Жуазель

В стенах дома

В САДУ:

Старик.

Чужой.

Марта, Мария — внучки старика.

Крестьянин.

Толпа.

ЗА СТЕНАМИ ДОМА:

Отец.

Мать.

Две дочери.

Ребенок.

Старик. Теперь мы в той части сада, которая расположена позади дома. Сюда они никогда не приходят. Двери с другой стороны. Они закрыты, и внутренние ставни заперты. С этой стороны ставен нет, и я видел свет… Да, они все еще сидят при свете лампы. Хорошо, что они не слышали нашего приближения. Мать или молодые девушки вышли бы, может быть, и тогда что бы мы сделали?..

Чужой. Что же будет теперь?

Старик. Мне хотелось бы прежде всего увидеть, все ли они тут в зале. Да, я различаю отца, сидящего у камелька. Он ждет, положив руки на колени… мать облокачивается на стол…

Чужой. Она смотрит на нас…

Старик. Нет, она не знает, на что смотрит; глаза ее не моргают. Она не может нас видеть; мы в тени больших деревьев. Но не подходите ближе… Обе сестры умершей также в комнате. Они медленно вышивают, а ребенок уснул. Девять часов на часах, которые висят в углу… Они ничего не подозревают и не разговаривают…

Чужой. Нельзя ли привлечь внимание отца, сделать ему знак? Он повернул голову в нашу сторону. Хотите, я постучу в окно? Надо же, чтобы один из них узнал прежде остальных.

Старик. Не знаю, кого из них выбрать. Надо действовать с большой осторожностью… Отец стар и хил… мать также; а сестры слишком молоды… И все любили ее, как уже никогда больше любить не будут… Никогда не видел я дома счастливее этого… Нет, нет, не приближайтесь к окну; это было бы хуже всего… Лучше сообщить о происшедшем как можно проще, как об обыкновенном случае. Не нужно казаться слишком печальными; не то их печаль превзойдет нашу, и мы не будем знать, что делать… Пойдемте с другой стороны сада. Мы постучимся в дверь и войдем, как будто ничего не случилось. Я войду первый; они не удивятся, увидя меня; я прихожу иногда по вечерам, приношу цветы и плоды и провожу с ними несколько часов.

Чужой. Зачем мне идти с вами? Ступайте один; я подожду, пока меня позовут… Они меня никогда не видали… Я только прохожий, я чужой…

Старик. Лучше если мы пойдем вместе: несчастье, которое возвещается не одним человеком, а хотя бы двумя, не так ярко и не так тяжело… Я думал об этом, идя сюда… Если я войду один, мне придется заговорить в первую же минуту; они узнают все сразу, и мне ничего не останется прибавить; а я боюсь молчания, которое следует за последними словами, возвещающими о несчастии. Тогда-то сердце и разрывается… Если же мы войдем вместе, я скажу им, например, после долгих отступлений: «Когда ее нашли, она плыла по реке, и руки ее были сложены…»

Чужой. Руки ее не были сложены — ее руки были вытянуты вдоль тела.

Старик. Видите: говоришь, не замечая… И несчастье теряется среди подробностей… Если же я войду один, то с ними, насколько я их знаю, с первых же слов произойдет нечто ужасное, и Бог знает, чем это кончится… А когда мы станем говорить поочередно, они будут слушать нас и не заглянут в лицо ужасному известию… Не забудьте, что там и мать, и что жизнь ее держится на волоске… Хорошо, если бы первая волна разбилась о несколько ненужных слов… Надо, чтобы вокруг несчастных разговаривали и чтобы они не были одни. Даже самые равнодушные несут на себе, сами того не зная, некоторую долю несчастья… Таким образом, без шума, без усилий оно распадается, подобно воздуху или свету…

Чужой. Ваше платье намокло; капли стекают на землю.

Старик. Только нижняя часть моего плаща попала в воду. Вам, кажется, холодно. Грудь ваша покрыта землей… Я не заметил этого по дороге из-за темноты.

Чужой. Я вошел в воду по пояс.

Старик. Когда я прибежал, прошло уже много времени с тех пор, как вы ее нашли?

Чужой. Всего несколько минут. Я шел в деревню: было уже поздно, и дорога по крутому оврагу становилась темной. Мой взор был устремлен на реку, потому что она была светлее дороги, как вдруг я увидел что-то странное в двух шагах от зарослей камыша… Я приблизился и заметил ее волосы, которые поднялись над ее головой кругом и вращались вместе с течением воды…

Старик. Вы видели, как дрогнули волосы на плечах у обеих сестер?

Чужой. Они повернули головы в нашу сторону… Они просто повернули головы. Я, может быть, слишком громко говорил. (Молодые девушки снова принимают прежнее положение.) Но они уже не смотрят… Я вошел в воду по пояс и смог, взяв ее за руку, без труда притянуть ее к берегу… Она была столь же прекрасна, как и ее сестры.

Старик. Она была, быть может, самая красивая… Не знаю, почему на меня вдруг напало малодушие.

Чужой. О каком малодушии вы говорите? Мы сделали все, что было в человеческих силах… Она была мертва уже более часа…

Старик. Сегодня утром она еще была жива!.. Я встретил ее при выходе из церкви… Она сказала мне, что уезжает; она пошла навестить бабушку на другом берегу реки, в которой вы ее нашли… Она сказала, что не знает, когда мы снова увидимся… Она, должно быть, хотела у меня что-то попросить; потом не посмела и поспешно ушла от меня… теперь я об этом вспоминаю… А тогда я не понял!.. Она улыбнулась так, как улыбаются те, которые избегают откровения или боятся, чтобы их не разгадали… Она как будто слабо на что-то надеялась… У нее был отсутствующий вид, она почти не глядела на меня…

Чужой. Крестьяне сказали мне, что видели, как она до вечера бродила по берегу… Они думали, что она собирает цветы… Возможно, что ее смерть…

Старик. Неизвестно… Разве может кто-нибудь знать?.. Она, быть может была из тех, которые предпочитают скрытничать. У каждого есть немало поводов, чтобы перестать жить… В душу не заглянешь, как в эту комнату. Скрытные натуры все таковы… Они говорят о самых обыденных вещах; и никто ничего не подозревает… Месяцами живешь рядом с тем, кто не принадлежит больше этому миру и чья душа не в силах более склоняться; ему отвечают, не думая, и вы видите, к чему это ведет… У них вид неподвижных, мертвых кукол, а между тем сколько событий совершается в их душах… Они сами не знают, что они такое… Она жила бы, как и другие… Она говорила бы до смерти: «Сегодня будет дождь», или «Мы сядем завтракать, нас будет за столом тринадцать», или же: «Плоды еще не созрели». Они с улыбкой говорят об увядших цветах и плачут в темноте… Ангел, и тот бы не заметил ничего особенного, а человек понимает только после того, как все совершилось. Вчера вечером она сидела там, при свете лампы, как ее сестры, и, не случись это несчастье, вы бы и теперь не видели их такими, какими их приходится видеть… Мне кажется, что я вижу их в первый раз… Надо что-то прибавить к обыденной жизни, чтобы понять ее… Они денно и нощно около вас, а вы замечаете их только в ту минуту, когда они навсегда уходят… А между тем какая у нее, должно быть, была странная юная душа, какая бедная… Наивная и глубокая маленькая душа была у этого ребенка, если она говорила и поступала так, как ей было предназначено!..

Чужой. Вот они молча улыбаются в комнате…

Старик. Они спокойны… Они не ждали ее сегодня вечером…

Чужой. Они улыбаются, не двигаясь… но вот отец прикладывает палец ко рту…

Старик. Он указывает на ребенка, уснувшего на груди матери…

Чужой. Она не смеет поднять глаза из боязни нарушить его сон…

Старик. Они перестали работать… Воцарилась глубокая тишина…

Чужой. Они уронили моток белого шелка…

Старик. Они смотрят на ребенка…

Чужой. Они не знают, что мы смотрим на них…

Старик. Они смотрят на нас…

Чужой. Они подняли глаза

Старик. И тем не менее они ничего не видят…

Чужой. Они как будто счастливы, а между тем…

Старик. Им кажется, что они в безопасности… Они заперли двери, а на окна повесили железные перекладины… Они укрепили стены этого старого дома; они наложили засовы на три дубовые двери… Они предвидели все, что можно предвидеть…

Чужой. Надо, однако, сказать им… Кто-нибудь может прийти и сообщить неожиданно… На лугу, где лежит утопленница, собралась целая толпа крестьян… Вдруг кто-нибудь из них постучится в дверь…

Старик. Марта и Мария там, около нее. Крестьяне готовят носилки из ветвей, и я просил старшую немедленно предупредить меня, как только толпа тронется в путь. Подождем, пока она придет; она войдет со мной… Мы не должны были так долго смотреть на них… Мне казалось, что стоит только постучаться в дверь, просто войти, произнести несколько слов… а потом все рассказать. Но я слишком долго смотрел, как они живут при свете лампы…

Мария. Идут, дедушка.

Старик. Это ты?.. Где они?

Мария. Они у подножия последних холмов.

Старик. Они придут без шума?

Мария. Я просила их молиться вполголоса. Марта сопровождает их…

Старик. Много их?

Мария. Вокруг носильщиков вся деревня. Они принесли с собою свечи. Я велела потушить…

Старик. Какой дорогой они идут?

Мария. Тропинками. Они движутся очень медленно.

Старик. Пора…

Мария. Вы уже сказали, дедушка?

Старик. Ты сама видишь, что мы ничего не сказали. Они все еще ждут при свете лампы… Взгляни, дитя, взгляни. Ты поймешь, что такое жизнь…

Мария. О! какими они кажутся спокойными!.. как будто вижу их во сне…

Чужой. Осторожнее! Я видел, как вздрогнули обе сестры…

Старик. Они встают…

Чужой. Мне кажется, они подходят к окну…

Старик. Никто не подходит к среднему окну…

Мария. Они смотрят… Они прислушиваются…

Старик. Старшая улыбается тому, чего не видит.

Чужой. А у другой глаза полны страха…

Старик. Будьте осторожны; неизвестно, до каких пределов простирается душа человеческая…

Мария. Дедушка!..

Старик. Не плачь, дитя мое… придет и наша очередь…

Чужой. Они долго вглядываются…

Старик. Гляди они сто тысяч лет, они ничего не заметят, бедные сестры… ночь слишком темна… Они смотрят сюда, а между тем несчастье приближается с той стороны…

Чужой. Хорошо, что они смотрят сюда… Кто-то приближается со стороны лугов.

Мария. Кажется, это крестьяне… Они так далеко, что их едва можно различить…

Чужой. Они идут по извилистой тропинке… Вот они снова показались у откоса, освещенного луной…

Мария. О! Кажется, их страшно много… Целая толпа успела набежать из предместья, пока я шла сюда… Они делают большой обход…

Старик. Они все же скоро придут; теперь я их тоже вижу. Они кажутся такими маленькими, что их почти не видно среди травы. Похоже на то, как будто дети играют при свете луны: если бы сестры их видели, они ничего бы не поняли. — Вот они повернулись спиной, но толпа все же приближается с каждой секундой. Горе все растет, и уже более двух часов они не в силах помешать ему расти, а те, что несут горе, также не могут остановиться. Оно господствует и над ними, и они должны ему служить. — У него есть цель, и оно идет своей дорогой… Оно неутомимо и одержимо лишь одною мыслью… Они должны отдать ему все силы; они печальны, но идут. Они полны жалости, но должны идти вперед…

Мария. Старшая уже не улыбается, дедушка…

Чужой. Они отходят от окон…

Мария. Они целуют мать…

Чужой. Старшая ласкает кудри ребенка, который не просыпается…

Мария. А вот и отец просит, чтобы они его поцеловали…

Чужой. Теперь воцарилось молчание

Мария. Они возвращаются к матери.

Чужой. А отец следит глазами за часовой стрелкой…

Мария. Они как будто молятся, не сознавая сами, что делают…

Чужой. Они словно прислушиваются к своей душе…

Мария. Дедушка, не говорите им сегодня!..

Старик. Ну вот, и у тебя не хватает духа… Я отлично знал, что не надо было глядеть. Мне около восьмидесяти трех лет, и только сегодня в первый раз зрелище жизни поразило меня. Не понимаю почему все, что они делают, кажется мне столь странным и значительным. Они просто ждут при свете лампы наступления ночи, как это делали бы и мы; а между тем мне кажется, что я гляжу на них с высоты иного мира, потому что мне известна маленькая правда, ими еще не познанная… Верно ведь, дети мои? Но почему же и вы бледны? Быть может, есть нечто другое, чего нельзя высказать? Я не знал, что в жизни столько печального и что она так страшна для тех, которые ее созерцают… И если бы даже ничего не произошло, я бы все-таки испытывал ужас, видя их столь спокойными. Слишком велико их доверие к этому миру. Вот они сидят там, отделенные от недруга жалкими окнами… Они думают, что ничего не может случиться, потому что они заперли двери; они не знают, что в душах всегда происходит нечто и что мир не кончается у дверей домов… Они уверены в своей маленькой жизни и не подозревают, что другим известно о ней гораздо больше; не подозревают что я, жалкий старик, в двух шагах от их двери держу, как больную птичку, все их маленькое счастье в своих старых руках, которые не смею разжать…

Мария. Сжалься, дедушка…

Старик. Мы-то жалеем их, дитя мое, — нас не жалеют.

Мария. Скажи им завтра, дедушка, скажи, когда будет светло… они не так опечалятся…

Старик. Ты, может быть, права, дитя мое… Лучше бы не говорить им ночью. Свет так отраден печальным… Но что бы они сказали нам завтра? Несчастье делает ревнивым; и те, кого оно постигло, хотят знать о нем раньше чужих. Они не терпят, чтобы их несчастье оставалось в неведомых руках… Им покажется, что мы что-то отняли у них…

Чужой. Поздно; я слышу уже шепот молитв…

Мария. Они здесь… Они проходят за оградой…

Марта. Вот и я! Я довела их сюда. Я велела им подождать на дороге. (Слышен детский плачь.) Дети все еще плачут. Я запретила им идти с нами… Но они тоже хотят видеть, и их матери не послушались… Я им скажу… Нет; они смолкли. Все ли готово? Я принесла маленькое кольцо, что было на ней… Я сама положила ее на носилки. Она кажется спящей… Нелегко мне это было: волосы ее не укладывались… Я велела нарвать маргариток… Жалко, что не было других цветов… Что вы тут делаете? Почему вы не с ними?.. (Смотрит в окно.) Они не плачут?.. Они… вы им не сказали?

Старик. Марта, Марта, в твоей душе слишком много жизни — ты не можешь понять…

Марта. Почему я не могу понять?.. (После молчания тоном серьезного упрека.) Вы и этого не смогли сделать, дедушка…

Старик. Марта, ты не знаешь…

Марта. Тогда я сама пойду скажу.

Старик. Побудь здесь, дитя мое, минуту и погляди.

Марта. О! Как они несчастны!.. Они не могут дольше ждать…

Старик. Почему?

Марта. Не знаю… но дольше медлить невозможно…

Старик. Поди сюда, дитя мое…

Марта. Какое у них терпение!..

Старик. Поди сюда, дитя мое…

Марта (оборачиваясь). Где вы, дедушка? Я так несчастна, что вас не вижу… сама не знаю теперь, что делать…

Старик. Не гляди на них, пока они не узнают…

Марта. Я пойду с вами…

Старик. Нет, Марта, останься здесь… Сядь рядом с сестрой на эту старую каменную скамью у стены дома и не смотри… Ты слишком молода и не сможешь забыть… Ты не знаешь, каким становится человеческое лицо, когда смерть проходит перед глазами… Может быть, раздадутся крики… Не оборачивайся… Может быть, ничего не будет. В особенности не оборачивайся, если ничего не услышишь… заранее неизвестно, как выразится отчаяние… несколько тихих рыданий, исходящих из глубины души, — обыкновенно этим все ограничивается. Сам не знаю, что сделаю, когда я услышу их… Это уже вне жизни… Поцелуй меня, дитя мое, прежде чем я пойду…

Чужой (толпе). Подождите здесь… не приближайтесь к окнам…. Где они?

Крестьянин. Кто?

Чужой. Те… носильщики?

Крестьянин. Они идут по аллее, которая ведет к дверям.

Чужой. Тсс… не разговаривайте.

Марта. Она открывает дверь?

Чужой. Напротив, запирает.

Марта. Дедушка не вошел?

Чужой. Нет… Она снова садится рядом с матерью. Другие не двигаются, а ребенок все спит…

Марта. Сестрица, дай мне руку…

Мария. Марта! (Обнимаются и обмениваются поцелуями.)

Чужой. Должно быть, он постучал… Они все разом подняли головы… они смотрят друг на друга…

Марта. О! О! сестрица… Я сейчас заплачу!.. (Она сдерживает рыдания, склонившись на плечо сестры.)

Чужой. Должно быть, он еще раз постучался… Отец смотрит на часы… Вот он встает.

Марта. Сестра, сестра, и я хочу войти… Им нельзя оставаться одним…

Мария. Марта, Марта!.. (Удерживает ее).

Чужой. Отец у дверей… Он снимает засовы. Он осторожно открывает…

Марта. О!.. Вы не видите…

Чужой. Кого?

Марта. Тех, которые несут…

Чужой. Он приоткрыл дверь… Я вижу только угол лужайки и фонтан… Он не выпускает ручку двери… он отступает… У него такой вид, как будто он говорит: «А, это вы!..» Он поднимает руки… Он старательно закрывает дверь… Ваш дедушка вошел в комнату…

Он не решается сказать… Он посмотрел на нас…

Тсс!..

Он сел…

Марта. О! мать сейчас догадается!.. (Она отворачивается и закрывает лицо руками. Снова ропот в толпе. Толкаются. Дети кричат, прося поднять их, чтобы лучше видеть. Матери исполняют их просьбу).

Чужой. Тсс!.. Он еще не сказал…

Он сказал все сразу!..

Голоса в толпе. Он сказал!.. Он сказал!..

Чужой. Ничего не слышно!..

Голоса в толпе. Они выходят! Они выходят!..

Чужой. Ребенок не проснулся!..