Гай Марий. Меч Рима

Кровавый апофеоз

Мы ничего не знаем о том, как восприняли в своей массе римляне возвращение Мария, которого еще совсем недавно почитали как национального героя и спасителя Рима. Они многое претерпели во время осады, но одни могли обвинять в этом Цинну и Мария, а другие — упрямого и недалекого Октавия.

Что же касается дальнейшего, то античные же авторы изображают его как сплошной кошмар. При этом самого Мария они упрекают и в узурпации власти, и в жестокости, и в пьянстве. Рассмотрим все по порядку.

Естественно, что победитель германцев, а теперь и сограждан после перенесенных трудов и несчастий праздновал долгожданный успех и на пирах мог позволить себе лишнего[506]. Насколько — вряд ли важно, но всегда стоит помнить о склонности его врагов к самой беззастенчивой лжи. Куда сложнее обстоит дело с узурпацией власти. Марий был избран вместе с Цинной консулом на следующий год (MRR. II. P 53), добившись тем самым этой почести в седьмой раз. Эпитоматор Ливия уверяет, будто они сами назначили себя на эту должность (per. 80)[507]. Непонятно, зачем победителям понадобилось бы столь грубо нарушать процедуру[508], а потому вполне вероятно, что они ее соблюли[509]. Скорее всего, кандидатов было только двое, а потому о конкурентности выборов говорить не приходится, но в Риме это формально не возбранялось, хотя и считалось весьма нежелательным[510]. Однако в целом ситуация, в которой проходили выборы, нормальной, конечно, не являлась. Тем не менее даже после разгрома марианцев сомнительное избрание Мария и Цинны незаконным не сочли, и их имена остались в консульских фастах.

Но обо всем том источники упоминают лишь в нескольких словах. Зато весьма подробно рассказывается в них о мести победителей. Дион Кассий (fr. 102. 8–9) уверяет, что они заперли ворота и никого не выпускали, пока в течение пяти дней совершали убийства, выставляя головы наиболее именитых жертв на Рострах. Аппиан (BC. I. 73. 338; Mithr. 60. 248) пишет, будто убитых запрещалось хоронить, что маловероятно: тех, кого убивали на улице, подбирать до наступления ночи явно боялись, равно как и устроить подобавшие их статусу похороны.

Первым убили консула Октавия. Хотя друзья уговаривали его скрыться, он остался на Яникуле, который прежде столь удачно оборонял от войск неприятеля. Он облачился в парадное одеяние и сел в курульное кресло, окруженный отрядом солдат, ликторами и некими «знатнейшими лицами». Затем появился Цензорин с несколькими всадниками. Он отсек не двинувшемуся с места консулу голову и отнес «трофей» Цинне (BC. I. 71. 325–328).

Любопытно, что Плутарх (Mar. 42. 8–9) приписывает это убийство Марию — явно ошибочно[511], но и вряд ли случайно — именно его он и другие античные авторы считают главным виновником убийств[512]. В источниках красочно описана расправа с бывшим союзником — Марком Антонием. Знаменитый оратор прятался у друга; гостеприимец, считая, что такому заслуженному человеку уместно подавать лишь лучшие сорта вин, отправил за ними раба. Торговец удивился, с чего вдруг слуга стал покупать такие изысканные напитки, и тот в порыве откровенности поведал, что ими его хозяин угощает самого Антония. Торговец немедленно сообщил обо всем Марию, и тот, обрадовавшись, захотел сам отправиться к убежищу бывшего друга, но его удержали. «Операцию» поручили военному трибуну Публию Аннию. Воины забрались в запертый дом по лестницам, в то время как их командир остался ждать внизу. Поскольку дело затянулось, то он пошел узнать о причинах задержки и увидел, что Антоний произносит речь, уговаривая солдат пощадить его, а те внемлют ему с почтением. Тогда Анний без лишних слов отрубил голову консуляру и доставил ее Марию, который будто бы поставил ее на пиршественный стол[513]. То же самое, согласно легенде, сделает внук убитого с головой другого великого оратора — Цицерона (App. BC. IV. 20. 81). Мало сомнений в том, что эта инверсия — плод построений античных авторов.

Почему Марий так жаждал расправиться с Антонием[514]? Ведь тот во время своего консулата явно противился возвращению Метелла Нумидийского, а позднее успешно защищал Мания Аквилия. Напомним, однако, что Антоний добился триумфа и был заочно избран консулом в 100 г. Вряд ли он достиг бы успеха без поддержки Мария, особенно если учесть, что его предки ни триумфами, ни консулатами похвастаться не могли. Вполне вероятно, что Марий ожидал от Антония поддержки в любом своем крупном начинании, но тот не только не выступил против его изгнания, но и оказался на стороне Октавия во время осады Рима. Все это арпинат вполне мог воспринять как самую черную неблагодарность и откровенное предательство[515].

Еще более необычен рассказ о расправе с бывшим претором Квинтом Анхарием. Несчастного, по словам Плутарха, «повалили наземь и пронзили мечами только потому, что Марий при встрече не ответил на его приветствие. С тех пор это стало служить как бы условным знаком: всех, кому Марий не отвечал на приветствие, убивали прямо на улицах, так что даже друзья, подходившие к Марию, чтобы поздороваться с ним, были полны смятения и страха» (Mar. 43. 5–6)[516].

Иначе описана эта ситуация у Аппиана: «Анхарий поджидал Мария в то время, когда тот собирался приносить жертву на Капитолии. Анхарий надеялся, что храм послужит ему местом примирения его с Марием. Но тот, начав жертвоприношение, приказал стоявшим около него умертвить тотчас же на Капитолии Анхария, когда тот подходил к нему и собирался его приветствовать» (BC. I. 73. 337).

Судя по всему, Анхария привели на Капитолий для казни. Туда же явился Марий, чтобы совершить жертвоприношение. Он, как мог надеяться обреченный, постарается избежать дурных знамений во время религиозной процедуры и дарует ему жизнь, а потому обратился к нему, надеясь на пощаду. Однако Марий не ответил на приветствие Анхария и приказал палачам действовать[517]. Убийства же тех, на чьи салютации арпинат не отвечал, — очевидный домысел, никакими примерами в источниках не подтверждаемый[518].

1 января 86 г. с Тарпейской скалы был сброшен некий Секст Лициний[519] — если верить Плутарху и эпитоматору Ливия, также по приказу Мария (Liv. Per. 80; Plut. Mar. 45. 3). Веллей Патеркул (II. 24. 2) в свою очередь пишет, что в тот же день такая участь постигла и бывшего плебейского трибуна Секста Луцилия, казненного другим трибуном, Попилием Ленатом. Не очень понятно, одно это лицо (и если да, то как именно его звали) или разные и как именно их звали[520], однако, видимо, все же речь идет о Сексте Луцилии. Виновником гибели мог быть действительно некий Попилий (более он нигде не упоминается), а Марию убийство приписали лишь как главному виновнику расправ, но он мог быть и просто исполнителем воли арпината. Не исключено, наконец, что под Марием имеется в виду его сын, который, если верить Диону Кассию (fr. 102. 12), собственноручно убил не названного по имени плебейского трибуна.

Некоторым сенаторам предоставили возможность самим решить свою судьбу. В суд вызвали бывшего консула-суффекта Луция Корнелия Мерулу и старого недруга Мария Квинта Лутация Катула[521]. Первого можно было обвинить в незаконном занятии консульской должности, а против второго, как полагают, поводов для обвинения и суда не имелось[522]. Однако, как мы помним, в 88 г. Катул выступил в поддержку предложения объявить Мария, Сульпиция и их сторонников врагами, в результате чего погиб плебейский трибун, лицо священное и неприкосновенное. Это давало основания для смертного приговора, которого и требовал обвинитель, племянник победителя германцев Марий Гра-тидиан (Diod. XXXVIII. 4. 2). Сообщают, что друзья и родственники Катула уговаривали пощадить его, но Марий непреклонно отвечал им: «Он должен умереть (moriatur)!»[523]. Катул, находившийся, как и Мерула, под домашним арестом, предпочел ускорить неизбежный конец — заперся у себя в доме, разжег угли в очаге и задохнулся в дыму[524]. Мерула вскрыл себе вены[525].

С репрессиями Цинны и Мария связано немало мифов, многие из которых перекочевали из античной литературы в современную историографию. Вот что пишет Плутарх: «Когда военные действия кончились, Цинна и Марий поступали так нагло и злобно, что римляне готовы были счесть золотыми дарами испытанные ими во время войны бедствия» (Sert. 5. 6). Ему вторит Флор: победители «по сигналу немедленно принялись за убийства первых граждан и действовали даже с большей жестокостью, чем это было в городе пунийцев», т. е. при взятии Карфагена (III. 21. 13). Еще больше разыгрывается фантазия у Диона Кассия: «Марий и его люди ворвались в Город с остальными войсками через все ворота сразу; они заперли их, чтобы никто не мог уйти, а затем стали без разбора убивать всех, кто им ни встречался, но обращались со всеми как с врагами. Особенно старались они уничтожить тех, кто обладал каким-либо имуществом, ибо жаждали богатства. Они подвергали бесчестью детей и женщин, словно поработили чужеземный город» (fr. 102. 8–9).

Все это мало соответствует действительности. Конечно, убийства были, и немало, но расправы с первыми встречными и сравнение с захваченным Карфагеном — не более чем плод воображения. Число погибших, разумеется, неизвестно, источники называют только 16 имен[526], причем не исключены повторы, как с Секстами Луцилием и Лицинием, поэтому иногда считается, что речь может идти о 14 жертвах[527]. Понятно, что источники упоминают лишь видных лиц (преимущественно сенаторов), тогда как наверняка пострадали и простолюдины[528]. Тем не менее говорить о «массовой резне» и «царстве террора», как это делают многие современные авторы вслед за античными, явно не приходится, а преувеличения вызваны ненавистью древних писателей к марианцам и желанием оправдать проскрипции Суллы[529].

Конечно, не приходится отрицать, что ничего подобного Рим прежде не знал. В результате бессудных расправ погибло не меньше четырех сенаторов консульского достоинства — Гней Октавий, Публий Лициний Красс, Марк Антоний, Луций Юлий Цезарь, а также, возможно, Атилий Серран[530]; двое (Катул и Мерула) покончили с собой. Сулла же расправился с одним Сульпицием, пусть и действующим трибуном, к тому же с санкции сената и комиций (хотя и в весьма специфических обстоятельствах), тогда как Цинна и Марий действовали самочинно. Однако, подчеркнем, беспрецедентность этих убийств не означает массовой резни.

Еще один миф — массовое участие в убийствах рабов. Из них, если верить источникам, состояла «гвардия» арпината — бардиеи[531]. По словам Плутарха, «многих они убили по приказу или по знаку Мария. (…) При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, но лишь страх и трепет. Больше всего народ удручали бесчинства бардиеев. Они убивали хозяев в их домах, бесчестили детей и насиловали жен» (Mar. 43. 5; 44. 9-10). Даже в новейшей литературе всерьез пишут о «значительной роли» бардиеев в событиях[532], а их численность вслед за античными авторами определяют в 4000, а то и 8000 человек[533]. Между тем эти цифры появляются впервые через два столетия после событий. К тому же вряд ли кто-то через много лет различал, идет речь о бесчинствах бардиеев или тех беглых рабов, которые подчинялись Цинне (см. App. ВС. I. 74. 343). Касательно же их роли в расправах заметим, что прямо говорится об убийстве ими только Анхария, картина убийства которого у Плутарха, как мы видели, явно искажена. Насколько этот автор превратно представляет себе ситуацию, видно из его слов (Sert. 5. 7), будто многие из рабов, действовавших по приказу Мария, успели стать людьми богатыми и влиятельными (!).

Конечно, бесчинства бардиеев и вообще беглых рабов после взятия Рима наверняка имели место, но странным образом у современника событий Цицерона мы ничего о них не слышим, хотя поводов для этого у него было достаточно, когда в 50-х гг. он обличал Клодия, использовавшего рабов для участия в беспорядках. Мимолетные упоминания о безобразиях вчерашних невольников могли позднее разрастись в «эпические» картины под впечатлением более поздних событий, например войны против Секста Помпея, которого пропаганда Октавиана изображала предводителем беглых рабов[534]. Абсурдные же рассуждения Плутарха о богатстве и влиянии «гвардейцев» Мария явно навеяны воспоминаниями о могущественных вольноотпущенниках императора Клавдия.

Забегая вперед, скажем, что после смерти арпината Цинна и Серторий расправились с беглыми рабами, воевавшими на их стороне[535]. Плутарх (Sert. 5. 6) уверяет даже, будто бы не участвовавший в репрессиях Серторий уговаривал Цинну смягчиться и возмущался жестокостями Мария, что, впрочем, больше похоже на позднейший домысел[536]. Впрочем, в том, что он к убийствам причастен не был, Плутарх скорее всего не ошибся.

А вот что рассказывает этот писатель о последующих событиях: «Отовсюду стали приходить известия, что Сулла, завершив войну с Митридатом и отвоевав провинции, плывет с большим войском на Рим. (…) Марий, изнуренный трудами, обремененный заботами, был уже слаб; его душа трепетала при мысли о новой войне и новых сражениях, весь ужас и тягость которых он знал по опыту. Думал он и о том, что не Октавий и Мерула, предводители нестройных толп мятежного сброда, грозят ему, а наступает сам Сулла, когда-то изгнавший его из отчизны, а теперь оттеснивший Митридата к Понту Эвксинскому. Перед его глазами вставали долгие странствия, опасности, преследования, гнавшие его по земле и по морю, и, сломленный этими мыслями, он впал в отчаяние. Его одолевали ночные страхи и кошмары, ему казалось, что он непрерывно слышит голос, твердящий: «Даже в отсутствие льва его логово людям ужасно»» (Mar. 45. 1,4–5).

Совершенно очевидно неправдоподобие этой картины — Марий не дожил до окончания Первой Митридатовой войны, но Плутарх «спрессовал» события[537] ради драматизации изложения. В действительности арпинат, несомненно, жаждал войны с Суллой, а вовсе не боялся ее, и собирался выступить в поход, но ему помешала болезнь, оказавшаяся смертельной. Плутарх (Mar. 45. 7) уверяет, будто Марий слег после прибытия «вестника с моря» — бесспорно, с сообщением о приближении Суллы. Это, разумеется, еще один вымысел[538] — писатель явно хотел изобразить последние дни полководца как контраст его успеху в гражданской войне[539], возмездие за убийства виднейших римлян.

Прежде чем перейти к последним дням полководца, надо сказать несколько слов о его здоровье. Сведения о нем крайне противоречивы. В молодости Марий, несомненно, отличался крепостью тела, коль скоро нес он службу отменно. Саллюстий вкладывает в его уста упоминания о полученных в боях ранах (lug. 85. 29), но неясно, это достоверное сообщение или риторический прием. Плутарх также упоминает о варикозном расширении вен на ногах: «Досадуя на то, что ноги его обезображены, он решил позвать врача и, не дав связать себя, подставил под нож одно бедро. Не шевельнувшись, не застонав, не изменившись в лице, он молча вытерпел невероятную боль от надрезов. Но когда врач хотел перейти ко второй ноге, Марий не дал ему резать, сказав: «Я вижу, что исцеление не стоит такой боли» (Mar. 6. 6–7). Когда именно это произошло, мы не знаем. Высказывалось мнение, что с 100 г. он стал предаваться пьянству, поскольку, как уже говорилось, Марий начал в те поры пить вино из канфара[540]. Возможно, он и впрямь позволял себе на пирах излишества, но вряд ли часто — репутации пьяницы у античных авторов арпинат не снискал.

Весьма любопытен пассаж Плутарха о тренировках Мария на Форуме после «отставки» во время Союзнической войны, когда он показывал молодым, «как легко владеет оружием и как крепко сидит в седле, несмотря на старость, сделавшую его тело неповоротливым, грузным и тучным» (Mar. 34. 5). Здесь столкнулись две традиции, благоприятная и враждебная Марию, которые Плутарху примирить не удалось: как мог арпинат легко владеть оружием, если стал неповоротливым, грузным и тучным? По-видимому, он и впрямь слегка располнел, но не более, коль скоро по-прежнему демонстрировал свое воинское искусство. Нет сведений и о том, чтобы тучность мешала ему во время бегства в 88 г. Однако для семидесятилетнего человека треволнения последних месяцев, равно как и скитания по бурному морю, лесам, болотам, по-видимому, не прошли даром.

«У него началось колотьё в боку, как сообщает философ Посейдоний, утверждающий, что сам навещал Мария и беседовал с ним, уже больным, о делах своего посольства[541]. А некий Гай Пизон, историк, сообщает, что Марий, после обеда, гуляя с друзьями, стал перечислять свои подвиги с самого начала и рассказывать обо всех счастливых и несчастливых переменах в своей участи и при этом сказал, что неразумно и дальше верить в удачу, а потом, попрощавшись со всеми, лег и, пролежав не поднимаясь семь дней, умер. Некоторые рассказывают, что во время болезни обнаружилось все его честолюбие, которое привело к нелепой мании: ему чудилось, будто он послан военачальником на войну с Митридатом, и потому он проделывал всякие телодвижения и часто издавал громкие крики и вопли, как это бывает во время битвы. Вот какую жестокую, неутолимую страсть к воинским подвигам поселили в его душе властолюбие и зависть» (Plut. Mar. 45. 7-11).

Рассказ весьма любопытный. Если взять свидетельство Пизона, то перед нами, пожалуй, уникальный случай, когда Марий, обычно изображаемый чуть ли не деревенщиной, представлен истинным философом. Диодор же пишет, что арпинат, опасаясь столкновения с Суллой, ушел из жизни по своей воле (XXXVII. 29. 4)[542]. Описание болезни у Плутарха позволяет думать, что речь идет о пневмонии[543]. В первые дни, надо полагать, Марий был еще не так плох, если вел беседу с Посейдонием о делах родосского посольства, но затем положение ухудшилось. Пробыв консулом всего две недели, он скончался. Это произошло 13 или 17 января 86 г.[544]

Для врагов Суллы это означало катастрофу. Конечно, Марий не являлся удобным союзником и в случае победы на Востоке наверняка оттеснил бы от власти недавних соратников. Но он был единственным, кто мог противостоять Сулле, без чего новый режим и его вождей, как показало будущее, и вовсе ждала гибель.

Даже похороны полководца не обошлись без инцидентов: Гай Флавий Фимбрия совершил покушение на консула 95 г., верховного понтифика Квинта Муция Сцеволу. Последний был ранен, но остался жив — очевидно, нападавший и не собирался убивать его. Однако Фимбрия нагло заявил, будто собирается подать на него в суд за то, что Муций не принял клинок «всем телом» (Cic. Rose. Am. 33; Val. Max. IX. 11. 2). Это было издевательством вдвойне, поскольку так говорили о поверженных гладиаторах[545]. Причины нападения неясны. Любопытно, что и после случившегося Сцевола продолжал сохранять лояльность новому режиму, а не уехал к Сулле — вероятно, он считал его еще большим злом. В суд на понтифика, Фимбрия, похоже, подавать и не собирался. Вскоре он отправился в поход на Восток с консулом-суффектом, избранным вместо Мария — Луцием Валерием Флакком, поссорился с ним, убил его, с согласия сената возглавил армию, несколько раз разбил Митридата, но тот вскоре заключил мир с Суллой, и последний переманил на свою сторону солдат Фимбрии, который в итоге покончил с собой.

В 83 г. Сулла вторгся в Италию и после более чем полутора лет ожесточенной борьбы разгромил своих врагов. Сын Мария, ставший консулом 82 г., потерпел поражение в битве при Сакрипорте, заперся в Пренесте и в ноябре 82 г. погиб при попытке прорыва. Сулла устроил террор (знаменитые проскрипции), в результате которых погибли по большей части не его политические враги, а те, кого победители просто сочли нужным убить, преимущественно, видимо, богатые люди, чье имущество перешло к сулланцам. Значительной части земли лишились и многие италийские города. Жестокости Мария и Цинны меркли перед этими расправами, и именно проскрипции стали символом террора и произвола, хотя позднейшие писатели стали понемногу переносить это слово на марианские репрессии.

Сулла не забыл о своем враге: он разрушил памятники побед Мария, а его останки приказал вырыть и выбросить в реку Аниен. Сам диктатор приказал свое тело после смерти кремировать, боясь, как считает Плиний Старший (VII. 187), что с ним самим поступят так, как он поступил с Марием. А заодно Сулла, как мы видели, не поскупился на лживые обвинения в его адрес, нисколько не смущаясь нелепостью многих из них, попутно приписывая себе славу одних успехов арпината и принижая другие.

Однако в памяти сограждан Марий все равно оставался народным героем, и когда Август украсил свой форум статуями выдающихся римлян, среди них нашлось место и Марию. На постаменте ее вырезали хвалебную надпись — элогий (ILS 59), сохранившийся текст которой гласил:

«Гай Марий, сын Гая, семикратный консул, претор, плебейский трибун, квестор, авгур, военный трибун. Не по жребию в качестве консула вел войну с Югуртой, царем нумидийским. Взял его в плен и приказал провести перед колесницей во время триумфа, будучи консулом во второй раз. В свое отсутствие избран консулом в третий раз. В четвертое консульство уничтожил войско тевтонов. В пятое консульство обратил в бегство кимвров, над ними и тевтонами справил двойной триумф. В шестое консульство умиротворил государство, пришедшее в смятение из-за плебейского трибуна и претора, которые с оружием захватили Капитолий. Когда ему было семьдесят лет, изгнанный из отечества в результате гражданской войны, он вернулся, прибегнув к оружию. Стал консулом в седьмой раз. На средства от добычи, взятой у кимвров и тевтонов, как победитель построил храм Чести и Доблести. [Явился в сенат] в триумфальной одежде и патрицианских кальцеях».