Рутилий Руф, давний сослуживец арпината, верный соратник Метелла Нумидийского и потому, видимо, к этому времени уже враг Мария. Он мог попытаться отклонить его кандидатуру за отсутствием такового в Риме, но не стал делать этого — то ли из нежелания вносить раздор в условиях военной опасности[143], то ли видя активный настрой избирателей в пользу победителя Югурты.

Но прежде чем перейти к событиям войны с германцами, поставим точку в войне Югуртинской. В Италию доставили плененного Югурту с двумя сыновьями (Liv. Per. 67). Их провели в триумфе Мария, который состоялся 1 января 104 г. (Sall. Iug. 114. 3). «Говорят, что во время триумфа несли три тысячи семь фунтов золота, пять тысяч семьсот семьдесят пять фунтов серебра в слитках и двести восемьдесят семь тысяч драхм звонкой монетой»[144]. После окончания торжества Югурту отправили «в тюрьму, где одни стражники сорвали с него одежду, другие, спеша завладеть золотыми серьгами, разодрали ему мочки ушей, после чего его голым бросили в яму[145], и он, полный страха, насмешливо улыбаясь, сказал: «О Геракл! Какая холодная у вас баня!» Шесть дней боролся он с голодом и до последнего часа цеплялся за жизнь, но все же понес наказание, достойное его преступлений» (Plut. Mar. 12. 4–5). Если Югурту и одолевал страх, то он сумел совладать с ним — не всякий смог бы шутить на его месте. И умер он, возможно, не от голода, а задушенный палачами (Eutr. IV. 27. 6; Oros. V. 15. 19). Несомненно, это был выдающийся человек, но он переоценил свои силы и потерял все.

В тот же день Марий вступил в должность консула. После триумфа полководец «созвал на Капитолии сенат и, то ли по забывчивости, то ли грубо злоупотребляя своей удачей, явился туда в облачении триумфатора, однако, заметив недовольство сенаторов, вышел и, сменив платье, вернулся в тоге с пурпурной каймой»[146]. Облачение это — пурпурный плащ с золотыми звездами, тога с пальмовидными узорами — уподобляло его обладателя Юпитеру. Исследователи много раз обсуждали этот эпизод, сам по себе незначительный, но важный с точки зрения понимания того, как формировалась античная традиция о Марии. «Неслыханная наглость», — высокомерно бросает Жером Каркопино[147], куда больше симпатизирующий врагу Мария Сулле. Артур Кивни предполагает, что Марий выразил свое презрение к нобилям, и теперь даже те сенаторы, которые относились к нему лояльно, ибо он нанес удар по престижу не в меру вознесшихся Метел-лов, отвернулись от него[148]. Карстен Ланге куда более сдержанно пишет, «что Марий, очевидно, проигнорировал некоторые обычаи при вступлении консула в должность»[149]. Между тем разгадка, думается, найдена уже давно — в знаменитом элогии Марию с форума Августа упоминается о его триумфальном одеянии и особой обуви — патрицианских кальцеях (ILS 59). Дальше надпись обрывается, но с учетом ее хвалебного характера почти несомненно, что речь идет о почести, дарованной Марию, а не узурпированной им. Можно вспомнить и о том, что победителю Македонии Луцию Эмилию Павлу даровали право появляться в них на играх в цирке (De vir. ill. 56. 4). Такой же почести удостоился впоследствии и Гней Помпей (Veil. Pat. II. 40. 4)[150]. Откуда же взялся странный анекдот, рассказанный Плутархом? Его апокрифичность сомнений не вызывает[151] — ведь он подразумевает, что неотесанный мужлан вопреки всяким приличиям решил покрасоваться перед сенаторами в костюме

триумфатора и был посрамлен. Но трудно себе представить, чтобы такой опытный политик, как Марий, пошел на столь грубую демонстрацию, а уж его переодевание, да еще во время заседания, выглядит и вовсе немыслимым. После такого позора ни на одно консульство он мог больше не рассчитывать, но события показывают обратное. Однако все становится понятно, если предположить, что рассказанный Плутархом эпизод восходит к мемуарам его смертельных врагов — Рутилия Руфа или Луция Суллы. Они писали уже после смерти Мария, когда его имя предавалось поношению и проклятию, и могли не опасаться, что их уличат во лжи.

Что же произошло на самом деле? Следует учитывать, что 1 января, т. е. в день вступления в должность, приносили жертвы Юпитеру. Триумфатор же посвящал в храме Юпитера Капитолийского венок из лавровых листьев, обвивавших его фасции, а триумф, как мы помним, пришелся на тот же день, и Марий как бы объединил обе церемонии[152]. Более в триумфальном одеянии перед ними он не появлялся, что, видимо, и изобразили позднее как смущение ввиду недовольства кое-кого из сенаторов (прежде всего, очевидно, Метеллов и их доброхотов). Но вряд ли таких было много, и в той обстановке к их ворчанию, похоже, мало кто прислушивался.

Стоит отметить и еще два взаимосвязанных эпизода. Бывший квестор Мария Сулла велел изготовить перстень с печаткой, на котором была изображена сцена выдачи ему Югурты Бокхом[153]. «Это раздражало Мария, человека честолюбивого, не желавшего ни с кем делиться своей славой и склонного к раздорам, но сильнее всего разжигали его гнев противники, которые приписывали первые и самые великие подвиги в этой войне Метеллу, а завершение ее — Сулле, стремясь умерить восторг народа и приверженность его к Марию» (Plut. Mar. 10. 9). Отсюда и по сей день порой делают вывод о том, что сразу же после войны в Риме начались жаркие споры о том, принадлежит ли Марию вся слава победителя Югурты[154]. Так ли это?

Как мы увидим, славой Марий делиться умел, при склонности к раздорам он не смог бы сделать такую блестящую карьеру, а насколько его раздражала самореклама Суллы — неизвестно. Во всяком случае, он не лишил его своих милостей. Да и многие ли обращали внимание на бывшего квестора (а уж тем более на изображение на его перстне) и приписывали ему окончание войны? Больше, всего, видимо, он сам, особенно когда писал мемуары на склоне лет. В середине 100-х гг. он был слишком малозаметной фигурой[155]. Вряд ли сильно беспокоили Мария и разговоры о подвигах Метелла — недаром Плутарх пишет об этом как о попытке снизить популярность Мария, которая, очевидно, была велика. Как мы увидим, попытки эти ни к чему не привели, он продолжал пользоваться огромным авторитетом среди сограждан. И уж тем более не приходится говорить о жарких спорах — о них не пишет и Плутарх. Скорее всего, сторонники Метелла выражали свое возмущение в узком кругу. Сам же Плутарх, понятно, смотрел на отношения обоих военачальников через призму их дальнейшего противостояния и в каждом случае, который можно было истолковать как трения между Марием и Суллой, видел предвестие будущей схватки между ними.

Той порой положение Рима оставляло желать лучшего. Еще недавно властелин всего Средиземноморья, чье господство казалось непререкаемым, теперь он едва отбивался от врагов. Одно окончание Югуртинской войны говорило о многом — голову Югурты пришлось выкупать у варварского царя, который в другое время счел бы большой удачей, что после борьбы с Римом сохранил власть хотя бы над половиной прежних владений. Бокх же, как мы знаем, не только ничего не потерял, но и увеличил свою державу.

Возможно, именно тяжелое положение Рима подтолкнуло рабов в 104 г. в Сицилии поднять второе восстание меньше чем через тридцать лет после усмирения первого. Именно оттуда в Рим везли дешевый хлеб, так что это было весьма болезненным ударом для него, хотя непосредственно Городу сицилийские повстанцы не угрожали. Поэтому подавление мятежа на острове поручили лицам преторского ранга, тем более что речь шла лишь о рабах.

Марию же надо было приниматься за главное дело, т. е. войну с германцами и галлами. Стоит отметить, что в те времена их не различали (первым это сделает Цезарь), считая галлами и тех и других. Но известно, что пришельцев с севера поддерживали и некоторые кельтские племена. Впрочем, важнее было другое — кимвры отправились грабить земли южной Галлии и северо-восточной Испании, тевтоны же через всю Галлию на север (Caes. BG. II. 4. 2; Liv. Per. 67)[156]. Это давало Марию возможность собраться с силами и подготовить новые войска — ситуация, весьма сходная с африканской, где он также без спешки тренировал армии, прежде чем начать решительные операции. В свое время его немецкий биограф писал: «Весьма сомнительно, преуспел ли бы Марий с комплектованием и обучением войска, если бы кимвры и тевтоны воспользовались благоприятной возможностью для немедленного удара по Италии и Риму»[157]. Такой удар дорого обошелся бы пришельцам, которым не приходилось рассчитывать на поддержку местного населения. Рим, конечно, они брать не собирались, а вот северная Италия могла пострадать весьма значительно, и спокойно заниматься подготовкой армии Марию и впрямь оказалось бы затруднительно. Но германцы предпочли другие направления, победитель же Югурты умело воспользовался передышкой, которую предоставила ему судьба.

Сохранился любопытный рассказ. «Г. Марию предоставили возможность выбирать войско — того ли, которое было под командованием Рутилия, или того, которое было под начальством Метелла, а впоследствии — под его собственным. Он предпочел Рутилиево войско, хотя и менее многочисленное, но считавшееся более дисциплинированным (quia certioris disciplinae arbitrabatur)» (Front. IV. 2. 2. Пер. А. Б. Рановича с изменениями).

Намек более чем очевиден — должной дисциплины в своем войске Марий добиться не смог, совсем другое дело Рутилий, который всего за неполных три месяца, прошедших после битвы при Араузионе до окончания года, смог добиться куда больших успехов. Удивляться столь нелестным и явно несправедливым намекам не приходится: Рутилий Руф, бывший легат Метелла, ненавидел Мария и в мемуарах, надо думать, не скупился на колкости по его адресу. Однако нельзя отрицать, что некоторые меры для повышения боеспособности легионов Рутилий действительно предпринял, пригласив для обучения воинов тренеров из гладиаторских школ (Val. Max. II. 3. 2). Он также обязал клятвой боеспособных мужчин в Италии не покидать ее пределов (Gran. Lic. 14F). Наконец, он, по-видимому, провел закон, по которому половина военных трибунов назначалась теперь консулом, а не выбиралась комициями (Fest. 316-317L).

Но думать, будто Рутилий держал в разбитых при Араузионе войсках и только что набранных им легионах дисциплину более строгую, нежели Марий в своей нумидийской армии, не приходится — первые были деморализованы страшным разгромом, а вторые только начали службу, тогда как воины Мария были опытными, закаленными бойцами, которых он давно приучил к подчинению. Следует отметить, что в источниках нет упоминаний о недисциплинированности его воинов, будь то в Африке, Галлии или позднее. К слову сказать, именно Марий, а не Рутилий остался в памяти потомков как военачальник, сумевший сделать из разбитых под Араузионом настоящих солдат (Veget. III. 10). Собственно, для этого он и принял командование именно над ними.

А что же ветераны Югуртинской войны? Об их судьбе источники не сообщают. Вполне возможно, что кто-то из них (прежде всего по возрасту) получил отставку, но вряд ли большинство. Предполагают, что именно ветераны нумидийской кампании составили теперь ядро галльской армии[158], чтобы превратить ее в боеспособную единицу.

Плутарх красочно описывает, как победитель Югурты занялся тренировкой воинов. «В походе Марий заставлял солдат много бегать, совершать длинные переходы, готовить пищу и нести на себе всю поклажу, и с тех пор людей трудолюбивых, безропотно и с готовностью исполнявших все приказания, стали называть «мариевыми мулами»[159]. […] Суровость, с какой командовал Марий, и неумолимость, с какой налагал наказания, представлялись теперь воинам, которых он отучил от нарушений дисциплины и от неповиновения, справедливыми и полезными, а спустя недолгое время, привыкнув к его неукротимому нраву, грубому голосу и мрачному виду, они даже стали говорить, что все это страшно не им, а врагам» (Plut. Mar. 13–14).

Здесь мы в очередной раз видим образ военачальника, «сражающегося» со своей армией, чтобы сделать из подчиненных настоящих воинов, но с важной оговоркой: он сумел убедить их в справедливости своих действий. Например, о Сципионе Эмилиане такого источники не сообщают. Правда, Плутарх не забыл упомянуть о грубом голосе, мрачном виде и «неукротимом» нраве Мария, но умолчал о главном, что сквозит у него между строк: он понимал воинов и умел находить с ними общий язык, не роняя своего достоинства. К несчастью, об общении арпината (да и не только его) с солдатами сведений очень мало, и слишком многое нам приходится додумывать. Впрочем, постижение истории без некоторой доли фантазии вряд ли возможно.

И все-таки кое-что мы знаем. Античные авторы рассказывают одну любопытную историю, которая вызвала особое восхищение риторов и моралистов. Племянник полководца[160], военный трибун Гай Лузий, «человек вообще неплохой, но одержимый страстью к красивым юнцам», влюбился в одного из своих молодых солдат — не то Требония, не то Гая Плотия, не то Аррунтия[161]. Лузий не раз пытался совратить его, но каждый раз неудачно. Тогда он, отослав слугу, вызвал солдата ночью. Тот явился, но когда трибун попытался овладеть им насильно, молодой человек выхватил меч и заколол его, предпочтя «совершить опасное, чем стерпеть постыдное» (Cic. Mil. 9. Пер. М. Л. Гаспарова).

Дело принимало крайне неприятный оборот — воин убил своего начальника, да еще и родственника полководца. К тому же в палатке не было свидетелей. Когда уехавший по делам Марий возвратился в лагерь, он, естественно, предал солдата суду за убийство командира. Многие, разумеется, поддержали обвинение; если верить Плутарху, никто не вступился за подсудимого. Тогда он сам произнес речь в свою защиту, подкрепив ее показаниями тех, кто видел, как Лузий пытался соблазнить его прежде и даже предлагал немалые деньги. «Удивленный и восхищенный, Марий приказал подать венок, которым по обычаю предков награждают за подвиги, и, взяв его, сам увенчал Требония за прекрасный поступок, совершённый в то время, когда особенно были нужны благие примеры» (Plut. Mar. 14. 4–8).

Плутарх любил описывать истории, когда один добивается своего вопреки мнению всех. Конечно, Марий как консул обладал огромной властью, но игнорировать мнение всего своего окружения с его стороны вряд ли было разумно, тем более что многие наверняка хотели угодить командующему, чьего племянника убил воин[162]. Выходит, что Марий просто посмеялся над незадачливыми льстецами. Думается, Плутарх опустил важную деталь, сведя все к решению Мария. В действительности же он, по-видимому, не просто вынес оправдательный приговор, а умело подвел к мысли о невиновности подсудимого и других судей. Наконец, вполне возможно, что кто-то все же за него вступился, но Плутарх ради драматизма изложения решил сгустить краски.

Решение было, мягко говоря, необычным. С одной стороны, обвиняемый представил свидетелей домогательств Лузия, а к пассивному гомосексуализму и принуждению к нему римляне относились неприязненно. Родственные связи сами по себе тоже спасали далеко не всегда. Как выразился тремя веками раньше знаменитый афинянин Фокион, отказавшись поддержать своего зятя в суде: «Я брал тебя в зятья в расчете лишь на честь, а не на бесчестье» (Plut. Phoc. 22. 4. Пер. С. П. Маркиша). С другой стороны, убийство командира, да еще столь высокого ранга, не имело прецедентов и вопиюще противоречило принципам дисциплины не только в римской, но и любой другой армии.

А ведь Марий не только оправдал, но еще и наградил за убийство начальника и собственного племянника как за подвиг! Впрочем, последнее могло представлять собой «творческое развитие» сюжета самим Плутархом или его источником — другие античные авторы, описывающие этот эпизод (а их немало), ни о какой награде не упоминают[163].

Но даже и оправдание воина, убившего своего начальника, могло вызвать возмущение, не говоря уже о возможной ссоре с родственниками, коль скоро Лузий был его племянником. Однако Марий знал, что делал — его поступок встретил одобрение если не всех, то большинства. Плутарх уверяет, будто бы этот случай даже весьма способствовал третьему избранию арпината в консулы. Впрочем, были причины и поважнее — «ожидая летом варваров, римляне не желали вступать с ними в бой под началом какого-нибудь другого полководца» (Mar. 14. 9). На сей раз его коллегой стал нобиль Луций Аврелий Орест.

В Риме тем временем происходили интересные события. У нобиля Гнея Домиция Агенобарба умер отец, и он рассчитывал, что будет кооптирован на его место в коллегии то ли авгуров, то ли понтификов[164]. Однако этого не произошло. Тогда Домиций, занимавший (или занявший вскоре после смерти отца) должность плебейского трибуна, провел закон, согласно которому члены жреческих коллегий понтификов, авгуров, децемвиров и эпулонов теперь не кооптировались, а избирались комициями. Разумеется, передача обычным людям избрания жрецов была уязвима для критики, но ловкий законодатель предложил проводить это с помощью жребия: в выборах участвуют лишь 17 триб из 35, а какие — решает жребий, т. е. воля Юпитера, который тем самым как будто одобряет всю процедуру. В итоге Домиций достиг, чего хотел — его избрали авгуром или понтификом. Добиваясь выгод исключительно для себя, он в то же время провел вполне институциональную меру, расширив полномочия комиций. Дело было, видимо, не просто в недоверии к верхам, которые отстранялись от назначения жрецов: в условиях грозной военной опасности народное собрание решило вмешаться в отношения с богами, коль скоро жрецы, выбиравшиеся их будущими коллегами, не смогли отвести от Рима беду.

Домиций не ограничился этим законом — он подал в суд за недолжное проведение каких-то священнодействий на самого принцепса сената Марка Скавра, которого считал виновником того, что его не кооптировали в жреческую коллегию. Однако такой противник оказался ему не по плечу — Скавра оправдали (Ascon. 21C). Неудачно для Домиция закончился и другой начатый им процесс: он обвинил консула 109 г. Марка Юния Силана за начало войны с кимврами без разрешения римского народа, что привело к бедствиям, т. е. поражению, но и Силан, подобно Скавру, был оправдан (Ascon. 8 °C).

Об отношении Мария ко всем этим событиям неизвестно. Скорее всего, основную часть времени он проводил в армии. К несчастью, о его боевых операциях в 104 г. известно очень мало. Хотя, как уже говорилось, основная часть кимвров и тевтонов отправились в Испанию и в центральную, а затем и северную Галлию, кто-то из них мог остаться и рядом с Италией, не говоря уже о различных галльских племенах, решивших вновь попытать счастья в борьбе с Римом. Плутарх рассказывает, что Сулла стал легатом Мария и сумел подавить сопротивление одного из таких племен, вольков-тектосагов. Ему даже удалось захватить в плен вражеского вождя Копилла (Plut. Sulla. 4. 2). Вольки-тектосаги занимали огромную территорию между Севеннами и Пиренеями, но стоит учесть, что еще в 106 г. их столицу Толозу захватил Цепи-он (см. выше), и Сулла имел дело, очевидно, лишь с той их частью, которая еще продолжала сопротивление. Попутно заметим: Марий взял Суллу легатом и поручил ему ответственное дело, а потому рассуждения Плутарха, будто он тайно негодовал из-за того, что Сулла вырезал на своем перстне сцену выдачи ему Югурты, весьма сомнительна — доверие между ними сохранялось[165].

Марий, находясь при армии, в Городе все же иногда бывал (этого требовали обязанности консула), и результатом поездок туда, очевидно, стал его союз с Луцием Апулеем Сатурнином, который 10 декабря 104 г. вступил в должность плебейского трибуна. Этот представитель не самого знатного рода, как мы увидим, привнес немало нового в римскую политику. Будучи квестором, он лишился полномочий по снабжению Рима хлебом из Остии, и их передали принцепсу сената Эмилию Скавру (Cic. Resp. har. 43). Причиной этого стало якобы его нерадение (Diod. XXXVI. 12), однако куда вероятнее, что Скавр сам хотел взять дело в свои руки — ведь снабжение Города обеспечивало немалую популярность в народе, особенно в условиях дороговизны. Цицерон уверяет, будто именно это и сделало Сатурнина «сторонником народа» (loc. cit.), или, как говорили греки, «демагогом». Однако это слишком расплывчатая формулировка, как и «враг знати» — ни народ, ни знать не были едины. А вот то, что Луций Апулей враждовал со многими нобилями, прежде всего Скавром и его друзьями Метеллами, мы еще убедимся. Зато Марию он преподнес роскошный подарок. Вот что говорится в сочинении «О знаменитых мужах» (73. 1): «Мятежный (seditiosus) народный трибун Луций Апулей Сатурнин, с целью заслужить благодарность солдат Мария, провел закон, чтобы ветеранов наделили в Африке земельными участками по сто югеров; возражавшего ему коллегу Бебия народ прогнал, бросая в него камнями» (пер. В. С. Соколова).

Текст чрезвычайно любопытный. После краха гракханской аграрной программы это был первый одобренный комициями проект земельного закона. Мало сомнений, что свою роль здесь сыграла угроза вражеского нашествия, когда роль армии возрастала многократно, а потому такой стимул для воинов был отнюдь не лишним. Примечательно, что трибун Бебий пытался помешать принятию закона и то, как Сатурнин преодолел его сопротивление — его люди просто прогнали строптивца камнями. Он, очевидно, стал первым, кто создал «группы поддержки» для подобных действий в отношении политических врагов, через полстолетия эту практику поднимет на новую «высоту» знаменитый Клодий. Примечательно, что откровенное насилие по отношению к трибуну, личности священной и неприкосновенной, не вызвало особой реакции в Риме, Сатурнина даже не попытались привлечь к суду. С другой стороны, эта была сущая мелочь по сравнению с бессудным убийством Тиберия Гракха.

На форуме происходили и другие драматические события. На «героев» Араузиона Сервилия Цепиона и Маллия Максима, обвиняя их в умалении величия римского народа, подал в суд другой плебейский трибун — Гай Норбан. Цепиону припомнили еще и темную историю, когда захваченное им в галльском святилище в Толозе по дороге разграбили разбойники (Oros. V. 15. 25). Страбон и спустя столетие уверенно писал о том, что Цепион просто присвоил толозанское золото (IV. 1. 13)[166], наверняка звучали такие обвинения и во время процесса. За подсудимого вступились плебейские трибуны Тит Дидий и Луций Аврелий Котта, очевидно, пытавшиеся наложить вето на действия обвинителей. Не остался в стороне и принцепс сената Марк Эмилий Скавр. Но Дидия и Котту прогнали силой, а Скавра даже ранили камнем в голову. В результате Цепиону пришлось уйти в изгнание до конца своих дней, а имущество его распродали. Покинул Рим и Маллий[167].

Этот процесс весьма примечателен. В Риме совсем не часто судили побежденных военачальников, и даже консула 137 г. Лепида Порцину, неудачно воевавшего с ваккеями в Испании вопреки недвусмысленному запрету сената, всего лишь оштрафовали[168]. Здесь же ситуация оказалась несколько иной — араузионский разгром не имел себе равных после Канн, политическая обстановка накалилась, и с виновниками поражения поступили куда строже, чем обычно.

Не менее примечательно и откровенное насилие, сопровождавшее процесс. Весьма вероятно, что за беспорядками стоял Сатурнин — слишком напоминает случай с Бебием, да и Норбан в таких методах замечен не был, иначе вряд ли смог бы сделать карьеру в дальнейшем (еще до гражданской войны он станет претором, а в 83 г. и консулом). Кроме того, у Сатурнина, как уже говорилось, имелись веские основания мстить Скавру. Впоследствии, впрочем, принцепс сената сумеет с лихвой отплатить за перенесенное унижение.

Вернемся, однако, к вопросу о земельном законе. Не вызывает сомнений, что это был главный «дар» Сатурнина Марию, и во многом именно ради него арпинат пошел на союз с трибуном-«смутьяном». Конечно, победитель Югурты как консул и сам мог предложить аграрный законопроект, но таковые по обычаю являлись прерогативой трибунов. Кроме того, трибун, в отличие от консула, не обязан был обсуждать проект в сенате, где его могли и не одобрить. Наконец, Сатурнин не постеснялся применить насилие против коллеги, чтобы добиться цели. Вполне вероятно, что никто из трибунов 103 г. просто не захотел предлагать наделение землей ветеранов Мария, тогда как Сатурнин, напротив, согласился, собираясь использовать авторитет полководца в своих целях.

Земельному закону Сатурнина придают немалое значение, считая его важнейшим компонентом военной реформы Мария — будто бы теперь каждому воину обещали после войны земельный участок, что превращало военную службу в выгодную профессию, особенно для безземельных[169]. Однако ни о подобных обещаниях, ни тем более об их постоянном характере в источниках не говорится. Но то, что хотя бы один раз Марий их землей обеспечил, причем более чем щедро — 100 югерами (более 25 га!)[170], было очень важно для его престижа и как политика, и как военачальника. В то же время популярное мнение, будто подобные меры превращали армию в орудие в руках полководцев, для той поры неверно — гражданская война начнется лишь через 15 лет, да и не надежда воинов на землю будет ее причиной.

Мы не знаем, сколько марианских ветеранов получили землю в Африке[171], но известно, что созданные по закону Апулея 103 г. поселения существовали здесь еще и во времена империи[172].

Говорить об аграрном законе Сатурнина как составной части военной реформы Мария можно было бы лишь в том случае, если бы он получил продолжение. Через три года такая попытка будет предпринята, но, как мы увидим, она закончится ничем.

Что же тогда остается от военной реформы Мария? Как уже говорилось, запись в армию пролетариев ничего принципиально не изменила. Правда, не раз утверждалось, что манипулы были заменены когортами, из-за приема в армию практически любого желающего исчезла разница между тремя традиционными категориями воинов — гастатами, принцепсами, триариями и обучение унифицировалось, были ликвидированы отряды велитов, «гражданская» кавалерия заменена профессиональной, и т. д. В действительности, однако, Марий не не заменял когорту манипулом — они известное время продолжали сосуществовать. Не упразднял он и отряды велитов, которые еще не один год оставались в римской армии. То же касается и конницы — вытеснение прежней кавалерии профессиональной было постепенным процессом, и зависел он не столько от воли полководцев, сколько от представителей верхушки en masse, все меньше желавших служить в конных частях[173]. Другое дело, что Марий по мере сил, видимо, способствовал этим процессам, но и только. Если говорить об унификации армии, то мы знаем, что волков, кабанов, минотавров, коней, чьи изображения носили перед легионами, Марий заменил своей личной эмблемой — орлом, который на века станет символом римских легионов (Plin. NH. X. 16). С его именем связано и новшество в конструкции копья. «Раньше наконечник крепился к древку двумя железными шипами, а Марий, оставив один из них на прежнем месте, другой велел вынуть и вместо него вставить ломкий деревянный гвоздь. Благодаря этому копье, ударившись о вражеский щит, не оставалось прямым: деревянный гвоздь ломался, железный гнулся, искривившийся наконечник просто застревал в щите, а древко волочилось по земле» (Plut. Mar. 25. 2)[174].

Таким образом, стоит говорить не о грандиозной военной реформе Мария, а о серии мер, что называется, ad hoc, которые не носили институционального характера. Но именно так осмыслили их сначала древние авторы, а затем и современные ученые, причиной чему — масштабы достижений Мария.

Впрочем, до великих свершений было пока далеко. Вообще о действиях арпината в тот год практически ничего неизвестно. Зато мы знаем об успехах его будущего врага — Суллы. В 103 г. он не остался легатом Мария, а занял должность военного трибуна — несколько странный ход карьеры для человека, уже побывавшего квестором, но в жизни будущего диктатора случались и гораздо более необычные вещи. И на сей раз он сумел показать себя, склонив «большой и многолюдный народ марсов к дружбе и союзу с римлянами» (Plut. Mar. 4. 2). По-видимому, марсы были германским племенем, которое присоединилось к кимврам и тевтонам во время их странствий[175]. Возможно, после Араузиона, когда кимвры и тевтоны двинулись в разных направлениях, марсы перемещались примерно в одном направлении с (вероятнее всего) тевтонами, но отдельно от них. В этом случае Сулле, несомненно, куда проще было отговорить их от союза с врагами Рима и перетянуть их на его сторону.

Марий же вновь продемонстрировал искусство политика. Незадолго до консульских выборов его коллега Аврелий Орест умер (кто заменил почившего, мы не знаем), и он поехал в Рим для организации выборов. «Поскольку консульства домогались многие знатные римляне, Луций Сатурнин (…) выступил с речью и убеждал избрать консулом Мария. Когда же тот стал притворно отказываться, говоря, что ему не нужна власть, Сатурнин назвал его предателем отечества, бросающим свои обязанности полководца в такое опасное время. Было очевидно, что он лишь неумело подыгрывает Марию, но, понимая, что в такой момент нужны решительность и удачливость Мария, [римляне] в четвертый раз избрали его консулом, дав ему в товарищи [Квинта] Лутация Катула, человека, почитаемого среди знати и в то же время угодного народу» (Plut. Mar. 14. 11–14).

Понять притворный отказ Мария от консульства можно — ведь ему предстояло занять его в четвертый раз, вновь лишая тем самым высшей магистратуры кого-то из нобилей. И во избежание скандала он явно хотел показать, что не жаждет бесконечной власти, а уступает воле народа. Разумеется, в глазах проигравших конкурентов это его никак не извиняло. И их-то раздражение и отразилось в словах Плутарха о неумелом подыгрывании Сатурнина Марию. Можно представить себе популярность арпината, если сенат вновь дал ему разрешение на избрание в обход закона, да еще третий раз подряд[176]. Ведь можно было ограничиться продлением полномочий, как то обычно и делалось — достаточно вспомнить Югуртинскую войну[177]. Однако обстановка слишком изменилась, опасность, как полагали, угрожала непосредственно Риму, «все надежды государства сосредоточились на одном человеке» (Sall. Iug. 114. 4), и человек этот сумел извлечь из ситуации максимум возможного для себя. Он стал «некоронованным царем мировой империи»[178].

Однако любой крупный политик нуждается в группе поддержки, и мы видим, как Марий ее создавал. Плутарх упоминает, что, отправляясь в Рим, арпинат оставил вместо себя (легата?) Мания Аквилия, под которым наверняка подразумевается сын консула 129 г. Еще один представитель этого рода занимал консульскую должность в 259 г., так что знатность Аквилиев была в глазах Метеллов, Лентулов или Пизонов весьма относительной, но отнюдь не малой для тех семейств, чьи отпрыски могли добиться в лучшем случае претуры. Так или иначе, Маний Аквилий стал, по-видимому, легатом Мария (MRR. I. P 564) и, как мы увидим, не прогадал. Но другие его помощники такой знатностью похвалиться не могли. Его легатом побывал и Сулла, чьи предки уже более полутора веков могли лишь мечтать о консулате. Вскоре мы столкнемся и с еще одним легатом Мария — Марком Клавдием Марцеллом, отпрыском семьи, представители которой перестали занимать высшую магистратуру после 151 г. Теперь победитель Югурты решил привлечь на свою сторону еще одного человека из фамилии, лучшие дни которой давно прошли — последний из Катулов был консулом в 220 г. Новый коллега Мария трижды терпел неудачу на консульских выборах 106, 105 и 104 гг. — в том числе и конкурируя с арпинатом. Таких неудачников ожидало лишь политическое небытие — недаром на 103 г. Катул даже не выдвигал своей кандидатуры. И вот теперь он неожиданно делает это и одерживает победу. Трудно усомниться в том, что помог ему не кто иной, как Марий — ему достаточно было несколько раз выступить на сходках. Стоит учесть, что мать Катула после его рождения вышла замуж за одного из Цезарей, а с ними, как мы помним, Марий был в родстве[179].

Примечательно, что одним из легатов Катула стал Сулла. Плутарх объясняет это так: «Почувствовав, что он восстановил против себя Мария, который уже не желал поручать ему никаких дел и противился его возвышению, Сулла сблизился с Катулом, товарищем Мария по должности, прекрасным человеком, хотя и не столь способным полководцем» (Sulla. 4. 3. Здесь и далее пер. В. М. Смирина).

Трудно поверить, что Сулла, добросовестно выполняя поручения Мария, мог этим восстановить его против себя. Иначе говоря, тот завидовал славе подчиненного, который в действительности был в то время совершенно не сопоставимой с ним величиной. Это сильно напоминает нелепый слух о том, будто Мария раздражала слава Суллы, пленившего Югурту. Но мало сомнений, что этот пассаж восходит к мемуарам диктатора, который, понятно, не упускал случая, чтобы опорочить Мария. Куда вероятнее, что недоволен оказался сам Сулла — как бы удачно он ни действовал, слава Мария заслоняла его собственную, Катул же ее не имел, что давало Сулле куда больше возможностей обратить на себя внимание публики[180]. К тому же оба были людьми одного круга, любителями изящной словесности, Катула Цицерон впоследствии сделает участником знаменитого диалога «Об ораторе», тогда как Марий музам был совершенно чужд.

Не исключен, впрочем, и другой вариант: Марий уступил не блиставшему военными талантами Катулу способного помощника, чтобы тот помогал ему в делах командования[181]. Так или иначе, теперь Сулла стал помощником Катула и оставался им до конца войны.

Плутарх продолжает: «Пользуясь его доверием в самых важных и значительных делах, Сулла прославился и вошел в силу. Он покорил большую часть альпийских варваров, а когда у римлян вышло продовольствие, принял эту заботу на себя и сумел запасти столько, что воины Катула не только сами не знали ни в чем нужды, но и смогли поделиться с людьми Мария. Этим Сулла, по собственным его словам, сильно озлобил Мария» (Plut. Sulla. 4. 4–6).

Как видим, Сулла упорно продолжал изображать себя фигурой, равновеликой Марию, хотя не был еще даже претором, а самого арпината — человеком мелочным и завистливым, для которого польза дела имела куда меньшее значение, чем личные амбиции. То, что консула рассердила щедрость Суллы, поделившегося провиантом с его воинами, даже не нуждается в опровержениях — куда больше Марий разозлился бы в том случае, если бы Сулла с ним не поделился. Столь же откровенной ложью являются слова о том, будто при Катуле Сулла «прославился и вошел в силу» — в действительности его успехи окажутся куда более скромными[182], и невнятное упоминание о покорении «большей части альпийских варваров» сей факт скрыть не в состоянии.

Между тем военная обстановка стала накаляться. Кимвры и тевтоны, получив отпор в землях кельтиберов и бельгов, вновь обратили взоры на Италию. Узнав о приближении врагов, Марий перешел Альпы и разбил лагерь близ Ро-дана (нынешняя Рона), где в него впадает Изар, нынешний Изер (Plut. Mar. 15. 1; Oros. V. 16. 9). Похоже, он занял оборону в тех местах, откуда двинулся на Италию Ганнибал (Polyb. III. 49. 5; 50. 1; Liv. XXXI. 31. 4)[183].

Туда свезли «много продовольствия, чтобы недостаток самого необходимого не вынудил Мария вступить в битву до того, как он сам сочтет нужным. Прежде подвоз всех припасов, в которых нуждалось войско, был долгим и трудным, но Марию удалось облегчить и ускорить дело, проложив путь по морю. Устье Родана, где волнение и прилив оставляют много ила и морского песка, почти на всю глубину занесено ими, и поэтому грузовым судам трудно и опасно входить в реку. Послав туда праздно стоявшее войско, Марий прорыл огромный ров и, пустив в него воду из реки, провел достаточно глубокий и доступный для самых больших судов канал к более удобному участку побережья, где прибой не затруднял сток речной воды в море. И поныне еще канал носит имя Мария» (Plut. Mar. 15. 1–4; см. также: Plin. NH. III. 34; Pomp. Mela. II. 78). Впоследствии римляне передали канал союзной Массалии (нынешний Марсель) в благодарность за участие в войне с германцами. Это принесло массалиотам огромные доходы за счет взимания пошлин с плававших по Родану судов (Strabo. IV. 1. 8). Пока же Марий руками своих воинов создал удобную систему для собственного снабжения. Судя по всему, он предпочел снабжаться из Италии, а не за счет местного населения, чтобы не раздражать его в условиях опасного противостояния[184]. Несомненно, были построены и укрепления.

«Между тем варвары разделились: кимвры должны были наступать через Норик на Катула и прорваться в Италию, а тевтонам и амбронам предстояло двигаться на Мария вдоль Лигурийского побережья. Кимвры замешкались, а тевтоны и амброны, быстро пройдя весь путь, появились перед римлянами, бесчисленные, страшные, голосом и криком не походившие ни на один народ. Заняв большую часть равнины[185] и став лагерем, они принялись вызывать Мария на бой. Однако он пренебрег вызовом и продолжал удерживать воинов в лагере, а слишком уж горячих и рвавшихся в бой резко порицал […]: ведь сейчас главное не справить триумф или воздвигнуть трофей, но отвратить эту грозовую тучу, этот удар молнии и спасти Италию» (Plut. Mar. 15–16).

Впрочем, как следует из рассказа того же Плутарха, далеко не все воины пылали жаждой битвы, и Марий выставлял воинов на валу для того, чтобы приучить к виду казавшихся грозными врагов. Думается, цель он ставил иную — быть наготове в случае нападения врага, хотя, конечно, вполне вероятно, что многие солдаты побаивались варваров. Пришлось ему прибегнуть и к мерам иного рода, распространяя слухи о благоприятных знамениях. Он прибегал к услугам сирийской прорицательницы Марфы, незадолго до того изгнанной из Рима по решению сената. Но она, если верить Плутарху, вошла в доверие у римских матрон, в частности, предсказав жене Мария, кто из двух гладиаторов победит. «Та отослала Марфу к мужу, и у него она пользовалась уважением. Чаще всего она оставалась в носилках, а во время жертвоприношений сходила с них, облаченная в двойное пурпурное одеяние, держа копье, увитое лентами и гирляндами цветов. Это давало много поводов для споров, в самом ли деле Марий верит гадательнице или же притворяется, разыгрывая перед людьми представление и сам участвуя в нем?» (Plut. Mar. 17. 2–6). Скептически высказывается и Фронтин: «Г. Марий имел при себе некую вещунью из Сирии, от которой он будто бы наперед знал исход сражений» (Strat. I. 11. 12).

Понятно, что подобные разговоры вели недруги полководца, возможно, тот же Сулла (уже в мемуарах), но на воинов сирийская пророчица, надо думать, производила должное впечатление, иначе Марий не пользовался бы ее услугами публично, да и словоохотливый Плутарх об обратном вряд ли умолчал бы. Не испугала консула даже возможная параллель с другим сирийским «пророком», Эвном, который также умел производить впечатление на публику во время ритуалов в честь богини Атаргатис (чего стоило одно выдыхание пламени), а затем возглавил первое восстание рабов на Сицилии[186].

Так или иначе, боевой дух армии Марий поддерживал на должном уровне, и вскоре это пригодилось: варвары атаковали римский лагерь в течение трех дней, но были отброшены градом копий, дротиков и стрел (Plut. Mar. 18. 1; Oros. V. 16. 9). Тогда тевтоны решили идти через Альпы. Двигались они долго — если верить Плутарху, шесть дней (Mar. 18. 1–3), «доказательство скорее неповоротливости их обоза, нежели их многочисленности»[187]. Марий не стал мешать им, очевидно, не считая условия для битвы подходящими — нападение на растянувшиеся колонны врага было бы удачным, но большинство в случае поражения наверняка скрылось бы. В правильной же битве, как и показало недалекое будущее, шансов на уничтожение и пленение основной массы врагов были куда выше.

Варвары повернули на юг — возможно, Марий своими укреплениями отрезал им иные пути[188]. Первое направление — на восток, через Альпы. Идти за ними туда было бы рискованно, ждать в Италии — тоже, враг мог обойти римлян. Второе — на соединение с германцами, воевавшими на севере Галлии. Это было еще менее желательно. Правда, в случае продвижения неприятеля на юг под ударом оказывались города провинции, в лояльности которых полной уверенности не было[189]. Но это стоило того, чтобы избежать обоих указанных вариантов.

«Когда наконец варвары миновали лагерь, Марий поднялся и не спеша последовал за ними, всякий раз останавливаясь поблизости от них в недоступных местах и воздвигая укрепления, чтобы ночевать в безопасности» (Plut. Mar. 18. 4). Подробности этого марша неизвестны. Пройти пришлось примерно 200 км, пока наконец Марий не счел, что местность благоприятствует сражению. Это были окрестности городка (castellum) Аквы Секстиевы, названного так из-за находившихся там горячих источников и по имени основателя — проконсула Г. Секстия Кальвина. Варвары расположились на равнине к северу от реки Арк, притока Изара, примерно в 2 км от Акв. Рядом занял позицию и Марий, предусмотрительно овладевший холмом к югу от реки. Тем самым неприятель лишался возможности беспрепятственно продвигаться на восток, в сторону Альп[190].

Дальнейшие события античные авторы связывают с нехваткой воды в том месте, где Марий разбил лагерь. Это связывают то с желанием консула подзадорить воинов для битвы[191], то с ошибкой межевщиков (metatores)[192]. Плутарх уверяет, будто многие из солдат «стали возмущаться и кричать, что хотят пить, Марий, указав рукой на реку[193], протекавшую возле вражеского вала, сказал: «Вот вам питье, за которое придется платить кровью». «Так почему же ты не ведешь нас на них, пока кровь в наших жилах еще не высохла?» — спросили воины. «Сперва нужно укрепить лагерь», — спокойно отвечал Марий». Воины с неохотой подчинились. Но рабы из прислуги помчались к реке, прихватив помимо сосудов и оружие. Здесь у них началась стычка с амбронами — людьми из галльского племени, союзного кимврам и тевтонам, участвовавшего в битве при Араузионе и насчитывавшего, если верить Плутарху, более 30 000 человек. Многие из них купались или завтракали. Когда воины услышали крики сражающихся, они испугались за рабов, многие из которых принадлежали им. Первыми в бой ввязались лигуры из вспомогательных отрядов, им на помощь подошли римляне, и в итоге амброны были разбиты. Победители преследовали неприятеля «до самых лагерей и повозок, убивая бегущих. Но тут появились женщины, вооруженные топорами и мечами: со страшным криком напали они и на беглецов, и на преследователей, одних встречая как предателей, других — как врагов. […] Они голыми руками вырывали у римлян щиты и хватались за мечи, не чувствуя порезов и ран, и только смерть смиряла их отвагу. Так описывают эту битву у реки, происшедшую скорее по воле случая, чем по замыслу полководца» (Plut. Mar. 18–19; Oros. V. 16. 10).

Весь этот рассказ повергает в изумление. Неужели Марий, такой опытный военачальник, выбрал столь неудачное место для лагеря? Почему его воины, весьма дисциплинированные прежде, стали столь непочтительно разговаривать с ним, а потом самовольно бросились на врага?

Произошло, видимо, следующее. Место для лагеря Марий, разумеется, выбрал правильно[194], но солдаты могли думать иначе. Правда, их разговор с консулом Плутарх явно «подкорректировал» для драматизации изложения. Стычка из-за воды, конечно, не придумана, однако она не производит впечатления крупной битвы, каковой являлось сражение с амбронами[195]. Похоже, Плутарх изобразил лишь один из его эпизодов. Впрочем, и здесь он явно слукавил, не упомянув о приказах Мария или кого-то из других командиров — вряд ли без их позволения воины прекратили бы возведение лагеря и бросились в бой. К слову сказать, примерно ту же картину мы видим и в описании битвы Суллы с Марием Младшим при Сакрипорте: воины Суллы, атакованные Марием, перестали возводить лагерь, в гневе устремились на врага и разгромили его (Plut. Sulla. 28. 12). В чем же роль полководца? Очевидно, в его удаче, félicitas, которой так любил похваляться Сулла и которая была в глазах римлян важнейшим качеством полководца (см. Cic. De imp. Pomp. 28). В нашем случае можно добавить и еще кое-что: именно Марий так подготовил солдат и поднял их боевой дух, о чем сам же Плутарх и пишет, что для победы достаточно было разрешить им ударить по врагу. Обо всем этом, видимо, и говорилось в том рассказе, который лег в основу его собственного. А как шла вся битва — этого теперь уже не узнать, но уж вряд ли не по замыслу (γνώμη) полководца.

Плутарх весьма драматически описывает ночь после битвы — сон не шел к римлянам, боявшимся нападения врага, и даже сам Марий пребывал в смятении, поскольку «лагерь не был защищен ни валом, ни частоколом, а внизу оставалось несчетное множество непобедимых варваров», наполнявших округу воплями и угрозами. Правда, они не напали ни в ту ночь, ни на следующий день (Plut. Mar. 20. 1–4).

То, что варвары оглашали окрестности криками и угрозами, вполне естественно. А вот в то, что римляне не достроили лагерь[196] и поэтому пребывали в смятении, поверить трудно. Вероятно, перед нами догадка Плутарха: когда же римлянам было строить, если днем они сражались? Но очевидно, что в битве участвовали не все, остальные же продолжали возводить лагерь. Может быть, страх вызвал непредвиденный подход крупных сил тевтонов[197]? Однако вряд ли Марий и его воины были столь не искушены в военном деле, что ожидали ночной атаки со стороны врага, едва закончившего долгий марш, да еще по склонам холма (особенно если лагерь все-таки был достроен). И если римляне почему и не спали (тоже вряд ли все), то из-за криков врагов и из-за пережитого в бою волнения.

В преддверии неизбежного сражения Марий приказал своему легату Марку Клавдию Марцеллу с 3000 легионеров[198] занять близлежащий лесистый холм; враги этого сделать не догадались. На третий или четвертый день после боя с амбронами консул с рассветом выстроил перед лагерем воинов, хорошо выспавшихся и позавтракавших. Плутарх пишет, будто тевтоны и их союзники не стали ждать, пока римляне спустятся, и бросились вверх по холму. Однако тут же он сообщает, что Марий приказал воинам просто отражать натиск врага, пока он не ослабеет из-за необходимости взбираться на холм (Plut. Mar. 20. 5–9). Иначе говоря, он и не собирался спускаться. На равнину консул отправил лишь конницу[199], но, видимо, на значительном удалении, коль скоро она не подверглась атаке неприятеля.

Дальнейшее нетрудно предугадать: хорошо обученные и экипированные, уверенные в себе римские воины успешно отражали натиск варваров[200], и когда Марцелл решил, что удобный момент для вступления в бой настал, он нанес внезапный удар по врагу. Боевые порядки утомленных боем германцев и галлов были окончательно расстроены, и вскоре они обратились в бегство[201]. Вероятно, именно тогда и подключилась к делу римская конница. О коннице тевтонов и их союзников ничего не сообщается — видимо, она уже не могла спасти их положение. Орозий пишет, что битва, больше походившая к концу на резню, продолжалась до самой ночи (V. 16. 11). Марий, по словам Фронтина, «окружил их остатки; приказав немногим солдатам время от времени поднимать крик, он тревожил врага и не дал ему заснуть. Благодаря этому он на следующий день легче разгромил не отдохнувшего неприятеля» (Strat. II. 9. 1. Пер. А. Б. Рановича). Такое впечатление, что перед нами рассказ о ночи после битвы с амбронами наизнанку; насколько он правдив, неизвестно.

Какой урон понесли римляне, мы не знаем, а вот потери варваров античные авторы исчисляют не скупясь — ведь считалось, что их бесконечное множество, πολλαι μυριάδες: Веллей Патеркул (II. 12.4) пишет о 150 тысячах убитых, Орозий (V. 16. 12) -200 000 убитых и 80 000 пленных, эпитоматор Ливия (per. 69) — о таком же числе павших и 90 000 пленных. Как ни странно, «скромнее» всех оказался Плутарх (Mar. 21.4), сообщающий о гибели и пленении более 100 000 варваров. Скорее всего, и эти цифры преувеличены[202], но с учетом захваченных женщин и детей, видимо, не так уж сильно. О тевтонских женщинах рассказывали, будто они просили позволить им служить рабынями при храме Цереры и Венеры[203], а когда им отказали, они покончили с собой, убив перед этим своих детей[204]. Вождь тевтонов Тевтободуй (Тевтобод) попал в плен[205].

«Говорят, жители Массилии костями павших огораживали виноградники, а земля, в которой истлели мертвые тела, стала после зимних дождей такой тучной от наполнившего ее на большую глубину перегноя, что принесла в конце лета небывало обильные плоды» (Plut. Mar. 21. 7). Загородок из костей массилиоты, конечно, не делали, но ясно, сколь грандиозными виделись им масштабы разгрома варваров[206].

Плутарх пишет, что римские воины «захватили палатки, повозки и деньги, а все, что уцелело от разграбления, решили отдать Марию. Однако все считали, что даже этот великолепный дар (λαμπροτάτης τυχών) — недостаточная награда для полководца, отвратившего столь огромную опасность» (Mar. 21. 4–5). Хотя звучит несколько комично (напрашивается неакадемическое сравнение с дыркой от бублика), в действительности доля Мария оказалась отнюдь не малой — одна выручка от продажи пленных и захваченного скота составила, вероятно, несколько миллионов сестерциев.

Военную победу дополнила и политическая: Плутарх красочно описывает, как перед самым жертвоприношением, когда все замерли, ожидая, что Марий подожжет жертвенный костер, показались мчавшиеся во весь опор всадники. «Все смолкли в ожидании, а прибывшие, подъехав ближе и спешившись, приветствовали Мария, сообщили ему, что он в пятый раз избран консулом, и вручили письма. Эта радостная весть увеличила победное ликование, […] военные трибуны увенчали Мария лавровым венком, а затем он поджег костер и завершил жертвоприношение» (Plut. Mar. 22). Заметим, что арпинат вновь был избран заочно. Вторым консулом стал его боевой товарищ Маний Аквилий, еще недавно легат Мария. Он отправится на Сицилию подавлять восстание рабов и разгромит их.

Сенат вотировал победителю тевтонов триумф, но пока тот от него отказался — «то ли не желая лишать этой чести своих соратников — воинов, то ли стараясь ободрить народ перед лицом надвигающейся опасности и для этого как бы вверяя судьбе Города славу своих прежних подвигов, чтобы после второй победы вернуть ее себе еще более блестящей» (Plut. Mar. 24. 1). Случай для того времени беспрецедентный и свидетельствовавший о немалой политической гибкости Мария[207]. В его поступке усматривают и как сознание того, что триумф до полной победы над врагом выглядел бы не вполне уместно[208], и как желание сделать приятное Катулу[209], который не смог бы принять участие в победных торжествах, так как в разгроме тевтонов не участвовал. Бесспорно, триумф над тевтонами почти все римляне после стольких лет напряжения встретили бы благосклонно, но Марий мог счесть, что общий триумф над всеми германцами будет выглядеть куда внушительнее. А вот если он еще и заботился о том, чтобы не обделить Катула, то мы еще увидим, насколько он в нем ошибался. Пока же сенат продлил Катулу полномочия — явно при одобрении Мария, который при желании мог бы настоять на неблагоприятном решении.

У Катула между тем дела шли скверно. Ему предстояло преградить путь кимврам, которые наступали с северо-востока, со стороны Норика. Катул не стал защищать альпийские перевалы и расположился в долине Атесиса (нынешняя Адидже), возведя там укрепления и мост (Plut. Mar. 23. 2) — в сущности, он поступил примерно так же, как и Марий[210]. Конечно, остановить врага у перевалов эффективнее, но это требовало разделения войска, отличного знания местности, опыта горной войны, наконец, отменного руководства, чтобы не разладилось взаимодействие между разными частями армии. Видимо, Катул здраво рассудил, что возможностей для удержания перевалов у него нет, и решил оборонять переправы через Атесис. Однако в итоге его едва не постигла катастрофа.

Дело в том, что под Тридентом римская конница под командованием Эмилия Скавра, сына принцепса сената, столкнулась с авангардом кимвров. Очевидно, это была разведка, и ей следовало не вступать в бой, а предупредить Катула о приближении неприятеля. Римские кавалеристы не только не известили его, но еще и потерпели поражение[211]. Скавр-отец, еще недавно защищавший виновника араузионского разгрома Цепиона, на сей раз повел себя иначе и запретил сыну появляться на глаза. Молодой человек не выдержал позора и покончил с собой, а принцепс сената снискал репутацию сурового блюстителя древних нравов[212].

Дальнейшее описывает Плутарх: германцы, «став лагерем неподалеку от римлян и разведав места для переправы, стали сооружать насыпь: подобно гигантам, срывали они окрестные холмы и бросали в воду огромные глыбы земли вместе с вырванными с корнем деревьями и обломками скал, так что река вышла из берегов, а по течению они пускали тяжелые плоты, которые с силой ударялись об устои моста и расшатывали их. Очень многие римские солдаты в испуге стали покидать большой лагерь и разбегаться. И тут Катул показал, что он, как положено благородному и безупречному полководцу, больше заботится о славе сограждан, чем о своей собственной. […] Он приказал снять с места орла, бегом настиг первых из отступавших и пошел впереди, желая, чтобы позор пал на него, а не на отечество, и стараясь придать бегству вид отступления, возглавленного полководцем» (Plut. Mar. 23. 4–6).

Иначе говоря, кимвры и их союзники застали римлян врасплох и отрезали римлянам путь к отступлению[213]. Удалось им это, судя по всему, потому, что они не воспользовались бродами, которые охраняли римляне, а навели переправы в других местах — видимо, более узких, тех, что на Руси называли перелазами. Римляне, не предупрежденные вовремя конной разведкой, не успели помешать им, а когда враги переправились через реку и это стало известно в римском лагере, воинами овладел страх (враг в тылу!). К тому же возведенный ими мост, надо думать, сильно пострадал от вражеских плотов, что лишь усилило панику[214].

Ответственность за случившееся лежала и на Катуле — стоило назначить вместо Скавра (все-таки сын принцепса сената!) более опытного и выдержанного командира. Плохо справился консул с ситуацией и при появлении кимвров. Конечно, удар их был внезапным, а как гласит приводившаяся уже сентенция Цезаря, «нет человека столь храброго, которого не смутила бы неожиданность». Но еще в IV в. до н. э. афинский военачальник Ификрат иронически заметил: «Нет хуже, чем когда полководец говорит: «Этого я не ожидал»!» (Plut. Mor. 187b. Пер. М. Л. Гаспарова).

Однако каким бы позорным ни было бегство от Атесиса, армии Катула все же удалось спастись, хотя платой за это стало оставление всей территории между р. Пад (нынешняя По) и Альпами[215]. Впрочем, поспешность этого отступления, возможно, преувеличена. Плутарх пишет о нападении кимвров на римский лагерь на реке Натисон (очевидно, Атесис), которые «взяли его, но, восхищенные римлянами, оборонявшимися с доблестью, достойной их отчизны, отпустили пленных, заключив перемирие и поклявшись на медном быке, который впоследствии, после битвы, был захвачен и перенесен в дом Катула как его доля добычи» (Mar. 23. 7). Судя по рассказу Плиния Старшего (XXII. 11), в лагере остался легион под командованием некоего военного трибуна, который медлил начать прорыв через расположение врага. И тогда центурион-примипил Петрей убил его и вывел легион из окружения. Вероятно, что именно с людьми Петрея и заключили договор кимвры[216]. Взяли они лагерь, надо думать, просто потому, что римляне оставили его во время прорыва, об остальном можно только гадать. Так или иначе, те соединились с основными силами. Петрей, убивший командира, не только не подвергся наказанию, но и удостоился чрезвычайно щедрых наград — он совершил жертвоприношение вместе с консулами, одетый в подобавшую лишь магистратам тогу-претексту, и получил почетнейший венок за снятие осады, corona obsidionalis (Plin. NH. XXII. 11)[217].

Кимвры же проводили остаток зимы в Северной Италии, в области венетов. «В Венетии с ее самым мягким в Италии климатом их грубость усыпило милосердие самой земли и неба. Когда же их совершенно изнежили печеный хлеб, вареное мясо и сладость вина, пришел Марий» (Флор. III. 3. 13). Дион Кассий уверял, будто кимвры совершенно утратили прежнюю силу оттого, что жили теперь не под открытым небом, а в домах, мылись теплой водой, а не купались в холодных реках, как раньше, питались же разными лакомствами вместо прежнего сырого мяса (fr. 94. 2). Все это напоминает историю о том, как зимовка в полной соблазнов Капуе погубила армию Ганнибала. Но и то, и другое не более чем морализаторская легенда. Варвары по-прежнему оставались грозными врагами, и римлянам оставалось лишь благодарить богов, что кимвры и тевтоны не пошли на Рим вместе.

И на следующий год Мария избрали консулом — после победы при Аквах вряд ли могло произойти иначе. Коллегой арпината стал его недавний легат Маний Аквилий, который вскоре отправился подавлять восстание рабов на Сицилии. Катулу же, несмотря на явно неудачное командование, продлили полномочия (MRR. I. P 570–572). Нет сомнений, что это произошло при содействии Мария — вероятно, таким образом он хотел укрепить политический союз с Катулом. Что же касается дальнейшего руководства войсками со стороны последнего, то здесь можно было рассчитывать на опытных легатов, которые помогли бы ему в делах командования, таких, как Сулла[218].

Марий же в ту пору «отбыл к Катулу, ободрил его и вызвал своих солдат из Галлии. Едва они явились, Марий перешел Эридан[219], чтобы не пропустить варваров в глубь Италии»[220]. Противники долго примеривались друг к другу. Марий стягивал войска из Трансальпинской Галлии в Цизальпинскую, имея в виду сразиться с неприятелем в долине Пада[221]. «Но кимвры уклонялись от боя, говоря, что ожидают тевтонов и удивляются их задержке, — то ли они в самом деле ничего не знали об их гибели, то ли притворялись, будто не верят этому известию. Тех, кто сообщал им о разгроме тевтонов, они подвергали суровому наказанию, а к Марию прислали посольство с требованием предоставить им и их братьям достаточно обширную область и города для поселения[222]. Когда на вопрос Мария, кто же их братья, послы назвали тевтонов, все засмеялись, а Марий пошутил: «Оставьте в покое ваших братьев; они уже получили от нас землю, и получили навсегда». Послы, поняв насмешку, стали бранить Мария, говоря, что ему придется дать ответ кимврам — сейчас же, а тевтонам — когда они будут здесь. «Да они уже здесь, — ответил Марий, — и негоже вам уйти, не обняв ваших братьев». С этими словами он велел привести связанных тевтонских царей, которых секваны захватили в Альпах во время бегства. Когда послы рассказали об этом кимврам, они тотчас же выступили против Мария, не двигавшегося с места и лишь охранявшего свои лагеря» (Plut. Mar. 24. 4–25. 1).

Пройдут века, и римляне будут договариваться с варварами, давая им для поселения земли империи, однако в конце II в. они были слишком сильны и уверены в себе, чтобы идти на подобные уступки. Марий хотел не мира, а громкой победы[223], чего от него, собственно, ждали и соотечественники.

После серии маневров Марий соединился с Катулом и загнал неприятеля в ограниченное пространство между Альпами, нынешними Турином и Сезией. Стратегически он уже добился успеха, ибо снабжение десятков тысяч германцев на столь узком участке представляло собой нелегкую задачу[224]. Но предстояло выиграть борьбу еще и тактически — без разгрома врага на поле боя не могло быть настоящей победы. В конце концов Марий прекратил передвижения, явно провоцируя врагов на битву[225]. В июле 101 г. «царь» кимвров, Бойориг, подъехав к римскому лагерю, предложил договориться о месте и дне битвы — распространенный у многих древних народов обычай. Марий отвечал, что не в обычае у римлян совещаться с врагами о сражении, но для германцев он сделает исключение. Решено было сойтись на третий день на так называемых Раудийских полях близ италийского города Верцеллы (ныне Верчелли)[226].

Плутарх объясняет выбор места тем, что на нем было удобно действовать и римской коннице, и развернутому строю германцев (Mar. 25. 5). Объяснение довольно странное — о римской кавалерии в сражении не упоминается. Да и могла ли она на равных противостоять германской? Бой под Тридентом показал, сколь это сомнительно. При Аквах Секстиевых важнейшую роль сыграл удар из засады, нанесенный спрятавшимися на холме воинами, а на Раудийских полях не было холмов. В связи со всем этим высказывалась мысль, что земли за Верцеллами представляли большой интерес для римских дельцов, с которыми был связан Марий. Эти края не были еще в собственности римского народа. И потому-де, чтобы завладеть ими и исправить сей юридический «просчет», консул решил разгромить врага именно там — в угоду римскому бизнесу и, разумеется, себе[227].

Думается, однако, что все можно объяснить куда проще. Просто Марий чувствовал себя достаточно сильным, чтобы разбить врага и на холмистой, и на плоской равнине. И если кимвры были готовы сразиться здесь, то это место его вполне устраивало.

Под командованием Мария, если верить Плутарху, находилось 52 300 человек — 32 000 его собственные воины и 20 300 — Катула (Mar. 25. 6). Численность германцев неизвестна. Они наверняка понесли тяжелые потери в предшествующих сражениях с римлянами, а также с кельтиберами в Испании, не говоря уже о болезнях. По современным подсчетам, их численность составляла примерно 150 тысяч человек, включая женщин и детей. Боевые же силы насчитывали предположительно 30–33 тысяч пехотинцев и 15 тысяч всадников[228]. Другие авторы пишут о 25–30 тысячах (правда, и число римлян снижая до 35–40 тысяч)[229]. Возможно, эти цифры занижены, тем более что они принадлежат немецким историкам, которые симпатизировали предкам-германцам. Но в любом случае не приходится говорить об огромных полчищах варваров, которые Плутарх (или его источник) сравнивает с «безбрежным морем» (Mar. 26. 2).

Знаменитое сражение при Верцеллах состоялось 30 июля 101 г. Марий выстроил свою армию на выдвинутых вперед флангах, а командование центром поручил Катулу. Катул, а также Сулла утверждали позднее, будто главнокомандующий поступил так из недоброжелательства: он надеялся, что центру, стоявшему в глубине построения, возможно, вообще не придется принять участие в бою и стяжать славу (Plut. Mar. 26. 6–8). Всерьез воспринимать столь нелепое объяснение невозможно[230]: воины Катула были хуже подготовлены, чем ветераны Мария[231], и полководец предпочел поставить перед ними оборонительную задачу, поскольку наступательные действия требуют большего опыта и выучки. Если бы легионам Катула велели идти в наступление и они потерпели бы неудачу, он потом утверждал бы, будто его нарочно бросили в атаку на слишком сильного врага, чтобы погубить.

Кимвры же, согласно Плутарху, построились квадратом со стороной в 30 стадиев, т. е. 5,5 км. Однако это означает, что даже при весьма широких интервалах их численность достигала нескольких миллионов человек. Поэтому либо длина и ширина строя, либо его форма указаны неверно[232]. Да и сомнительно, чтобы кто-то из римлян мог точно установить эти параметры на глазок, а самих германцев такие подробности вряд ли интересовали.

Германская же конница, «числом до пятнадцати тысяч, выехала во всем своем блеске, с шлемами в виде страшных, чудовищных звериных морд с разинутой пастью, над которыми поднимались султаны из перьев, отчего еще выше казались всадники, одетые в железные панцири и державшие сверкающие белые щиты» (Plut. Mar. 25. 10–11).

Ход битвы не вполне ясен. Беда в том, что наиболее подробное ее описание приводит Плутарх, который дает понять, что опирается на мемуары ненавидевших Мария Катула и Суллы (Plut. Mar. 25. 6 + 8; 26. 6 + 10; 27. 6–7). В их изложении арпинат выглядит некомпетентным, завистливым и глупым. Есть и очевидные несуразности. Вот их рассказ в передаче Плутарха.

Битва началась с атаки кимврской конницы. Она шла не прямо на римлян, а уклонялась вправо, тем самым завлекая неприятелей в промежуток между своими рядами и германской пехотой. Римские военачальники разгадали хитрость, но стоило одному из солдат крикнуть, что враг отступает, как остальные бросились преследовать неприятеля. Марий, омыв руки, вознес моления богам, пообещал им в случае победы гекатомбу[233], совершил жертвоприношения, воскликнул: «Победа моя!» и двинулся преследовать врага. Однако, если верить мемуарам Суллы, поднялось облако пыли, в котором его легионы долго блуждали по равнине. Пехота же кимвров по «счастливой случайности» натолкнулась на войска Катула, и именно здесь, в центре, завязалось главное сражение. Врагам слепило глаза солнце, они задыхались в пыли, тогда как солдаты Катула, по его словам, даже не покрывались потом. Вид огромного числа неприятелей не пугал их, ибо из-за поднявшейся пыли они видели лишь первые ряды (Plut. Mar. 26). Другие авторы уверяют, будто Марий, используя опыт Ганнибала, намеренно построил армию с таким расчетом, чтобы туман скрывал его легионы от неприятелей, солнце ослепляло врагов, а пыль от поднявшегося ветра неслась им в глаза[234].

Рассказ этот мало похож на правду. Марий не мог приносить жертвы уже после начала битвы — это делалось загодя[235]. Трудно поверить, что из-за крика одного воина, будто враги бегут, солдаты помчались бы преследовать германцев — очевидно, Катул намекал на недисциплинированность легионеров Мария. Еще более неправдоподобно выглядят и рассуждения Катула о том, что его воины не потели и не задыхались, несмотря на напряжение битвы. Если говорить о тумане, ветре и солнце, которые, как и рассчитывал Марий[236], оказались на руку римлянам, то день был назначен заранее, и направление ветра, равно как и туман, предвидеть было нельзя[237]. Кроме того, когда войска сторон смешались, пыль перестала нестись в лицо наступающим, ибо в тесноте боя ветру и пыли негде было разгуляться. А если бы кимвры повременили с атакой, то солнце стало бы светить им уже сбоку.

И уж откровенная нелепость — утверждения о том, будто воины Мария долго блуждали по равнине[238], а кимврская пехота тем временем по «счастливой случайности» натолкнулась на легионы Катула. На что же ей было еще наталкиваться, как не на центр римской армии? Представить же себе победителя Югурты и тевтонов блуждающим по Раудийским полям с тысячами воинов и вовсе невозможно[239]. К тому же в тыл врагу он все равно вышел. Не менее впечатляет следующий пассаж: «Римские солдаты были так выносливы и закалены, что ни одного из них нельзя было увидеть покрытым потом или задыхающимся, несмотря на духоту и частые перебежки, как об этом, говорят, писал сам Катул, возвеличивая подвиг своих солдат» (Plut. Mar. 26. 10). То, что римские воины не потели под лучами июльского солнца, может вызвать лишь усмешку. Но это показывает, насколько мало соответствовал истине рассказ Катула (если, конечно, Плутарх его правильно изложил).

Поскольку Плутарх сообщает, что войска Мария стояли на флангах, то отсюда обычно делается вывод, что Марий двинул в обход оба крыла, которые сошлись в тылу неприятеля близ его лагеря[240]. Осуществленный им план сравнивали с битвой при Каннах[241]. Однако при описании боя возникает впечатление, что речь идет лишь об одной колонне, обходившей врага. Не исключено, что другой фланг остался на месте и отражал атаки кимвров вместе с армией Катула, но тот в мемуарах, понятно, упомянул о действиях в обороне только своих воинов.

По-видимому, Марий отбросил атаковавшую римлян конницу, а затем обошел вражеский фланг и с боем овладел неприятельским лагерем. Античные писатели, почти не интересуясь тактическими деталями битвы, подробно описывают последние сцены трагедии. «Большая и самая воинственная часть врагов погибла на месте, — пишет Плутарх, — ибо сражавшиеся в первых рядах, чтобы не разрывать строя, были связаны друг с другом длинными цепями, прикрепленными к нижней части панциря. Римляне, которые, преследуя варваров, достигали вражеского лагеря, видели там страшное зрелище: женщины в черных одеждах стояли на повозках и убивали там беглецов — кто мужа, кто брата, кто отца, потом собственными руками душили маленьких детей, бросали их под колеса или под копыта лошадей и закалывались сами. Рассказывают, что одна из них повесилась на дышле, привязав к щиколоткам петли и повесив на них своих детей, а мужчины, которым не хватило деревьев, привязывали себя за шею к рогам или крупам быков, потом кололи их стрелами и гибли под копытами, влекомые мечущимися животными» (Plut. Mar. 27. 1–4).

«Почти столь же ожесточенно, [как и мужчины,] сражались [кимврские] женщины: поставив в круг повозки и [образовав] подобие лагеря, они бились и долго отражали сверху атаки римлян. Но затем, когда те устрашили их, убивая невиданным способом — отсекая макушки с волосами и обезображивая [неприятелей] столь отвратительной раной, — оружие, приуготовленное против врагов, они обратили против себя» (Oros. V. 16. 17).

В какой степени достоверны эти кровавые подробности, сейчас уже сказать трудно, но ясно одно: бойня была страшной, победа римлян — полной. Называли самые разные цифры потерь. Одни говорили о 65 (Flor. III. 3. 14)[242], другие о 120 (Plut. Mar. 27. 5), третьи — о 140 тысячах убитых (Liv. Per. 68; Eutr. V. 2. 1; Oros. V. 16. 16). В вопросе о числе пленных, однако, удивительное единодушие — таковых захватили, по данным разных авторов, 60 тысяч (Liv. Per. 68; Plut. Mar. 27. 5; Eutr. V. 2. 2; Oros. V. 16. 16). Веллей Патеркул (II. 12. 5) без уточнений просто пишет более чем о 100 тысячах убитых и пленных. Как уже говорилось в связи с битвой при Аквах Секстиевых, с учетом женщин и детей такая цифра вполне возможна[243]. Но кто считал груды мертвых тел?

Среди погибших был кимврский «царь» Бойорикс, который убил перед битвой при Араузионе Аврелия Скавра и с которым договаривался о месте и времени сражения при Верцеллах Марий. Погиб и другой германский предводитель — Лугий. В плен попали вожди Клаодик и Цезориг (Flor. III. 3. 18; Oros. V. 16. 20). Имен прочих источники не называют.

Свои же потери римляне сосчитали очень скромно — всего 300 человек (Flor. III. 3. 14; Eutr. V. 2. 2).

Но это еще очень честно, если сравнивать с лживыми до неприличия реляциями других военачальников — Красс уверял, будто положил в бою 12 тысяч участников восстания Спартака, потеряв трех своих убитыми и семерых ранеными, а Лукулл возвестил о гибели едва ли не 60 тысяч понтийских и армянских солдат при 5 убитых и 100 раненых у римлян (App. BC. I. 119. 552; Plut. Luc. 28. 7–8).

По словам Плутарха, после боя разгорелся спор между воинами Мария и Катула о том, кто из них стяжал большую славу. «Третейскими судьями в нем выбрали оказавшихся тогда в лагере послов из Пармы, которых люди Катула водили среди убитых врагов и показывали тела, пронзенные их копьями: наконечники этих копий легко было отличить, потому что на них возле древка было выбито имя Катула» (Plut. Mar. 27. 7). Кроме того, из захваченных 33 боевых значков только два взяли солдаты Мария (Eutr. V. 2. 2). Наконец, Катул похвалялся тем, что в его лагерь доставили доспехи и трубы врагов, тогда как воины Мария расхитили невоенное имущество неприятелей (Plut. Mar. 27. 6).

Все это, очевидно, восходит к мемуарам Катула и Суллы[244], которые стремились доказать, что Марий, как и в Нумидии, присвоил себе чужую победу. Почему так поступил его смертельный враг Сулла, понятно. Но что побудило к откровенной лжи Катула? Сего отпрыска захудавшей фамилии, надо думать, мучила мысль, что он кругом обязан Марию, который сделал его консулом и поделился с ним славой победы и триумфа. А ведь Катул — представитель древнего рода, его пращур завершил битвой при Эгатских островах Первую Пуническую войну. Понятно, что ему не хотелось чувствовать себя должником Мария, чьи предки не были даже квесторами.

Конечно, центр под руководством Катула и Суллы сыграл немалую роль, но, во-первых, отнюдь не вопреки плану главнокомандующего, как уверяли оба этих военачальника, и, во-вторых, без умелого обходного маневра столь внушительного успеха достичь бы не удалось[245]. Да и посмел ли в те дни Катул заикнуться о том, будто он — истинный победитель? Квинт Лутаций писал об этом лишь в мемуарах, рассчитанных на определенный круг людей. Споры же солдат в таких случаях — обычное дело, и мы не знаем, принял ли в них участие Катул. О результатах «третейского суда» послов из Пармы Плутарх дипломатично умалчивает, но если они признали правоту воинов Катула, то удивляться не приходится — их нетрудно было ввести в заблуждение[246], показав им тот участок, где солдаты Мария просто не появлялись.

Что же до трофеев, то спустя несколько месяцев или лет, когда появились воспоминания Катула, никто уже не мог проверить, что именно принесли в лагерь его воины, а что — Мария. В отношении боевых значков вопрос обстоит несколько сложнее — их, несомненно, учитывали, и Катул наверняка мог доказать свою правоту, что называется, документально. По крайней мере, ему не было смысла выдумывать, ибо ложь могла быстро выйти наружу. Но и это не должно вводить в заблуждение. Когда воины Мария нанесли удар по кимврам с тыла и исход битвы стал ясен, они атаковали лагерь врага. (Как мы видели, сражение за него было отнюдь не легким — если так отчаянно оборонялись женщины, что же сказать о мужчинах?) Трофеи же, находившиеся на поле боя, достались солдатам Катула[247]. Боевые значки германцы несли либо впереди, либо в глубине строя. Туда легионеры Мария просто не стали прорубаться за отсутствием необходимости, потому-то им и досталось так мало германских штандартов. Но их славы это, естественно, не умаляет.

Итак, жестокая война закончилась или была близка к завершению — истребление остатков германского войска, которое наверняка имело место, античные авторы не описывают. Вряд ли кто-то вспоминал о том, что в 113 г. римляне сами затеяли эту войну. На несколько лет она сплотила италийцев вокруг Рима, они сыграли важнейшую роль в победе. Марий, прекрасно понимая это, не поскупился на награды: он даровал права римского гражданства ни много ни мало двум когортам жителей Камерина! Впоследствии его обвиняли за такую щедрость в нарушении закона, но полководец будто бы ответил: «Грохот оружия заглушал голос закона»[248]. Это была самая щедрая раздача римского гражданства, которую до той поры знала римская история.

Рим ликовал. Уверяли, будто весть о победе принесли сами боги: «В тот же день, — рассказывает Луций Флор, — когда произошла битва, видели перед храмом Поллукса и Кастора юношей, вручавших победные послания претору, а в театре много раз слышался голос: «Да славится победа над кимврами!»» (III. 3. 20. Здесь и далее пер. А. И. Немировского). Иными словами, весть о разгроме германцев принесли сами Диоскуры. Согласно легенде, в свое время они же сообщили и о победе над македонским царем Персеем при Пидне — опять-таки в тот самый день, когда она была одержана (Flor. II. 12. 14–15).

По словам Плутарха, римляне требовали, чтобы Марий один справил оба триумфа — и над тевтонами, и над кимврами. Но он благоразумно предпочел ограничиться одним (Liv. Per. 68) и отпраздновал его «вместе с Катулом, потому что хотел и в счастии казаться умеренным, а быть может, и потому, что опасался, как бы воины, стоявшие в боевой готовности, не помешали ему справить триумф, если он лишит Катула этой чести» (Mar. 27. 9-10; см. также: Cic. Tusc. V. 56). Подразумеваются, надо полагать, воины последнего.

Здесь Плутарх, вероятно, повторяет мемуары Суллы[249] — Марий хотел лишь казаться умеренным, а не быть им, может, и вовсе боялся солдат Катула. Но как ни объяснять действия арпината, он все равно проявил великодушие к бывшему коллеге[250]. Очевидно, он считал его своим союзником — свои претензии на лавры главного героя верцелльской баталии Катул заявит позднее. Да и, в конце концов, во время победного торжества вся слава и восторг народа все равно, без сомнения, достались Марию, а Катул выглядел лишь его бледной тенью. Произошло это, вероятно, в сентябре 101 г.[251]

Народ почитал Мария как бога. Даже те, кто прежде не любил арпината, признавали его спасителем отечества (Liv. Per. 68)[252]. Мария называли третьим основателем Рима — после Ромула и Фурия Камилла. За трапезой ему посвящали начатки яств и совершали возлияния наравне с богами (Plut. Mar. 27. 9; Val. Max. VIII. 15. 7)[253]. Сам полководец теперь иногда пил вино из чаши-канфара, будто бы подражая Либеру-Вакху и сравнивая при этом свои победы с победами Либера в Азии (Plin. NH. XXXIII. 150; Val. Max. III. 6. 6). Отмечают, что столь откровенное стремление римского политика сблизить себя с божеством встречается в источниках впервые[254], впрочем, отнюдь не очевидно, что Марий действительно сравнивал себя с Вакхом. Легко представить себе такую ситуацию: кому-то пришла в голову параллель с Вакхом, когда арпинат пил из канфара, он поделился с кем-то этой мыслью, дальше же она, обрастая «подробностями», попала в антимарианские сочинения, а современные ученые восприняли подобные «построения» как бесспорный факт.

Чтобы увековечить свои подвиги, Марий на средства от добычи воздвиг памятники (tropaea) в честь них[255]. Судя по всему, они стояли на Капитолии[256], являя собой позолоченные статуи божеств победы с трофеями в честь побед над кимврами и тевтонами, а также статую самого Мария (неясно, было это изображение его самого или просто абстрактного римского полководца, но кто под ним подразумевался, все, естественно, понимали). Кроме того, на средства от добычи (manubiae) Марий построил храм Чести (Honos) и Доблести (Virtus)[257], где также могли находиться его победные трофеи[258]. Катул же построил (также за счет добычи) роскошный особняк на Палатине, а также портик — на месте дома консула 125 г. Марка Фульвия Флакка, разрушенного в 121 г. после гибели хозяина во время гракханской смуты. И дом, и портик Катула были украшены реликвиями кимврской войны — своего рода музей боевой славы[259]. Тогда же, очевидно, он украсил двумя статуями работы великого Фидия храм Фортуны нынешнего дня (или даже построил его), которой принес обет в начале битвы при Верцеллах (Plin. NH. XVII. 2; Plut. Mar. 26. 3).

Победу Мария прославляли служители муз — совсем еще молодой поэт Авл Лициний Архий, грамматик Луций Плотий, вероятно, и другие, чье имя история не сохранила (Cic. Arch. 5; 19–20). О том, чтобы такой чести удостоился Катул, мы не знаем. Он, очевидно, решил «исправить» положение и сам взялся за перо. Что представляли собой его мемуары о кимврской войне, мы уже знаем. А вот когда они появились на свет — неизвестно. Может, всего через несколько месяцев, а может, и лет. Уже во времена Цицерона их мало кто читал (Cic. Brut. 133). И только благодаря пересказу Плутарха[260] мы получаем представление об этом образчике нобильского самовосхваления, густо замешанном на неблагодарности, зависти и недоброжелательстве.

Но все это будет потом. А пока Марий одержал самую блистательную победу в своей жизни. Удастся ли ему пожать ее плоды?