Жуазель

Сцена I

Мерлин. Ты спишь, моя Ариэль, ты — моя внутренняя сила, забытое могущество, которое дремлет в глубине каждой души. Я — единственный пробуждаю ее по своему желанию… Ты спишь, моя ласковая, покорная, маленькая фея, и твои волосы развеваются подобно голубой дымке. Невидимо для людей, они сливаются со светом луны, с ароматами ночи, с звездными лучами, с осыпающимися розами, с лазурью, затопляющей их. Они напоминают, что ничто не отделяет нас от всего сущего, что мысль наша не знает, где начало света, к которому она стремится, где конец тьмы, от которой она бежит… Ты погружена в глубокий сон, а пока ты спишь, я теряю всю свою мудрость и уподобляюсь всем своим слепым братьям. Они ведь еще не знают, что на земле столько же скрытых богов, сколько трепещущих сердец… Увы! Я для них гений, которого надо избегать, злой волшебник, заключивший союз с их недругами… Нет у них недругов — есть лишь подданные, которые не находят своего повелителя… Они в полной уверенности, что моя тайная сила, которой подчиняются растения, вода, камни и звезды и которой будущее открывает иногда свои предначертания, — они уверены, что эта будто бы новая, а на самом деле столь человеческая сила скрыта в волшебных напитках, в заклинаниях, в адских травах, в грозных знаках… Нет, она пребывает во мне, как и в них самих. Она заключена в тебе, моя хрупкая Ариэль, а ты — во мне… Я сделал во мраке два-три отважных шага… Я сделал раньше то, что они сделают несколько позже… Все будет им подчинено, когда они научатся наконец оживлять свою добрую волю, как оживил ее я… Но напрасно бы я стал говорить им, что ты здесь дремлешь, напрасно было бы указывать на твою ослепительную прелесть, — они не увидели бы тебя… Нужно, чтобы каждый из них в самом себе открыл тебя; нужно, чтобы каждый приоткрывал, подобно мне, склеп своей жизни и пробуждал тебя, как сейчас я… (Склоняется над Ариэль и целует ее.)

Ариэль (просыпаясь). Господин!

Мерлин. Настал час, Ариэль, когда любовь должна бодрствовать. Я буду в эти дни часто тревожить твой сон…

Ариэль. Я так долго спала, что беспрестанно засыпаю снова; но я чувствую себя сильнее и становлюсь счастливее с каждым пробуждением, которое творит твоя мысль…

Мерлин. Куда ты ведешь моего сына? Когда я его увижу?..

Ариэль. В моем чутком сновидении я следила за ним глазами… Он думает, что сбился с пути, а судьба ведет его туда, где ждет его счастье…

Мерлин. Он узнает меня?.. Вот уже много лет, как предопределенное испытание требует, чтобы мы жили вдали друг от друга; я хотел бы скорее обнять его, как обнимал тогда, когда он был ребенком…

Ариэль. Нет, нужно, чтобы судьба свершалась свободно и чтобы отцовская любовь, о существовании которой он не должен знать, не повлияла на характер испытания…

Мерлин. Но с тех пор, как Жуазель с нами и он идет ей навстречу, — проясняется ли будущее, яснее ли читаешь ты в нем?

Ариэль (смотрит в упоении на море, во мрак). Я читаю в грядущем то, что читала с первой минуты… Судьба твоего сына вся заключена в круг любви. Если он полюбит, если он будет любим любовью чудесной, которая должна была бы быть уделом всех людей, но встречается так редко, что кажется им ослепительной и безумной, — если он полюбит, если он будет любим любовью простодушной и вместе с тем всевидящей, любовью простой и чистой, как горные воды, и столь же действенной, любовью героической и более нежной, чем цветок, любовью, которая все берет и возвращает еще больше, чем берет, которая никогда не колеблется, не ошибается, которую ничто не смущает и ничто не устрашает, которая ничему не внемлет и ничего не видит, кроме таинственного счастья, невидимого для всех других, которая прозревает это счастье во всем, сквозь все формы и все испытания, и с улыбкой идет вперед, не останавливаясь и перед высшей силой, чтобы отстоять его, — если он добьется этой любви, которая где-то существует и ожидает его в сердце, найденном мною, то жизнь его продлится дольше, протечет прекраснее и счастливее, чем жизнь остальных людей. Но если он не найдет такой любви до конца месяца, — ибо кольцо уже замыкается, — если любовь Жуазель не та, которую будущее ниспосылает ему с небес; если пламя не достигнет своих пределов, если ее затмит какое-нибудь сомнение или покроет тень сожаления, — то смерть постигнет его, и твой сын потерян.

Мерлин. Да, мгновения любви — важнейшее в жизни человека…

Ариэль. Увы! Для Лансеора мгновение это немилосердно… В эти дни он достигает вершин своей жизни. Он ощупью касается своего счастья или своей могилы… Все зависит от последних шагов, от движения девы, идущей к нему навстречу…

Мерлин. А если Жуазель не та, которая предназначена ему судьбой?..

Ариэль. Боюсь, что предстоящее испытание не единственное, которое судьба нам посылает. Но никогда не следует падать духом перед лицом грядущего…

Мерлин. Если мы не уверены в испытании, то зачем же устраивать его?

Ариэль. Если мы не подвергнем его испытанию, это сделает судьба. Испытание неминуемо, но оно подвластно воле случая. Вот этим-то я и хочу воспользоваться…

Мерлин. А если он полюбит Жуазель, а она не будет отвечать ему той любовью, какой от нее требует судьба?..

Ариэль. Тогда-то и понадобится наше деятельное вмешательство.

Мерлин. Каким образом?

Ариэль. Я попытаюсь узнать.

Мерлин. Ариэль, умоляю тебя… Дело касается самого дорогого для меня существа, того, кто для меня дороже меня самого. У меня один только сын, и он станет, быть может, таким, каким я не мог бы никогда стать. Разве нельзя сделать неимоверное, почти отчаянное усилие, разве нельзя проникнуть в будущее, свершить насилие над временем, вырвать тайну у грядущих лет, хотя бы они отомстили за это нам обоим, — тайну, которую они так тщательно скрывали и которая заключает в себе гораздо более, чем наша собственная жизнь и наше счастье?

Ариэль. Нет, мои старания были бы тщетны. Дальше я не проникаю… Будущее — это мир, ограниченный нами самими; мы находим в нем только то, что нас касается, а иногда, случайно, еще и то, что затрагивает тех, кого мы больше всего любим… Я вижу совершенно ясно, что развертывается вокруг Лансеора, до той минуты, когда путь его преграждает Жуазель. Но вокруг Жуазель годы сокрыты покровом. Этот ослепительный покров — завеса света; но она скрывает дни столь же непроницаемо, как пелена мрака… Она приостанавливает жизнь. Затем, обходя эту пелену, я снова вижу счастье и смерть; они ждут, как два одиноких гостя — равнодушные, непроницаемые. И я не могла бы сказать, кто из них ближе и могущественнее… У меня нет возможности узнать, предназначена ли ему судьбой именно Жуазель… Все говорит о том, что это она; но ничто не утверждает, не подтверждает этого… Ее взор обращен к грядущим годам. Напрасно я призываю ее всей своей властью: она не отвечает мне, не оборачивается. Ничто не может развлечь ее внимание, и я никогда не могла разглядеть ее черты, о которых только догадываюсь… Один только знак достоверен, знак тех испытаний, весьма определенных и жестоких, которые она должна будет превозмочь… Только по этим испытаниям мы и знаем ее.

Мерлин. Итак, начиная с той черты, через которую я не могу переступить, мы должны, подобно всем людям, подчиняться неизвестным силам и вопрошать их о будущих событиях, ожидать их ответа и пытаться побеждать их, если они желают несчастья тех, кого мы любим…

Ариэль. Но вот они приближаются, озаренные сиянием утренней зари… Надо торопиться, они уже близко… Предоставим судьбе, начинающей свое дело, уединение и безмолвие, которых она требует.

Сцена II

Жуазель (останавливается перед Лансеором, удивленная). Что вам здесь нужно?

Лансеор. Я не знаю, где я… Я искал приюта… Кто вы?

Жуазель. Меня зовут — Жуазель.

Лансеор. Жуазель… Какое дивное имя!.. Оно ласкает, как веяние крыла, как благоухание цветка, как дуновение радости, как светлый луч… Оно отражает самую сущность; оно поет в сердце, оно освещает уста…

Жуазель. А вы? Кто вы?

Лансеор. Я сам не знаю, кто я… Еще несколько дней тому назад меня звали Лансеором; я знал, где нахожусь, знал, кто я… Теперь же я ищу себя, я ощупываю самого себя и все вокруг себя, я брожу в тумане среди видений…

Жуазель. Какой туман? Какие видения?… С каких пор вы на этом острове?

Лансеор. Со вчерашнего дня…

Жуазель. Странно, мне не сказали…

Лансеор. Меня никто не видал… Я бродил по берегу. Я был в отчаянии…

Жуазель. Почему?

Лансеор. Я находился далеко отсюда, когда вдруг получил письмо с известием, что мой старый отец умирает… Я сейчас же собрался… Мы долго плыли на корабле; потом, в первом же порту, где остановился корабль, я узнал, что уже поздно, что отца моего нет более в живых… Я продолжал путь, чтобы достигнуть, по крайней мере, тех мест, которые полны последними воспоминаниями о нем, чтобы исполнить его последнюю волю…

Жуазель. Почему вы здесь?..

Лансеор. Почему? Не знаю; я не понимаю, каким образом… Море было спокойно и небо чисто… Ничего не было видно, кроме воды, дремлющей среди небесной лазури… Вдруг, безо всякой причины, водную гладь покрыл голубой туман… Он неотвратимо надвигался, окутывая руки, снасти, лица… Затем подул ветер, наш якорь подался, и корабль, слепой, гонимый вихрем, сокрушавшим его, очутился к ночи в незнакомом порту этого неведомого острова… С тревогой и в унынии я сошел на берег и заснул в гроте, выходящем на море. Когда я проснулся, туман уже рассеялся, и я увидел корабль; он исчезал на горизонте, подобно сияющему крылу.

Жуазель. Что же с ним стало?

Лансеор. Не знаю… Я хотел последовать за ним, но не мог найти в порту корабля… И вот я должен ждать, пока не придет сюда другое судно…

Жуазель. Это странно… Совсем как я…

Лансеор. Как вы?..

Жуазель. Да, и со мною случилось то же самое. Густой туман пригнал меня к этому острову… Но я претерпела кораблекрушение…

Лансеор. Когда? И как?.. Откуда вы приехали, Жуазель?

Жуазель. С другого острова…

Лансеор. Куда вы направлялись?

Жуазель. Туда, где меня ждал…

Лансеор. Кто?

Жуазель. Тот, кто считался избранным для меня…

Лансеор. Вы были помолвлены?

Жуазель. Да.

Лансеор. Вы его любили?

Жуазель. Нет.

Лансеор. Но почему же…

Жуазель. Этого желала мать…

Лансеор. Вы покоритесь?

Жуазель. Нет.

Лансеор. Это хорошо… это мне нравится… И со мной происходит то же самое. Перед смертью мой отец хотел, чтобы я избрал ту, которую он предназначил для меня… У него были свои основания — вероятно, чрезвычайно глубокие и значительные… А так как он этого желал и его нет более на земле, я должен повиноваться…

Жуазель. Почему?

Лансеор. Нельзя противиться желаниям умерших…

Жуазель. Почему?

Лансеор. Они уже не могут их изменить… Надо жалеть, надо уважать их…

Жуазель. Нет.

Лансеор. Вы не повиновались бы?

Жуазель. Нет.

Лансеор. Жуазель! Это ужасно!

Жуазель. Нет, мертвые жестоки, если они хотят, чтобы мы любили то, что мы не любим…

Лансеор. Жуазель… Я боюсь вас…

Жуазель. Я говорю… Что я говорю?.. Быть может, я была слишком резка…

Лансеор. Жуазель, при упоминании об умерших ваша глаза увлажняются и опровергают ваши слова.

Жуазель. Нет, это не из-за них… Я была, быть может, жестока… И все же они неправы.

Лансеор. Не будем больше говорить о мертвых… Вы мне не сказали, как ваше кораблекрушение…

Жуазель. Нас сбил с пути густой туман… Такой густой, что он как будто наполнял руки белыми перьями. Кормчий сбился с пути… Он думал, что видит маяк… Корабль наткнулся на подводные рифы… Но никто не погиб… Волны унесли меня; затем я увидела перед глазами голубую воду, я как будто бы спускалась в воздушные небеса… Я все опускалась… Потом кто-то схватил меня, и я потеряла сознание…

Лансеор. Кто же схватил вас?..

Жуазель. Правитель этого острова.

Лансеор. Кто же этот правитель?

Жуазель. Это старец, который бродит, как беспокойная тень, в своем мраморном дворце…

Лансеор. О, если бы я был там!..

Жуазель. Что бы вы сделали?

Лансеор. Я бы вас спас!..

Жуазель. А разве я не спасена?..

Лансеор. Это не то же самое… Вы бы не страдали, ничто бы вас не коснулось… Я бы понес вас на гребне волн… Я сам не знаю как… Как чашу, наполненную драгоценными жемчужинами, из которых ни одна не должна быть задета тенью, как цветок, с которого боишься стряхнуть каплю росы… Когда я думаю об опасностях, которых вы избежали, вы, столь прекрасная и хрупкая, среди жестоких скал, на руках этого старца!.. То, что он сделал, прекрасно; он сделал невозможное… Но этого мало… Как же вы добрались наконец до берега?

Жуазель. Я проснулась, простертая на песке… Возле меня был старик. Он велел меня перенести в свой дворец…

Лансеор. Он король этого острова?

Жуазель. Остров почти необитаем; тут нет никого, кроме нескольких слуг, которые двигаются безмолвно… Остров населяют одни деревья, цветы и счастливые птицы, которыми, кажется, переполнен остров…

Лансеор. То, что он сделал, хорошо…

Жуазель. Он добрый и ласковый. Он принял меня, как мог бы принять родной отец… И все же я не люблю его…

Лансеор. Почему?

Жуазель. Мне кажется, что он меня любит…

Лансеор. Как?.. Он осмелился… Нет, невозможно! Неужели годы утратили весомость, которою они должны обладать, или же разум покидает нас, когда приближается смерть?..

Жуазель. А между тем я боюсь, что это так… Он дал мне понять… Он странный и печальный… Говорят, у него есть сын, который живет где-то далеко, а может быть, и пропал совсем… Он вечно думает о нем… Когда он надеется свидеться с ним, лицо его проясняется, он… Вот он…

Сцена III

Мерлин. Я искал вас, Жуазель… (Обращаясь к Лансеору с угрожающим видом). Вы… я знаю, кто вы! Я знаю, для чего вы явились на этот остров! Я разгадал вашу коварную выдумку о воображаемой буре! Мне ведомо, какой враг направил вас сюда!..

Лансеор. Меня? Но я случайно очутился на этом берегу…

Мерлин. Не произносите бесполезных слов!

Жуазель. Что он сделал?

Мерлин. Он хотел сделать, увы, самое страшное, что только может сделать человек: предать доброту, изменить дружбе и выдать врагам того, кто приютил его…

Жуазель. Неправда!..

Мерлин. Почему? Вы знаете его?

Жуазель. Да.

Мерлин. С каких пор?

Жуазель. С тех пор, как я его увидела.

Мерлин. А когда вы увидели его?

Жуазель. Когда он вошел в эту залу…

Мерлин. Этого недостаточно.

Жуазель. Этого довольно.

Мерлин. Нет, Жуазель; скоро события покажут вам, что этого недостаточно и что честный взгляд, невинность улыбки, благородство речей часто скрывают более опасные ловушки, чем слова печальной старости или безнадежной любви…

Жуазель. Как вы думаете поступить?

Мерлин. Я жду последних доказательств, а потом поступлю, как считаю необходимым и законным для того, чтобы обезоружить врага, который ни перед чем не остановится. Безжалостные меры, которые я предприму, необходимы для вашей безопасности, как и для моей: нас окружает одна и та же интрига, и судьба соединяет нас обоих… Больше сказать вам я сегодня не могу; имейте и ко мне доверие; быть может, вы уже знаете, что мое счастье в вашем благополучии…

Жуазель. Вы спасли мне жизнь, я помню это…

Мерлин. Вы вспоминаете об этом без всякой нежности; но надеюсь, что придет день, когда вы воздадите мне должное. (Лансеору). Что касается вас, уходите. Сведения, полученные мной, не могут быть неверны. Когда поступки, которых я страшусь, подтвердят их, я перейду к действиям. А пока вы мой пленник. Вам укажут часть дворца, отведенную для вас. Если вы перейдете за означенную черту, вы сами осудите себя и произнесете над собой приговор. Он будет беспощаден. Ступайте, приказания мои уже отданы…

Лансеор. Я покоряюсь, но только на время; вы сами поймете свою ошибку. До скорого свидания, Жуазель.

Мерлин. Нет, проститесь с ней навсегда, ибо весьма сомнительно, что вы снова встретите ее… И все же, Жуазель, возможно, что случай сведет вас с этим человеком. Тогда бегите от него; от этого зависят ваша и его жизни. Если я узнаю, что вы свиделись, вы безвозвратно погибли. (Лансеору). Вы обещаете избегать ее?

Лансеор. Если от этого зависит ее жизнь, да.

Мерлин. А вы, Жуазель?

Жуазель. Нет.

Сцена I

Жуазель (входя). Никто не посещает этот сад: солнце перестало заглядывать сюда; бедные дикие цветы, с которыми ведут войну, потому что они некрасивы, поджидают здесь смерть; птицы молчат. Вот фиалка, не издающая аромата, золотой лютик, дрожащий и хрупкий, мак с вечно осыпающимися лепестками… скабиоза, молящая о влаге, ядовитый молочай, таящий свои зеленые цветы, голубой колокольчик, молча кивающий своей бесполезной головкой… Я узнаю вас всех, скромные и забытые цветы, такие милые и такие некрасивые… Вы могли бы быть прекрасными; так мало для этого нужно: луч счастья, мгновение удачи, более смелая улыбка, чтобы привлечь пчелу… Но ни единое око не видит вас, ни одна рука не сеет, ни одна рука не срывает; и я прихожу к вам тоже для того, чтобы быть одной… Как здесь все печально… Пустынная и сухая трава, больные листья, старые, умирающие деревья; сама весна и предрассветная роса страшатся загрустить в этом одиночестве…

Лансеор. Жуазель…

Жуазель (вдруг оборачиваясь). Лансеор…

Лансеор. Жуазель…

Жуазель. Уходи… Уходи… Остерегайся… Если он увидит тебя, нам грозит смерть…

Лансеор. Он не увидит нас. Он далеко.

Жуазель. Где он?

Лансеор. Я видел, как он уходил. Я следил за его уходом с вершины этой башни, где обретаюсь в качестве пленника… Он в конце острова, близ голубого леса, скрывающего горизонт.

Жуазель. Но он может вернуться, или кто-нибудь расскажет ему… Уходи… Уходи, говорю тебе… Дело идет о твоей жизни…

Лансеор. Дворец безлюден; я прошел все залы, сады, дворы, среди двойных рядов букса, по мраморным лестницам…

Жуазель. Уходи, это ловушка… Он хочет твоей гибели; я знаю это; он сказал… Он подозревает, что я люблю тебя… Он только ищет предлога для того, чтобы исполнить свое намерение… Иди… И так уже слишком…

Лансеор. Нет.

Жуазель. Если не уйдешь ты, я уйду…

Лансеор. Если ты уйдешь, Жуазель, я буду стоять у этой двери до тех пор, пока он не вернется во дворец… Он застанет меня у запрещенного порога… Я перешел за указанную черту, следовательно — я ослушался; и я хочу, чтобы он это видел, хочу, чтобы он знал это…

Жуазель. Лансеор, сжалься! Прошу тебя, Лансеор!.. Ты рискуешь всем нашим счастьем!.. Думай только о себе! Я приду, куда ты захочешь, только отойди от решетки!.. Мы свидимся в другом месте, позже, в другой день… Надо выгадать время, надо быть осторожным, надо подготовиться… Гляди, я протягиваю тебе руки… Что ты хочешь, чтобы я сделала?.. Что обещать тебе?..

Лансеор. Отвори дверь.

Жуазель. Нет, нет, я не могу…

Лансеор. Открой, открой, Жуазель, если хочешь, чтобы я остался в живых.

Жуазель. Почему ты требуешь, чтобы я открыла дверь?

Лансеор. Я хочу видеть тебя вблизи, хочу касаться твоих рук, которых еще не касался, хочу снова смотреть на тебя так, как смотрел в первый день… Открой, или я погублю себя; я не уйду…

Жуазель. И ты уйдешь, если?..

Лансеор. Обещаю тебе, Жуазель. Я уйду, как только ты откроешь дверь, раньше, чем ласточка, чем мысль успеет примчаться с того места, где он находится… Умоляю тебя, Жуазель… это слишком жестоко… Я стою у этой двери, подобно слепому нищему… Я вижу только тень твою, скользящую между листьями. Эти железные прутья ужасны; они скрывают твое лицо… Дай один только раз взглянуть на тебя, Жуазель, чтобы увидеть тебя всю; после этого я уйду, как вор, убегающий с непомерным сокровищем, которое волочится за ним. Никто об этом не узнает, а мы будем счастливы…

Жуазель. Лансеор, это ужасно!.. Я никогда не дрожала от страха, а сегодня дрожу… Дело идет о твоей жизни; а она стала моей… Что это за свет, растущий так быстро? Он угрожает, он предает нас!..

Лансеор. Нет, это лишь солнце поднимается над стеной… Невинное солнце, благодетельное майское солнце, явившееся для нашей радости… Открой же, открой скорее; каждая проходящая минута прибавляет новую опасность к тем, которых ты страшишься. Одно движение, Жуазель, один взмах твоей руки, и ты откроешь мне двери жизни!..

Лансеор (обнимая Жуазель). Жуазель!..

Жуазель. Я здесь!..

Лансеор. Вот я держу твои руки, смотрю в глаза, касаюсь волос и губ!.. В одном поцелуе, в одном мгновении собраны все дары любви, которыми я никогда не обладал, и вся сила любви!.. Мои руки так удивлены, что не могу нести эти дары, и вся моя жизнь не сможет их вместить… Не отклоняй свое чело, не удаляй своих губ!..

Жуазель. Я не ухожу… я стремлюсь быть еще ближе…

Лансеор. Не отворачивай головы, не лишай меня ни малейшей тени твоих ресниц, ни одного луча твоих глаз; не часы, а минуты угрожают моему счастью…

Жуазель. Я ищу твоей улыбки…

Лансеор. Да ведь твоя улыбка повстречает мою уже в первом поцелуе, которым обменяются уста наши, чтобы соединить наши судьбы… Мне кажется теперь, что я тебя знал вечно; что я возобновляю в истинной жизни, у порога рая, то, что делал на земле, обнимаю твою тень…

Жуазель. Я целовала тебя ночью, обнимала в сновидении…

Лансеор. У меня не было сомнений…

Жуазель. Я не колебалась…

Лансеор. И все мне дано!..

Жуазель. Все делает меня счастливой!..

Лансеор. Твой взор глубок и полон доверия!..

Жуазель. А твой чист и полон уверенности…

Лансеор. Я узнаю глаза твои!..

Жуазель. Я снова нахожу твои!..

Лансеор. Руки твои на моих плечах лежат так, как я ожидал, не смея проснуться…

Жуазель. И твоя рука обнимает меня как прежде…

Лансеор. Так опускались твои веки под дыханием любви…

Жуазель. Так стояли слезы в твоих закрывающихся глазах…

Лансеор. Когда счастье так велико…

Жуазель. Горе не приходит, покуда любовь держит его в цепях…

Лансеор. Ты любишь меня?..

Жуазель. Да…

Лансеор. О, как ты мне сказала: «да»… «Да» до глубины сердца, до глубины мысли, до глубины души… Я, может быть, знал это; но необходимо было сказать; наши поцелуи, даже они не имели бы значения без этого «да»… Теперь довольно; оно наполнит мою жизнь; вся злоба жизни не сможет стереть его, и тридцать лет печали не смогут сгладить его… Я в сиянии света, и весна опьяняет меня… Я смотрю на солнце, на пробуждающийся сад… Ты слышишь птиц? Вместе с ними поют деревья и повторяют твое чудесное «да». Видишь лучи, которые ласкают твои волосы, подобные алмазам, играющим среди огней? И тысячи цветов склоняются к нам, чтобы уловить в наших глазах тайну любви, которой они не знают…

Жуазель (открывая глаза). Здесь были жалкие мертвые цветы!

Лансеор. Только цветы жизни остались здесь… Смотри… Они опускаются, льются на нас… Они блестят на ветвях, они клонят своей тяжестью деревья, замедляют наши шаги. Они торопятся, сокрушают друг друга, они распускаются, чрезмерно большие, один за другим, они ослепляют листья, заставляют меркнуть деревья и травы. Я не узнаю ни одного цветка… Весна пьянит меня… Я никогда не видел таких пышных цветов, расцветающих столь стремительно и стихийно…

Жуазель. Где мы?

Лансеор. Мы в саду, который ты не хотела открыть моей любви…

Жуазель. Что мы сделали?

Лансеор. Я подарил тебе поцелуй, который дарят только раз в жизни; ты сказала слово, которое звучит лишь однажды…

Жуазель (изнемогая). Лансеор, я обезумела, или мы оба умираем…

Лансеор (поддерживая ее). Жуазель, ты бледнеешь, и твои нежные руки сжимают меня, как будто ты боишься, что скрытый враг…

Жуазель. Так ты не видишь?

Лансеор. Что?

Жуазель. Мы попали в западню, и цветы эти предают нас. Птицы безмолвствовали, деревья были мертвы; здесь росла только сорная трава, которой никто не обрывал… Я все их узнаю́ и вспоминаю их названия; я помню как жалко они некогда выглядели. Вот лютик, обремененный золотыми кругами; бедный белый курослепник превратился в куст лилий; большие скабиозы распускаются над нашими головами; а эти пурпуровые колокольчики, что поднимаются выше стены, чтобы возвестить всему миру о нашем свидании, были прозябавшей в тени наперстянкой. Как будто небо раскинуло эти цветы… Не гляди на них! Они тут для нашей гибели. О! Мои страдания были тщетны, и я должна была понять… Он бормотал неясные угрозы… Да, да, я отлично знала, что он владеет чарами. Мне сказали об этом, но я не поверила… Теперь наступил его час… Но уже поздно жалеть… Все же, быть может, увидят, на что способна любовь…

Лансеор. Слышишь?..

Жуазель. Это лошадиный топот и призывный рог… Он возвращается домой… Спасайся…

Лансеор. Но как же ты?

Жуазель. Мне бояться нечего, кроме его ненавистной любви. Уходи…

Лансеор. Я останусь с тобой, и если его грубость…

Жуазель. Ты нас обоих погубишь… Уходи… Спрячься сюда, за эти кусты молочая. Что бы он ни сказал, что бы ни делал, не выходи и не бойся за меня. Я сумею защитить себя… Уходи. Это он… Иди… Я слышу его голос…

Сцена II

Мерлин. Он здесь, Жуазель?

Жуазель. Нет.

Мерлин. Эти цветы не лгут; они доносят о любви… Они были вашими сторожами и верно служили мне… Я не жесток и умею прощать… Вы можете спасти его, указав пальцем на куст, скрывающий его… (Жуазель остается неподвижной.) Не глядите на меня таким гневным взором… Настанет день, и вы полюбите меня, ибо любовь движется темными и всепрощающими путями… Итак, вы не верите, что я сдержу свое обещание?..

Жуазель. Нет.

Мерлин. Я ничего не сделал, Жуазель, что заслужило бы вашу ненависть и несправедливость… Так как вы этого хотите, я дам свершиться судьбе…

Жуазель (спеша за куст). Лансеор…

Лансеор. Жуазель, я ранен… Меня ужалила змея…

Жуазель. Это не змея… Это какое-то страшное животное… Оно кидается на тебя… Я его раздавлю ногой… Оно издыхает… Оно мертво… Лансеор, ты бледнеешь… Облокотись на меня… Не бойся ничего, я сильная… Покажи свою рану… Лансеор, я здесь… Лансеор, ответь мне…

Мерлин (приближаясь и рассматривая рану). Рана смертельная… Яд очень медленный, и действие его странное… Не отчаивайся… Только я один знаю лекарство…

Жуазель. Лансеор, Лансеор, ответь мне, ответь!

Мерлин. Он не ответит, он глубоко спит… Отойдите, Жуазель, если не хотите, чтоб этот простой сон перешел в сон могилы… Отойдите, Жуазель; это не значит изменять, а только спасти его от смерти…

Жуазель. Дайте сперва знак, который вернет его к жизни.

Мерлин (многозначительно глядя на нее). Я сделаю это, Жуазель.

Мерлин. Спи, не бойся ничего, сын мой. Спи, и все разрешится к твоему благополучию. Пусть все мое сердце откроется тебе в первом поцелуе, который я могу тебе дать.

Сцена III

Ариэль. Господин, надо скорее соорудить новую ловушку.

Мерлин. Попадет он в нее?

Ариэль. Мужчина попадает в нее неизменно, когда его ведет инстинкт; но затемним его рассудок; перед нами будет зрелище, достойное смеха…

Мерлин. Я не улыбнусь, ибо зрелище это печально; мне больно будет видеть, как благородная и прекрасная любовь, считающая себя предопределенной, единственной, слабеет с первым же испытанием, в объятиях призрака…

Ариэль. Лансеор не свободен, ибо он уже изменился, и в продолжение часа я предоставляю его инстинкту…

Мерлин. Он должен был победить его…

Ариэль. Ты говоришь так, потому что я покорна; но вспомни о том времени, когда я не была кроткой.

Мерлин. Ты считаешь себя слишком кроткой, потому что я победил тебя; но даже осиянная тем светом, до какого я тебя превознес, ты не вполне освободилась от тьмы, подчинившей некогда душу твою… в тебе есть что-то жестокое, что по-прежнему слишком радуется при виде человеческих слабостей…

Ариэль. Человеческие слабости часто необходимы для использования их в высших целях жизни.

Мерлин. Что произойдет, если он не устоит?

Ариэль. Он поддается, и так предначертано. Вопрос лишь в том, восторжествует ли любовь Жуазель над испытаниями?

Мерлин. А ты этого не знаешь?

Ариэль. Нет; ее дух не вполне входит в сферу моего понимания; он зависит от начала, которого я не знаю, которое вижу только в ней и которое изменяет грядущее. Я пыталась подчинить ее себе; но она слушается меня только в незначительных случаях. Настало время действовать. Иди, призови Жуазель и оставь мне твоего сына. Уходи, — не следует изменять испытания… Я воскрешу его, я возобновлю и сделаю еще более глубоким и слепым опьянение, в которое повергла его; и я обнаружусь его взорам, чтобы обмануть его поцелуи…

Мерлин (с упреком в голосе). Ариэль!

Ариэль. Уходи, предоставь мне свободу действий… Ты ведь знаешь. Поцелуи, которыми дарят бедную Ариэль, скользят, подобно отражению крыла на поверхности текучей воды…

Лансеор. Где я заснул? Не понимаю, что за яд проник в мое сердце… Я не узнаю себя; разум мой помутился… Я борюсь с опьянением и не знаю, куда иду… (Замечая Ариэль). Кто эта женщина, которая притаилась за лавровыми кустами? (Приближается к лавровому кусту и глядит.) Она прекрасна… Она наполовину обнажена; ее нога спущена, как осторожный цветок, и касается воды, которая улыбается, бросая брызги… Она поднимает руки, чтобы заплести волосы; небесный свет струится по ее плечам, подобно светящейся влаге на мраморных крыльях. (Приближаясь) Она прекрасна, она прекрасна… Я должен ее видеть… Вот она повернулась, и одна из ее обнаженных грудей, просвечивая меж волосами, прибавляет новый луч к заливающим ее лучам… Она прислушивается, она что-то слышит, и ее широко раскрытые глаза вопрошают розы… Она видела меня, она прячется, она хочет убежать… (Перебирается через изгородь.) Нет, нет, нет, не беги от меня!.. Я видел… Слишком поздно! (Заключая Ариэль в свои объятия.) Я хочу знать имя чистого видения, которое погружает в мрак все то, что я любил! Я хочу знать, какая слишком верная тень, какое глубокое убежище скрывало до сих пор чудо, которое я держу в объятиях. Какие деревья, какие гроты, какие башни, какие стены могли утаить блеск этого тела, аромат этой жизни, пламя этих глаз?.. Где ты скрывалась, ты, которую я увидел бы даже слепой среди праздничной толпы?.. Нет, не отстраняйся от меня; это не страсть, не минутное опьянение; это длительное ослепление любви… Я у ног твоих, которые покорно целую… Я отдаюсь одной тебе… Я отныне только твой… Я прошу только поцелуя твоих уст, — дабы предать забвению все остальное и запечатлеть будущее… Склони свою головку… Я вижу, как она наклоняется и дает согласие; и я призываю знак, которого никто не в силах стереть. (Страстно целует ее… Слышен крик отчаяния за кустами.) Что это?

Сцена IV

Жуазель (потрясенная). Лансеор!

Лансеор. Откуда ты, Жуазель?

Жуазель. Я все видела и слышала…

Лансеор. Ну и что же? Что именно ты видела? Оглянись вокруг себя: никого нет… Лавр в цвету, вода в фонтане дремлет, воркуют голуби, распускаются кувшинки; вот все, что вижу я и что ты можешь видеть…

Жуазель. Ты любишь ее?

Лансеор. Кого?..

Жуазель. Ту, которая сейчас убежала прочь?..

Лансеор. Как же я могу ее любить?.. Я даже никогда не видел ее ранее… Эта женщина не сидела здесь, когда я проходил мимо… Она почему-то вскрикнула… Я подбежал к ней… Оказалось, она неловко оступилась и упала; когда я подал ей руку, чтобы она могла подняться, она вознаградила меня поцелуем, что ты и видела…

Жуазель. И это говоришь мне ты?

Лансеор. Да, вглядись в меня внимательнее, если ты узнаешь… Это я, подойди, дотронься до меня, если сомневаешься…

Жуазель. Это испытание было ужасным, оно равносильно смерти…

Лансеор. Что?..

Жуазель. Ты в первый раз видел эту женщину?

Лансеор. Да.

Жуазель. Я не буду больше говорить о ней… Быть может, я пойму, во всяком случае, я прощаю тебя…

Лансеор. Тебе нечего прощать…

Жуазель. Что ты говоришь?

Лансеор. Я говорю, что мне не нужно прощения, которым ты отягощаешь проступок, какого я не совершал…

Жуазель. Не совершал? Так значит, я не видела того, что видела, и не слышала того, что слышала?!

Лансеор. Нет.

Лансеор. Лансеор! Лансеор!.. Если бы ты меня так именовала в продолжение тысячи лет, ничто бы не могло изменить того, чего не было!..

Жуазель. Не знаю, что происходит со счастьем твоим и моим… Но взгляни на меня, дотронься до моих рук, чтобы я могла знать, что с тобой. Если ты так говоришь, значит, я не тебя видела сегодня утром в волшебном саду, когда отдала свою душу!.. Нет, — что-то чужое играет нашей волей… Но невозможно, чтобы все рушилось из-за одного слова… Я пытаюсь понять, я схожу с ума… Я увидела тебя тогда, и вся правда, вся верность открылась мне, как открывается внезапно море между ветвей… Я была уверена, я знала… Любовь не обманывала… Теперь она обманывает!.. Немыслимо, чтобы все погибло из-за какого-нибудь «да» или «нет»… Нет, нет, я не хочу!.. Иди сюда, еще не поздно; мы еще не потеряли нашего счастья… Оно все в наших руках… То, что ты сейчас сделал, было, быть может, безумно… Я забыла об этом, смеюсь над этим, я ничего не видела, уверяю тебя!.. Этого не существует, ты одним своим словом все загладишь… Ты так же, как и я, отлично знаешь, что у любви есть слова, которым ничто не в силах противиться; самая ужасная вина, в которой сознаешься среди искренних поцелуев, становится еще более прекрасной истиной, чем сама невинность… Скажи мне это слово; подари мне такой поцелуй; открой правду, признайся в том, что я видела, слышала; и все станет чистым, как было прежде. Я снова найду то, что ты мне дал…

Лансеор. Я сказал то, что сказал; если не веришь — уходи; ты мне надоедаешь…

Жуазель. Взгляни на меня… Ты, значит, любишь ее, если так лжешь?

Лансеор. Я никого не люблю; а тебя менее, чем других…

Жуазель. Лансеор?.. Что я сделала?.. Быть может, сама того не ведая…

Лансеор. Ничего ты не сделала; не в том дело… Но я не такой, каким ты меня себе представляла, и не хочу быть таким… Я — как другие; я хочу, чтобы ты это знала и на этом успокоилась… Пусть наши обеты разлетятся по ветру новых мечтаний, как этот сухой лист, который я мну в руке… О, любовь женщины… Но что же, им же хуже… Я буду жить, как все, в этом мире, где нет веры, где никто никого не любит, где все клятвы испаряются при первом же испытании… Слезы… Этого недоставало, и я их ждал… Ты тверда, я знаю, и не часто льешь слезы… Я пересчитываю их по каплям. Ты не любила меня… Любовь, приходящая с первого зова, не есть та, на которой основывается счастье… Во всяком случае, она не та, на которую я надеялся… Еще слезы… они появились слишком поздно… Ты меня не любила, я не любил тебя… Другая сказала бы мне… Другая знала бы… Но ты, нет, нет, уходи… Да иди же, говорю тебе!..

Явление I

Лансеор (перед зеркалом). Кто я такой? В несколько часов я постарел на тридцать лет… Яд производит свое действие и боль тоже… Я с ужасом вглядываюсь в это зеркало, которое показывает мне остатки меня самого… А между тем оно не лжет. (Идя к другому зеркалу.) Увы, они правы… Не злорадство их кристалла создает эти морщины, которые ощущает моя рука… Они несомненно на моей коже… А эти несмываемые ужасные пятна; я чувствую их под пальцами… Мои сгорбленные плечи не могут выпрямиться, мои волосы потускнели, подобно бледному пеплу, покинутому пламенем; мои глаза, даже мои глаза еле узнают себя… Они открывались, они улыбались, они воспевали жизнь. Теперь они моргают, и их взгляд избегает меня как взгляд обманщика. Из того, чем я был, не осталось ничего; моя собственная мать прошла бы мимо меня, не узнав меня… Кончено… (Сдвигая занавески одного из высоких окон.) Я спрячусь… Пусть глубокая ночь сокроет все это!.. (Хочет скрыться в темном углу комнаты.) Я отказываюсь, я соглашаюсь… Я сделал то, что любовь не в состоянии простить… Я наконец теряю жизнь, как потерял Жуазель. Она не увидит меня больше, я не увижу ее…

Жуазель. Лансеор!.. Эти три дня я провела, как безумная. Я искала тебя повсюду. Я подходила к башне… Двери были заперты, окна также. Я ползала у порога, чтобы разглядеть твою тень; я звала, кричала, мне никто не отвечал. Но как ты бледен, как похудел… Я говорю тебе бессвязные слова, но я не брежу… Дай мне твои руки…

Лансеор. Ты узнаешь меня?

Жуазель. Почему ты спрашиваешь?

Лансеор. Так я не… Я все еще тот же?.. Вглядись в меня… Еще остались следы прежнего? (Подходя к занавеси и внезапно ее отдергивая,) Да взгляни же, взгляни… Что ты видишь? Скажи мне! Мои ли это руки? Мои ли глаза, мои ли одежды?

Жуазель (посмотрев на него, в слезах бросается в его объятия). О, как ты страдал…

Лансеор. Да, я страдал… Я это вполне заслужил после того, что сделал… Но не это беспокоит и удручает меня… Я согласен умереть, лишь бы снова найти, хотя бы на мгновение, то, что любил… Я цепляюсь за самого себя, за то немногое, что осталось от меня… Я желал бы скрыться, похоронить свое отчаяние; а между тем я хочу, чтобы ты до того увидела меня, чтобы ты наконец знала, кого пришлось бы тебе любить, — если бы ты меня еще любила… Подойди, подойди поближе… Нет, не ко мне, а к лучам, освещающим мое жалкое существо… Взгляни на эти морщины, на мертвые глаза и губы… Нет, нет, не приближайся, из боязни, чтобы отвращение… Я похож на себя меньше, чем если б вернулся из мира, которого жизнь никогда не посещала… Ты не отворачиваешься? Не удивляешься? Так ты видишь меня иначе, чем показывают эти зеркала?..

Жуазель. Я вижу, что ты бледен, что кажешься усталым… Не отталкивай моих рук… Приблизь свое лицо… Почему ты не хочешь, чтобы я прижалась к нему устами, как тогда, когда все нам улыбалось в расцветшем саду?.. У любви бывают такие дни, когда ничто больше не улыбается… Что с того? — любовь способна улыбаться и сквозь слезы. Я приглажу твои волосы; они закрывают тебе лицо и делают его печальным. Смотри, — это те же волосы, которые я раздвигала своим первым поцелуем… Вот, вот, не думай больше о лжи зеркал… Они не знают, что говорят; зато любовь знает всегда… Вот уже жизнь возвращается к глазам, которые снова обрели меня… Не бойся ничего, ибо я ничего не боюсь… Я знаю, что надо делать, и овладею тайной, которая излечит твой недуг…

Лансеор. Жуазель…

Жуазель. Да, да, приблизься: я тебя люблю еще более близкой любовью, чем в ту счастливую минуту, когда нас все соединяло…

Лансеор. О, это я понимаю. Но другое, другое…

Жуазель. Что другое?

Лансеор. Я понимаю, что можно вновь отыскать свою любовь в развалинах, собрать ее осколки и продолжать их любить… Но где осколки нашей любви? От нее уже не осталось ничего; до того, как судьба обрушилась на меня, я сам уничтожил то, что она не могла разрушить… Я обманывал, лгал в такую минуту, когда малейшая ложь возрождается в мире, где уже ничто не исчезает, хотя ложный шаг может быть прощен любовью… Правда мертва в нашем едином сердце. Я потерял доверие, в котором все мои мысли окружали твои, подобно прозрачной воде, окружающей еще более светлую воду… Я не верю сам, не верю более в себя; во мне нет больше ничего чистого, над чем бы ты могла склониться, чтобы найти мою тень, а душа моя еще печальнее тела…

Жуазель. Эта женщина… ты целовал ее?

Лансеор. Да.

Жуазель. Она позвала тебя?

Лансеор. Нет.

Жуазель. Но почему же ты говорил, что я ошиблась?..

Лансеор. Зачем тебе объяснять это, Жуазель, теперь, когда слишком поздно?.. Ты мне больше не поверишь, ибо тебе придется верить невероятному… Я был в каком-то сне, в каком-то неопределимом и насмехающемся сне… Мой разум, сознание, воля — как мне это объяснить? — были дальше от самих себя, чем это разлагающееся тело от того, чем оно должно быть… Мне хотелось сказать тебе, кричать без конца, что я олицетворение лжи, которое восстает на ложь, и что постыдные слова, насиловавшие мои уста, заглушают помимо моей воли пламенные слова отчаявшейся, рыдающей любви и признанию, которые рвутся к тебе… Я сделал усилия, способные разорвать грудь и разбить сердце; и я слышал, как предает меня мой изменнический лживый голос; мои руки, глаза и поцелуи не могли его изобличить… За исключением моей души, которую ты не могла видеть, — я всего себя чувствовал добычей вражеской, непреодолимой и, — увы, — непостижимой силы…

Жуазель. Я видела твою душу… И я в ту же минуту знала, что это не ты лжешь мне, что это невозможно…

Лансеор. Почему ты это знала?..

Жуазель. Потому что я тебя люблю…

Лансеор. Но что же я такое, Жуазель? Что ты еще любишь во мне, ведь я осквернил и уничтожил все, что ты любила?

Жуазель. Тебя.

Лансеор. Что от меня осталось?.. Не эти же руки, потерявшие свои силы, не глаза, лишенные своего прежнего блеска, не это сердце, предавшее свою любовь…

Жуазель. Ты, вечно ты и только ты!.. Не все ли равно, каков ты, лишь бы я тебя нашла… О, я не знаю, как это объяснить… Когда любишь так, как я тебя люблю, бываешь слеп и глух, ибо видишь гораздо дальше и слушаешь иное… Когда любишь так, как я тебя люблю, то любишь в любимом человеке не то, что он говорит или делает, а его, только его самого; а он остается одним и тем же во все года, при всех несчастьях, идущих мимо… Это он, это ты сам, в котором ничто не может измениться, не увеличивая любви… Он, который заключается в тебе; ты, который весь в нем, которого я вижу беспрестанно, чувствую, слышу и всегда люблю…

Лансеор. Жуазель!..

Жуазель. Да, да, поцелуй меня, обними меня… Нам предстоит бороться, предстоит страдать… Мы в мире, где всюду расставлены сети; нас только двое, но все в нас любовь, мы пронизаны насквозь любовью…

Явление II

Ариэль. Спит. Голоса сада стихают вокруг нее, чтобы слышать ее дыхание. И лишь соловей баюкает ее сон, посланный ночью, которая покрывает ее серебристым сиянием… Как она прекрасна и тиха… Какой она кажется чистой, сто крат более чистой, чем текущая там вода, сошедшая с ледников, поющая в алебастровом ложе под навесом бледной листвы… Ее нежные волосы разлились, как поток недвижного света, и луна не может различить, кому принадлежит смешанное с лазурью золото, по которому скользят ее лучи… Она сомкнула свои ясные глаза, и однако звездное сияние, дрожа, поднимает ее нежные ресницы, чтобы найти под ними последнее воспоминание об исчезнувшем дне… Ее рот похож на дышащий влажный цветок; лилии пролили капли росы на обнаженное плечо, чтобы уделить ему часть жемчужин, коими нас оделяет молчаливая ночь во имя небес, раскрывшихся над сокровищами миров… О, Жуазель, Жуазель… Я только заблудившийся во мраке призрак, более потерянный, чем ты; несмотря на мое ясновидение, я ближе тебя к небытию, в котором угасает счастье… Я принадлежу не себе, я повинуюсь своему господину и могу лишь подарить невидимый поцелуй, который тебя не разбудит и тоже не принадлежит мне… Но я люблю тебя, люблю, как младшая сестра любит ту, кого любовь избрала раньше ее… Я люблю тебя и окружаю тебя всеми силами, о которых человек не упоминает в молитвах. Я хотела бы, чтоб мой господин встретил тебя раньше, чем судьба, уносящая этот несравненный час, предназначила в грядущем слезы для него и для меня вместе с ним… Моя бессильная смущенная нежность склоняется над твоим мирным сном… Вот единственный поцелуй, который я могу тебе дать… О, почему тот, которого я — только бессознательная и покорная тень, почему он сам не приходит запечатлеть его на твоих губах, влекущих мои, как все прекрасное влечет все таинственное…

Жуазель (во сне). Лансеор…

Ариэль. Еще один поцелуй… Как в последний раз пьют из запретного источника, охраняемого ангелами, стоящими на страже тайны времени и пространства.

Жуазель (тихим мечтательным голосом сквозь сон). Ты ли это, Лансеор? Как сладки твои уста в дыхании зари… Я изнемогаю под цветами, упавшими из рая…

Ариэль. Верна в сновидении и постоянна в мечте… Демоны ночи ничего не похитят у любви, наполняющей прошлое и будущее человеческого сердца… О, мой властелин и отец, вот та, которую тщетно ожидала твоя единственная надежда, чтобы отвратить судьбу, угрожающую твоей старости… О, господин, пожелай только — еще не поздно, вот счастье, которое тебе остается только взять. Оно неуверенно колеблется между твоим сыном и тобой. Одного движения достаточно, чтобы закрепить его за нами… Приблизься, она твоя… Приди, приди, приди, я зову тебя!.. Я знаю, что я права, что человек не должен отказываться от жизни и губить себя, чтобы спасти тех, кого он любит…

Мерлин (издали, голосом глубокого упрека). Ариэль…

Ариэль. Я говорю для тебя, и голос мой — твой голос… Я говорю во имя твоего сердца, которое глубоко любит и не смеет сознаться в этом… В этот предопределенный миг тебе нужно было встретить эту спящую женщину, чтобы избегнуть той, которая погубит твою старость…

Мерлин. Оставь меня, теперь слишком поздно.

Ариэль. Нет, еще не поздно. Вот единственная минута, и твоя судьба зависит от движения, которое ты сделаешь.

Мерлин. Уходи, не искушай меня, или я снова погружу тебя в твою бессильную тень. Я извлек тебя оттуда для того, чтобы ты открывала мои глаза, а не ослепляла их.

Ариэль. Тот не ослеплен, кто слушается инстинкта, ибо он один спасает людей… Подумай о страшных днях, которые готовит тебе Вивиана. Ты должен будешь полюбить ее, если не полюбишь эту…

Мерлин. Вивиана… В этой ли жизни или в другом мире звучит в моем сердце это имя, знак безумия, скорби и позора…

Ариэль. Нет, в этой жизни, в единственной, которая дана тебе… Это имя феи, которая ждет тебя в Броселианде, куда ведет тебя судьба, чтобы разбить твою старость… О, владыка, я вижу ее… Берегись, она приближается, чтобы овладеть твоим сердцем… Как только эта любовь, столь чистая и спасительная, утратит свои права, ее темная любовь выступает из мрака… Владыка, умоляю тебя… Мои глаза видят все ее уловки; она обвивает тебя, притворяясь, что любит… Она похищает у тебя твою силу, разум, мудрость… Она вырывает у тебя тайну твоего могущества, и ты, как пьяный старик, бессильно падаешь наземь. Тогда она срывает с тебя одежды, насмехается над тобой, встает и запирает над нами смертельную пещеру, которая больше не отворится никогда…

Мерлин. Значит, это неизбежно?

Ариэль. Ты знаешь, как и я, что ничто не в силах обмануть меня, когда дело касается тебя… Владыка, умоляю тебя, ради тебя и меня, которая так любит свет и потеряет его вместе с тобой! Вот невозвратный час… Избери жизнь. Она принадлежит нам, так как предлагает себя, и ты имеешь на нее право.

Мерлин. Уйди, это бесполезно!.. И Жуазель никогда бы меня не любила…

Ариэль. Довольно, чтобы ты любил, и чтобы тот, кого она любит, исчез между вами… Вот что я читаю в вашем двойном будущем…

Мерлин (объятый мукой, утирая капли пота). Уйди, ибо я знаю. Итак, было предопределено, что я смогу себя спасти, полюбив этого ребенка… Но она не для меня, и мой час миновал… Наступил час тех, которые пришли и встретились друг с другом, как этого хотело время, как хотела жизнь… Уйди, уйди, говорю тебе. (Ариэль, покрывая лицо, молча удаляется.) Я отказываюсь от своей доли счастья… Ради тебя, о, сын мой, я завершаю испытание… (Скидывает мантию и является выросшим и помолодевшим, в одеждах, похожих на те, что носит Лансеор, и весь странно напоминая его. Приближается к Жуазель.) О, моя чистая Жуазель, ты будешь страдать! Ты еще много должна страдать, ибо в твоих слезах скрывается судьба. Но что значат печали, ведущие к любви! Я бы отдал за жесточайшую из этих счастливых мук все радости своей бедной жизни. (Наклоняется над Жуазель.) Ариэль говорила правду. Мне стоит лишь сделать движение, чтобы обратить вспять часы и дни и избежать ужасного конца, уготованного мне судьбой. Но это движение уничтожит того, кого я люблю больше самого себя, кого время избрало для любви, снившейся мне. О, когда держишь таким образом в своих руках счастье свое и чужое, когда нужно уничтожить одно, чтобы другое могло жить, лишь тогда чувствуешь, как глубоки корни, связывающие нас с землей, на которой мы страдаем… Лишь тогда жизнь испускает нечеловеческий крик, чтобы заставить себя услышать и защитить свои права. Но в эти минуты нужно преклонить слух и к другому голосу, который не говорит нам ничего точного и верного и ничего не обещает… К священному шепоту, более священному, чем нестройные крики жизни… Лансеор и Жуазель — любите друг друга, любите меня, ибо я вас любил… Я слаб и изменчив и создан для счастья, как другие люди… Но я без борьбы отказываюсь от своей доли… Любите друг друга, дети мои! Я повинуюсь шепоту слабого голоса, который ничего не в силах мне сказать, но один только прав.

Жуазель (просыпаясь). Лансеор…

Мерлин. Да, это я, кого ночь привела к тебе… Кто приходит разбудить тебя новым поцелуем для того, чтобы ты опять нашла…

Жуазель (вскакивая на ноги и глядя на него с ужасом). Кто вы?

Мерлин (протягивает руки для объятий). Ты сама знаешь, Жуазель. Любовь должна тебе подсказать…

Жуазель (резко отодвигаясь). О, не касайся меня, или я призову смерть, чтобы она положила конец этому ужасному кошмару… Не знаю, какие призраки царят в этой ночи, но ты самый презренный, самый низкий, самый ненавистный из всех сотворенных мраком… Я еще не верю… Я ищу пробуждения страждущими глазами… О, не подходите, назад, прочь!.. Вы мне внушаете ужас…

Мерлин. Взгляни на меня, Жуазель… Я тебя не понимаю… Без сомнения, сон еще туманит твои мысли.

Жуазель. Где он?

Мерлин. Проснись, Жуазель.

Жуазель. Где он? Что вы с ним сделали?

Мерлин. Да ведь это я… Или глаза твои тебя обманывают…

Жуазель. Вы, значит, не знаете, что он живет здесь, в этих глазах, которые теперь на вас смотрят и сравнивают его с вами?.. Вы, значит, не видели, что он в моем сердце, если решили подделаться под него… Вы и он… Вы в его одежде и в его образе… О, это все равно, как если бы смерть захотела казаться жизнью… Но если бы вас было двадцать тысяч похожих на него, а он один сделался иным, чем был вчера, я отстранила бы двадцать тысяч призраков, чтобы прямо подойти к единственному человеку, который один не был бы сновидением среди других сновидений… О, не пытайтесь скрываться в тени… Вы слишком поздно отступаете, я изобличила вас и знаю, кто вы. Я знаю ваши хитрости. О, как бы я смеялась над ними, если б не страх, что вы своим колдовством похитили его дорогие и неузнаваемые черты и мучите его… Что вы с ним сделали? Где он? Я узнаю — вы не уйдете, раньше чем не ответите мне. (Хватая Мерлина за руку.) Я одна, я слаба, но я хочу, хочу… Я узнаю, узнаю!..

Мерлин. Я слишком люблю тебя, Жуазель, чтобы причинить ему какое-нибудь зло, пока ты его любишь. Ему нечего опасаться. Не бойся меня и ты. Я здесь не с тем, чтобы воспользоваться тенью и похитить твое сердце. У меня была другая цель. Слушай, Жуазель, с тобой говорит не соперник или несчастный любовник, а заботливый и встревоженный отец… Раньше, чем пришел тот, кто покорил тебя, как никогда в мире не покоряли женщину, сознаюсь, и я мечтал о счастье, к которому безумно стремиться на склоне лет. Теперь я печально, но добровольно отрекаюсь… Я знаю, как ты любишь то бедное, бессознательное существо, которое злобный случай поставил на твоем пути… Верь мне: я говорю с тобой без ненависти и зависти, хотя не без ужаса при мысли о мучительных днях, которые он тебе готовит… Вот почему я так упорно просвещаю тебя на его счет, рискуя возбудить твое отвращение. Единственная моя забота — спасти тебя от твоей несчастной любви: она принесет тебе лишь разочарования и слезы. Я ничего не хочу для себя… Я не прошу, чтобы ты меня полюбила вместо него… Ты достаточно ясно показала, что это невозможно; я только хочу, чтоб ты его не любила… Вот единственная милость, которую я прошу у судьбы, и судьба в эту ночь вняла моим мольбам…

Жуазель. Как?

Мерлин. Испытание тяжело и печально, я хотел бы избавить тебя от него… Но ты знаешь лучше меня, что есть спасительные страдания, перед которыми постыдно бежать… Одного движения бывает достаточно, чтобы перевернуть мир. Одно движение твоей шеи, которая еще склоняется без тревоги, единственный взгляд твоих слишком доверчивых и полных стыдливости глаз вскоре уничтожит передо мною самое прекрасное, что любовь создала когда-либо в сердце женщины… И однако, это необходимо. Добро и справедливость требуют, чтобы твоя любовь погрузилась сегодня в слезы, — быть может, не безутешные, ибо позже ей предстояло бы окунуться в страдания, которых ничто не могло бы утешить…

Жуазель. Что вы хотите сказать?

Мерлин. В эту минуту, когда все, что есть в твоем сердце нетронутого и правдивого, чистого и пылкого, когда все прозрачные добродетели твоей души, когда вся верность, честность и невинность твоей девственной крови устремляются к твоему избраннику, чтобы сделать из него самого чистого и самого счастливого из людей, — он тут, позади нас, в двух шагах от этой скамьи, под покровом ветвей, кажущихся ему непроницаемыми, оскверняет подаренную тобой чудодейственную любовь в объятиях женщины, с которой несколько дней тому назад ты сама видела его.

Жуазель. Неправда!

Мерлин. Почему ты это говоришь раньше, чем взглянула?

Жуазель. Потому что он — это я сама…

Мерлин. Я не прошу доверия к своим словам. Я прошу только повернуть голову.

Жуазель. Нет.

Мерлин. Слышишь ли ты шепот сливающихся голосов и музыку поцелуя, отвечающего на поцелуй?

Жуазель. Нет!

Мерлин. Не возвышай голоса, чтобы не прервать преступления, которого не хочешь видеть… Они тебя не услышат… Они слушают только собственные уста… Но повернись, Жуазель, умоляю тебя. Дело идет о твоей жизни и обо всем счастье, которого ты вправе ожидать… Не отталкивай правду, она предстала перед тобой и хочет спасти тебя, если ты осмелишься ее наконец принять. Она вернется лишь с тем, чтобы принести тебе слезы, когда уже будет поздно… Но смотри, смотри! Тебе не нужно даже поворачивать голову… Звезда твоя не устает быть милостивой. Не закрывай лишь глаз, она прояснит их… Посмотри… тень от их рук, удлиненная луной, взбирается на эту арку, чтобы покрыть твои колени… Открой глаза, взгляни… Она издевается над тобой и подходит к самым устам.

Жуазель. Нет.

Мерлин. Я понимаю тебя, Жуазель. Ты не хочешь отринуть в моем присутствии остатки своей любви… Я оставляю тебя лицом к лицу с твоим долгом и с твоей судьбой… Подобные жертвы не терпят свидетелей и требуют тишины… Истина перед тобой; бежать от нее — трусость. Ты бесстрашно встретишь ее, когда будешь одна… Еще не поздно… Я преклоняюсь перед тобой, Жуазель… Твоя жизнь и твое счастье взывают к твоему бесстрашию и зависят от одного взгляда!..

Явление I

Жуазель. Лансеор!.. Лансеор!.. Не слышит… Глаза широко раскрыты… Лансеор, я здесь, я склоняюсь над твоими глазами… Взгляни на меня, взгляни… Нет, он не видит меня… Лансеор, я умоляю… Если твой голос слишком слаб, подай хоть какой-то знак жизни… Я беру тебя в мои объятия… Это мои руки, которые тебя любят… Смотри, смотри, это мои руки поднимают твою голову. Узнаешь ли мои руки, ласкающие твои волосы? Ты часто говорил мне, что малейшая ласка этих рук призвала бы твою душу, даже если бы она утопала среди величайшего блаженства в глубине рая, среди глубочайшего мрака в глубине… Нет, это не она… Но голова его склоняется, рука бессильно падает, и мне кажется, что пальцы его холоднее мрамора. (Машинально ощупывает одну из колонн кровати.) Нет, это не то… Но я должна знать… И глаза его… (Поднимает ему голову.) Его ли это глаза, или мои померкли? Нет, это невозможно!.. Нет, нет, я не хочу… О, я открою твои уста! (Прижимает уста к устам Лансеора.) Лансеор, Лансеор!.. Все пламя моей жизни пусть проникнет в твое сердце… Не бойся ничего, не бойся ничего!.. То спасительное пламя и живительная жизнь! Выпей ее всю с последней дрожью моего дыхания, которое тебя любит! Я хотела бы перестать дышать, меняясь с тобой жизнью… Я вдыхаю в тебя свою силу, свои часы, свои годы. Вот они, вот они… Лишь сделай одно движение, лишь приоткрой уста… Это должно свершиться… Мы должны иметь силу оживлять тех, кого любим больше, чем себя… Если им все дают, необходимо, чтобы они могли все взять. (Поднимает голову и смотрит на Лансеора.) Он снова уходит… (Обезумев от страха, опять заключает его в свои объятия.) На помощь! Нет, это выше моих сил… На помощь! Идите сюда! О нет, я не знаю, но нет, нет, то не она. Она так не приходит, когда любовь ей грозит… Нет, нет, я ничего не боюсь… Нет, нет, я не хочу… Но нужно звать на помощь! Я не могу оставаться одна против всех сил надвигающейся смерти… Если никто не придет, она в конце концов победит!.. На помощь, прошу вас!.. Пусть хоть кто-нибудь явится! Пусть жизнь поспешит на помощь, или мы не выдержим и оба погибнем.

Мерлин. Жуазель, вот я!..

Жуазель (выпрямляется, чтобы избежать встречи с Мерлином, не выпуская Лансеора из объятий). А, это вы! Вы? Наконец-то пришла помощь и жизнь! Взгляните, посмотрите! Он снова падает без сил! Я бросаюсь к вашим ногам! Да, да, вы все можете, я все вижу ясно. В такие минуты все уходит в глубину ночи, где никогда не двигались миры! О, умоляю вас, скажите, что нужно сделать! Я не прежняя строптивая Жуазель, и во мне нет гордости… Я разбита и мертва, я ползаю у ваших ног… Дело не в любви, не в поцелуях. Жизнь и смерть стоят лицом к лицу, и их необходимо разлучить… Но вы не делаете ни шага. О, я знаю вашу ненависть, вашу злобу к этому беззащитному человеку… Да, вы правы, он бесчестен, он презренен, он ваш враг, он двадцать раз предавал — так вы утверждаете! Я признаю это, я ошибалась… Я не люблю его более, я подчиняюсь вам! Я готова на все, лишь бы он был спасен! Только это важно и необходимо; все остальное — безумие… Скорее, слышите… Я говорю вам, что она торжествует, что она победит… Смотрите, руки его посинели, глаза тускнеют… Это ужасно!

Мерлин. Жуазель, не бойся; жизнь его в моих руках, и я спасу его, если ты хочешь, чтобы он был спасен…

Жуазель. Вы еще спрашиваете? Разве вы не видите, что если бы вы помедлили, разве вы не знаете, что если бы нужно было для него… Нет, нет, я хотела сказать… Я обезумела от горя… Он не дышит, я не слышу его сердца… Вы так медлите… Вам не кажется, что угрожает опасность, что нужно спешить?.. Я ни слова более… Это я заставляю вас терять мгновения, которые вы употребили бы на его спасение. Так как вы его не любите, скажите только, что нужно сделать, чтоб спасти его, — и я сделаю сама… Но я вижу, я уверена, что нельзя медлить…

Мерлин. Я сказал тебе, Жуазель, что его жизнь в моих руках и без моего согласия не может покинуть его. Я предупреждал тебя… Яд уже производит свое действие, я вижу это. Только я могу исцелить Лансеора, отнять его у смерти, вернуть ему силу и красоту. Только я могу вернуть его тебе таким, каким он был прежде, чем…

Жуазель. О, умоляю вас, не медлите! Что мне его красота, если его жизнь отлетает! Верните его мне каким он есть, каким хотите, все равно, лишь бы я снова обрела его и он снова стал дышать!

Мерлин. Да, я верну его тебе. Уже дважды, — в чем я каялся, — я сделал то, что теперь намерен повторить в последний раз, так как ты этого требуешь; но этой жертвы никто, кроме тебя, не мог бы от меня добиться… Возвращая ему жизнь, я рискую своей. Чтобы разбудить в нем силу и вернуть к нему душу, я должен пожертвовать частью своей силы и своей души. Возможно, что он возьмет больше, чем у меня осталось, и я мертвый паду рядом с соперником, которого сам вернул к жизни… Я пожертвовал уже однажды своим существованием, чтобы спасти прохожего, почти не колеблясь и ничего не требуя взамен… Но теперь я рассудительнее и осторожнее. Так как я предлагаю в жертву свою жизнь, то справедливо, чтобы мне платили за жертву, и платили вперед. Я рискну жизнью только тогда, когда ты дашь обещание подарить мне самое дорогое мгновение своей жизни.

Жуазель. Как? Что должна я сделать?

Мерлин (в сторону). Бедное, слишком чистое дитя! И вы, мои беспорочные мысли, не принимайте участия в презренных словах, которыми голос мой встревожит их любовь… Я краснею при мысли об испытании и стыжусь слов, которые собираюсь произносить… Ты простишь мне, когда узнаешь все… То не я говорю, то говорит будущее, которого человек не должен знать, бесстыдное, безжалостное будущее; оно снимает покров с одного дня и освещает судьбу лишь с тем, чтобы скрыть остальное. Оно хочет, чтобы я знал, ты ли избранная…

Жуазель. Что вы говорите? Почему вы колеблетесь? Нет в мире ничего… как бы я ни пытала свою мысль, я знаю, что нет ничего в мире, ни в этом ни в другом, о чем можно просить и на что я не согласилась бы…

Мерлин. Так вот… Я не стану более говорить загадками… Этот человек, на которого глядят твои глаза, которого сжимают твои руки, он так же близок от смерти, как если бы лежал на могильной плите. Одно движение приведет его в сторону смерти; одно движение толкнет его в противоположную сторону… Итак, в то самое мгновение, когда ты произнесешь «да», и прежде чем эхо, спящее над этими мраморными арками, подтвердит твое согласие, — я сделаю верное движение, которое вернет его из царства мрака, если ты только дашь обещание прийти этой ночью сюда, в эту залу, где я верну тебе его, на эту постель, над которой теперь склоняешься, придешь, чтобы отдаться мне, без стыда, без оговорок…

Жуазель. Я?.. Отдаться вам?..

Мерлин. Да.

Жуазель. Мне отдаться вам, когда он будет мне возвращен?..

Мерлин. Для того, чтобы он был тебе возвращен.

Жуазель. Нет, я не поняла… Есть, без сомнения, слова, которых я не понимаю… Нет, невозможно, чтобы не человек, а демон ада явился в горькую минуту, когда самой любви не ведомо, на что еще надеяться и что предпринять… Нет, я плохо слышала и к вам несправедлива… Нужно меня простить; я невинна, неопытна и не знаю в точности, что эти слова означают… Но теперь я вижу… Да, вы правы… Да, да, вы хотите сказать, что во имя справедливости и я должна взять на себя часть опасности. Нужно, чтобы моя жизнь соединилась на минуту с вашей для того, чтобы создать другую жизнь, которая должна его спасти… Но эту жертву я хочу принести одна, всю целиком; я не надеялась…

Мерлин. Жуазель, время не терпит… Не ищи напрасно, ты знаешь, чего я требую; мое слово выражает то, чему ты боишься верить…

Жуазель. Итак, необходимо, чтобы в ту самую минуту, когда он ко мне вернется и я увижу, как он дышит в моих объятиях и улыбается вновь найденной любви, я отняла от него все, что дала ему… Но что останется ему, — если вы возьмете все? И что я скажу ему в ответ на его поцелуи?..

Мерлин. Ты не скажешь ничего, если желаешь ему счастья…

Жуазель. Я должна буду все сказать, потому что я люблю его… Нет, нет, я знаю — это невозможно, этого нет… Должны же существовать боги или демоны, чтобы препятствовать этому… Иначе я не знаю, зачем бы люди хотели жить… Я доверяю им, я доверяю вам… Это было лишь испытание; этого не было, не могло быть в действительности… Мне кажется, что вы уже смотрите на меня не столь враждебно… Вот я умоляю вас, бросаюсь к вашим ногам и целую ваши руки… Я сознаюсь вам во всем… Я не любила вас, — вы слишком его ненавидели… Но я никогда не считала вас несправедливым или недостойным любви… Когда вы вошли, я, не колеблясь, пошла к вам навстречу и просила вас отнять у смерти единственного человека, которого я люблю, а между тем я знала, что вы меня тоже любите… Но не знаю, почему инстинкт мне подсказывал, что вы благородны и способны на поступок, который я совершила бы для вас, который он сам бы совершил… И если вы сделаете то, что мы сделали бы сами, — вы приобретете в наших сердцах долю нашей любви, не худшую, не менее прекрасную и постоянную…

Мерлин. Да, знаю. Если бы я вернул ему жизнь, рискуя своей — он приобрел бы поцелуи, уста и глаза, дни и ночи — все, что составляет мимолетное и столь суетное счастье любви… А мне, мне досталось бы большее… Иногда, случайно, мимоходом, мне уделят ласковую улыбку, с тем чтобы я не слишком часто ее требовал… Нет, Жуазель, — в мои годы не довольствуются такими иллюзиями и жалкими остатками. Для меня миновал час героической лжи. Я хочу того, чем он будет владеть… Что мне в твоей улыбке, которая, я знаю, недосягаема… Я хочу тебя… Хочу тебя всю, хотя бы на мгновение. Это мгновение мое… Он дарит мне его… (Приближаясь к Лансеору.) Взгляни на него, Жуазель… На его лице печать разложения… Мы слишком долго медлили… С каждой проходящей минутой опасность увеличивается. Ты придешь?

Жуазель (растерянно глядя вокруг себя). Ничто не обрушивается, не падает… и я одна в мире…

Мерлин (ощупывает тело). Опасность становится грозной… Я узнаю приметы…

Жуазель. Хорошо… Да… Я приду… Я приду сегодня ночью, сегодня вечером… Но сперва спасите его и верните ему жизнь… Смотрите… Глаза его ввалились, губы поблекли, а я здесь торгуюсь о его жизни, как если бы дело шло…

Мерлин. Он будет возвращен тебе; но помни, Жуазель, если ты не будешь верна своему обещанию, рука, исцелившая его, поразит его без пощады.

Жуазель. Я буду верна своему слову, я на коленях приползу на край света, чтобы сдержать его. О, я приду, говорю вам. Я вся отдаюсь, вся буду ваша… Что вам еще нужно? У меня больше не остается ничего.

Мерлин. Хорошо. Я взял с тебя слово и сдержу свое. (В сторону, приняв Лансеора в объятия.) Прости мне, мой сын, во имя твоего жребия, позор и грубость этой пытки. (Наклоняется над Лансеором и запечатлевает долгий поцелуй на его веках и устах. Громко.) Вот он возвращается из стран, лишенных света… Жизнь вернулась к нему — но он проснется лишь в твоих пламенных объятиях. Предоставляю его твоим заботам. Помни о своем слове!

Жуазель. Лансеор! Его уста открылись и сомкнулись снова, и я видела, как свет отразился в лазури. Его руки как бы ищут моих. Вот они; Лансеор, они в твоих, холодных, как лед. Они боятся их покинуть из страха навсегда их потерять, и все же я хотела бы обвить твою шею, склоняющуюся к моей груди. О! все блаженства возвращаются и возвращаются сразу! Я слышу твое сердце, дышу твоим дыханием, у меня все отняли и мне все вернули… Услышь меня, Лансеор! Я хочу тебя видеть, я ищу твое лицо, не скрывай же его в моих волосах, которые тебя любят… Мои глаза еще больше любят тебя, они требуют своей доли. (Лансеор медленно приподнимает голову.) О! Он слышал мой голос и услышал просьбу… Он вернулся, вернулся! Нет больше сомнений, он тут, передо мной, живей жизни! Он тут, передо мной, и розы зари и цветы пробуждения покрыли улыбкой его щеки, ибо он уже улыбается, как будто вновь меня увидел! О! боги слишком милостивы! Они жалеют людей… Есть отверстые небеса… Есть боги любви… Есть боги жизни… Нужно платить им признательностью и любить так, как они любят! Приди, приди в мои объятия! Твои глаза еще ищут меня, но твои уста уже нашли… Они наконец открываются, чтобы призвать мои, и вот мои уста, обремененные любовью…

Лансеор. (приходя в сознание). Жуазель!

Жуазель. Да, да, это я, это я! Взгляни на меня, взгляни! Вот мои руки, мой лоб, мои волосы, мои плечи. И вот мой поцелуй, по которому ты узнаешь меня.

Лансеор. Да, это ты, точно ты, это ты и свет… И та же зала, которую я уже видел… Мне нужно только опомниться… Что случилось со мной? Я возвращаюсь, возвращаюсь… Я лежал там, не знаю где, перед большими воротами, которые кто-то пытался открыть… Я был похоронен, и холод проникал в меня… Потом я звал тебя, звал неумолчно, а ты не приходила…

Жуазель. Нет, я пришла. Я была с тобой!..

Лансеор. Нет, тебя там не было… Кругом был холод и мрак, и жизнь во мне угасала… Но теперь со мной ты… Да, да, мои глаза видят тебя; они вдруг нашли тебя при выходе из мрака… Свет не в силах ослепить их; передо мной ты, и я возвращаюсь из могилы к радости жизни в объятиях любви! Все это кажется невозможным тому, кто пришел издалека… Я должен коснуться тебя, я должен привыкнуть к ласке твоих рук, к лучам твоих глаз! Я должен вспомнить живое золото волос, свидетельствующих о свете! О! ты не поверишь, как любят, умирая, и как я полюблю тебя, после того, как потерял и опять нашел тебя.

Жуазель. Я тоже, я тоже!

Лансеор. О, радость возвращения среди объятий, которые сжимают тебя и еще дрожат, потому что уже не надеялись!.. Чувствуешь ли ты, как твои руки дрожат, как мои руки любят тебя? Они ищут друг друга, смыкаются и из страха разлуки не смеют разомкнуться… Они не слушаются нас, они не знают, что причиняют нам боль, и хотят нас задушить в своем слепом опьянении! О! Они наконец узнали, что значит обвиться вокруг пламенного тела; хочется умереть, чтобы научиться жизни и познать любовь!

Жуазель. Да, хочется умереть…

Лансеор. Странно, когда я находился там, в ледяной стране, кто-то приблизился ко мне, кого я, кажется, узнал.

Жуазель. То был он…

Лансеор. Кто?

Жуазель. Владелец этого острова.

Лансеор. Он? Но он меня ненавидел…

Жуазель. То был он.

Лансеор. Я не могу понять… Значит, он призвал меня к любви, призвал к жизни? Он захотел вернуть меня той, кто меня любит и кого он любит сам?

Жуазель. Да.

Лансеор. Но почему он это сделал?

Жуазель. Я долго умоляла его. Наконец он согласился…

Лансеор. Он колебался?

Жуазель. Да.

Лансеор. Почему?

Жуазель. Он говорил, что, спасая твою жизнь, он рискует своей…

Лансеор. Ничто не обязывало его… И он вернул жизнь единственному человеку, который отнимает всякую надежду у любви, бывшей счастьем его жизни?

Жуазель. Да.

Лансеор. Ничего не прося взамен, только по доброте, из жалости, из великодушия?

Жуазель. Да.

Лансеор. О! Мы были не правы; злейшие враги лучше, чем можно верить… Сокровища благородства и любви скрыты в сердцах ненависти… Этот его поступок… Нет, я не знаю, право, мог ли бы я совершить подобное… Я бы не поверил, что этот бедный старик… Не правда ли, Жуазель, это почти неправдоподобно и достойно героя?..

Жуазель. Да…

Лансеор. Где он? Мы должны броситься к его ногам, сознаться в своей ошибке, искупить несправедливость, которую мы совершили, не любя его… Он должен иметь свою долю в обретенном нами счастье, и лучшую долю… Мы должны вручить ему наши сердца, нашу радость, улыбки и слезы любви, все, чем можно воздать тому, кто отдал все…

Жуазель. Мы пойдем к нему, мы пойдем…

Лансеор. Жуазель, что случилось? Ты с трудом отвечаешь… Не знаю, быть может, мои чувства еще во власти ночи, откуда я спасся, но я не узнаю твоих слов и твоих жестов… Как будто ты в замешательстве, сомневаешься, скорбишь… Я прихожу к тебе, полный радости и любви, и так мало нахожу их в твоих глазах, которые избегают меня, в твоих руках… Зачем было призывать меня и возвращать к жизни, если во время отсутствия я потерял то, что любил?

Жуазель. О нет, нет, Лансеор, ты не потерял меня!..

Лансеор. Твой голос пуст, и улыбка выражает только жалобу…

Жуазель. Да, я устала улыбаться и не улыбаюсь. Не удивляйся, я так много плакала, так глубоко отчаивалась, что слезы подступают ко мне помимо воли… Радость была так далека, что она не может полностью вернуться с нашим первым поцелуем… Много пройдет времени, прежде чем сердце ей снова доверит, и я почти печальна среди нашего счастья…

Лансеор. О, моя бедная Жуазель!.. Вот о чем говорит твое строгое молчание? А я волнуюсь, как безрассудный ребенок… Я думаю лишь о себе, я опьянен жизнью и ничего не понимаю… Я забыл, что на твоем месте потерял бы надежду. Да, ты права; это ты возвращаешься от смерти, а не я… И когда два существа любят друг друга, как мы, истинно страдает тот, кто остается в живых… Не скрывай более свои слезы!.. Чем ты кажешься мне печальнее, тем глубже я чувствую, что ты меня любишь… Теперь наступила моя очередь заботиться о тебе; теперь я должен призвать твою душу, согреть твои ослабевшие руки, привлечь твои уста и вернуть тебя к счастью, которое мы потеряли. Мы вскоре достигнем его, ибо нас ведет любовь… Она торжествует надо всем, когда находит два сердца, отдающихся ему без страха и сомнения… Все остальное ничто, все остальное забывается, все остальное должно уйти и уступить ей место…

Жуазель (безнадежно глядя перед собой). Все остальное должно уйти и уступить ей место…

Сцена I

Лансеор. Отец! Значит, это правда, что вы мой отец! С тех пор, как мне это открылось, мне кажется, что мое ясновидящее сердце уже знало об этом. (Приближаясь.) Не чудо ли это? Я наконец снова вижу вас таким, каким видел в детские годы; и, когда я гляжу на вас, я вижу самого себя в зеркале более значительном, благородном и глубоком, чем то, которое отражает меня в этой зале. Что скажет Жуазель? Она будет смеяться над своими страхами, ибо она воображала… Нет, она сама расскажет вам, что она думала, чтобы тем наказать себя за свои неразумные страдания… Она ненавидела вас — но нежной ненавистью, уже улыбающейся, подобной той, которую сейчас пронижет луч любви… Но где она скрывается? Вот почти два часа, как я напрасно ищу ее. Не видали ли вы ее? Я должен немедленно открыть ей великое счастье, которое этот вечер принес нам…

Мерлин. Еще не время… Я должен до вечера быть для нее безжалостным тираном, которого она проклинает в своем сердце. Бедное и дорогое дитя! Как долго я мучил вашу прекрасную любовь! Но я тебе уже открыл цель этих испытаний… Принося вам страдания, я был лишь орудием в руках судьбы и негодующим рабом чужой воли, источник которой мне неведом. Она, видимо, требует, чтобы малейшее счастье было орошено слезами. С целью поторопить счастье, я только заставил вас скорее пролить слезы, которые висели над вашим жребием. Со временем вы узнаете, благодаря какой силе я иногда управляю некоторыми явлениями и обладаю поражающим вас даром ясновидения; сила эта не имеет ничего волшебного и сверхъестественного, ибо она сокрыта в каждом из нас. Вы также узнйете, что я владею даром, по большей части бесполезным, читать в будущем несколько яснее и дальше, чем другие люди… Ища вас ощупью во времени и пространстве, я увидел, что вы созданы для единственной любви, самой, быть может, совершенной, какую только таят в своей тени два-три будущих столетия, которые я охватил взором. Вы могли бы соединиться после многих блужданий; но ожидаемую встречу нужно было ускорить из-за тебя, мой сын, которого, за отсутствием любви, настигла бы смерть… А с другой стороны, ничто не предназначало Жуазель для желанной любви, кроме лишь немногих и ненадежных примет и тех испытаний, которые ей предстояло одолеть… Поэтому я поторопил предопределенные испытания; все они были мучительны, но неизбежны; последнее будет решающим и самым тяжелым…

Лансеор. Тяжелым? Что вы хотите сказать? Оно, быть может, грозит опасностью Жуазель или другим?

Мерлин. Оно не грозит опасностью Жуазель, но оно в последний раз подвергает риску предопределенную любовь, с которой связана твоя жизнь. Вот почему, невзирая ни на что — ни на мое доверие, ни на предвидение, ни даже на уверенность — я все же боюсь и слегка дрожу с приближением решительного часа…

Лансеор. Если решение зависит от Жуазель, любовь может быть спокойна. Идите, не сомневайтесь; Жуазель всегда будет источником радости… Но я не понимаю, каким образом вы, зная будущее, не в силах предвидите ее торжество?

Мерлин. Я уже сказал, что Жуазель может изменить твое будущее своими поступками… Она обладает силой, которую я наблюдал только в ней одной… Вот почему я не знаю, не будет ли ожидаемая твоей любовью победа омрачена тенью и слезами.

Лансеор. Что вы хотите сказать?.. Вы чем-то обеспокоены… Что вы скрываете от меня? Как можете вы думать, что Жуазель станет когда-нибудь причиной слез или печали? Жуазель может принести только спасение, счастье и любовь!.. Вы еще не знаете, какое торжество, какая неугасающая заря таятся в ее голосе и в ее глазах, какие сокровища надежды, какие потоки веры исходят из малейшего слова ее уст, из улыбки, озаряющей ее чело… Но я отдаляю словами нетерпеливую победу. Идите, отец! Я остаюсь здесь, я буду ждать, глядя на проходящие минуты, до тех пор, пока радостный крик моей Жуазели возвестит мне, что любовь определила судьбу.

Сцена II

Мерлин. Ариэль, час пробил, и Жуазель приближается… Я жертвую моей бесполезной жизнью, и все же я хотел бы, чтобы смерть, если это возможно, не омрачила самой пламенной и невинной любви, какую лишь носила земля… Но ты дрожишь, ты плачешь, ты скрываешь от меня глаза, расширенные от слез… Что ты видишь, дитя мое, почему ты глядишь на меня с таким ужасом?

Ариэль. Господин, умоляю тебя, откажись от этого испытания. Еще не поздно. Мой взор не проникает через окружающий его мрак… Оно, я вижу, я чувствую, может быть смертельным, потому что наши две жизни судьба вложила в руки обезумевшей и ослепленной девы… Я не хочу умереть. Есть другие исходы… Я всегда служила тебе, как твоя собственная мысль… Но сегодня я боюсь, что не смогу последовать за тобой… Ты хорошо знаешь, что моя смерть связана с твоей… Откажись; мы постараемся проникнуть в будущее на других путях; мы можем еще избежать опасности…

Мерлин. Я не могу отказаться от последнего испытания. Твой долг — бодрствовать для того, чтобы оно кончилось добром. Твой долг — остановить оружие, которое Жуазель готова поднять на нас.

Ариэль. Но я не знаю, смогу ли я это сделать? Жуазель разит так внезапно и глубоко, что ее движения ускользают от моих рук, от моих глаз, от самой судьбы… Я вижу только блеск занесенной стали… Все смешивается во мраке; моя жизнь и твоя зависят от одного движения неловкой руки.

Мерлин. Она здесь. Я слышу, как она ощупывает дверь. Повинуйся и молчи; я также повинуюсь… Бодрствуй, будь быстра и сильна… Я закрываю глаза и буду ждать судьбы.

Ариэль (обезумевшая от испуга). Откажись! Я не могу! Я отказываюсь! Я убегу!

Мерлин (повелительно). Молчи!

Жуазель (нерешительно останавливается, тяжело дыша и дрожа от страха). Я пришла… Я сделала последний шаг… До этой минуты, которой теперь время не в силах удержать и которая увидит нечто неизгладимое, до этой маленькой двери, которая вскоре захлопнется за двумя пленными жребиями, — до этих пор я знала все, что следовало делать… О! Я все верно обдумала… Оставалось только это и ничего другого… Только это казалось верным, справедливым и неизбежным. Но теперь все вдруг изменилось, и я все забыла… Есть другие силы, другие голоса… и вот я стою совсем одна, перед всем тем, что шепчет темная ночь… Справедливость, где ты? Справедливость, что надо делать? Я собираюсь действовать, ибо ты так хотела… Ты убедила меня, и ты меня толкнула… Там, только что, под несчетными звездами, которые освещали дверь, которые ты вызвала на небо, чтобы укрепить мой дух… Там не было сомнений! Сердце мое горело уверенностью всего, что дышит, согревает, любит и имеет право на любовь… Но лицом к лицу с поступком ты сама отступаешь, отрицаешь свои законы и покидаешь меня… О, я чувствую себя слишком одинокой, одинокой во власти неведомого, как слепая рабыня… Я ступала, не видя куда… Я не буду глядеть; я подниму свои безумные глаза на ложе лишь в ту минуту, когда наступит срок. (Приближается машинальным шагом к подножию ложа.) Теперь пусть говорит сама судьба. (Смотрит на ложе, видит спящего Мерлина и, изумленная, делает шаг назад.) Он спит… Что это? Я не предвидела… Все, кроме этого… Не лучше ли подождать? О! я хотела бы подождать! Он спит глубоким сном… Значит, он не хотел… Но если бы он не спал, я не могла бы исполнить то… Он обезоружил бы меня, овладел бы мной… Итак, судьба, справедливая и добрая судьба, отдает мне его. А я искала знаменье… Вот оно, вот это знаменье!.. Чего же мне еще ждать, если я жду теперь? И все-таки… ведь он спит, и я не могу знать… Может быть, он проснется, откажется от своего намерения и скажет: ты можешь уйти… Он не был бездушен и часто говорил, как отец… О! если бы он проснулся, если бы протянул ко мне руки, сделал движение… О, тогда и только тогда я была бы сильна и могла бы победить… Но вид спящего человека укрощает ненависть… Превратить этот сон, готовый бежать от одного слова, в другой сон, которого не прервет никакая сила, ни человеческая ни сверхчеловеческая… О! я хотела бы, по крайней мере, чтоб слово прощения… Нет, я слишком робка. Это страх мой ищет, как бы… Я пришла сюда не затем, чтобы размышлять… Нет более сомнений после того, что он сделал, после того, что сказал… Я буду послушна лишь своему голосу, лишь голосу судьбы, которая хочет, чтоб я спасла нас обоих… Тем хуже, если я ошиблась… Я права!.. Я права! Погасни, моя лампа! Я видела то, что нужно видеть… (Гасит лампу и ставит ее на одну из мраморных ступеней, вынимает спрятанный кинжал, заносит его и с минуту смотрит на Мерлина.) Теперь пришла твоя очередь! О, если бы ты мог поступить так, как хочет моя мысль вопреки всякому состраданию, если бы смерть, сверкающая на острие клинка, не была настоящей смертью, неодолимой смертью… Но это слишком… Пора… Сказано и сделано, я наношу удар!

Мерлин. Свершилось! Жуазель торжествует… Она победила рок, повинуясь любви… Тебя, дитя мое…

Жуазель (еще не понимая и отбиваясь). Нет, нет, нет, я не могла! О, если у меня и не хватило мужества, то я все же полна решимости. Если у меня нет силы, то у меня есть жизнь. Никогда, нет, никогда, пока я дышу…

Мерлин. Взгляни на меня, Жуазель… Я возвращаю силу руки, которую ты подняла в защиту любви… Я оставляю ей оружие, которое готово было нанести мне удар, и удар заслуженный. До этого движения все было сомнительным; теперь все ясно, светло и верно. Взгляни на меня, Жуазель, и не бойся моих уст. Они ищут твой лоб, чтоб наконец запечатлеть поцелуй, каким отец целует свою дочь.

Жуазель. Что это? Что вы хотите сказать? Чего я не поняла? Да, я вижу в ваших глазах, что вы любите меня, как любят дитя… Неужели я ошибалась, когда готова была…

Мерлин. Нет, ты была права. Ты не была бы достойна того, кого призывает твоя любовь, если бы не сделала то, что собиралась сделать…

Жуазель. Не знаю… я как будто сплю… Но так как того… ужасного… нет, я отдаюсь сновидению…

Мерлин. Я разделяю твою радость, созерцая твое счастливое изумление, следя за твоим взором, столь прекрасным в изумлении, переходящем в доверие, и не знающим, где сложить свои крылья, подобно морской птице, потерявшей берег. Я беру свою долю в счастье, которое дал… Другого у меня не будет… Но не беспокойся… Мы сообща проникнем в тайну судьбы, и, когда Лансеор…

Жуазель. Где он?

Мерлин. А… Это имя тебя пробуждает, и берег открывается взорам, блуждающим в пространстве… Ты слышишь? Я его слышу… Помимо нашего ведома, сердце твое известило его, что ты его любила до того предела, какой ни одна любовь не может перейти… Он спешит… Он здесь…

Лансеор. Мой отец… Она моя…

Мерлин. Мой сын… Она восторжествовала; судьба вручает ее тебе…

Лансеор (заключает Жуазель в объятия и покрывает ее страстными поцелуями). О, до чего я знал и до чего был уверен! Жуазель, моя Жуазель… Я не спрашиваю, что ты сделала, чтобы обезоружить судьбу. Я еще ничего не знаю, но, когда любишь так, как мы, — все знаешь наперед, и я приветствую новую истину, которая должна была открыться, когда коснулись твоего сердца… О, мой отец, я сказал вам… Но она не понимает, почему я вас целую… Правда, я слишком тороплюсь… Приблизься, Жуазель, чтоб я мог соединить вас обоих в своих объятиях… Подле нас был враг, который нас любил; он вынужден был причинять нам страдания. Этим нежным врагом был мой собственный отец, которого я, казалось мне, потерял… Мой вновь обретенный отец. Он ждет лишь твоей улыбки, чтобы обнять и тебя… О, не отстраняйся, не смотри на меня глазами, полными укоризны… Я ничего от тебя не скрывал… Я узнал об этом сегодня, в этот вечер, в ту минуту, когда ты меня покинула; и когда я узнал, я должен был далеко бежать от тебя, чтобы не выдать себя! Все наша счастье зависело от этой последней тайны; а когда доверяют тайну любви, то это все равно, как если бы зажженную лампу поставили в хрустальную вазу… Ты узнала бы все, взглянув на мои глаза, на мои руки, на одну мою тень, а я не мог показать тебе свое счастье… Ты должна была не знать о нем до великого испытания. Необходимо было, чтоб ты свершила нечто невозможное… Что именно? Я еще не знаю… Я смеялся над этим, но должен был уступить. Я должен был ждать и терпеливо считать минуты того часа, который отделял две нетерпеливые страсти… Но теперь я прибежал, я слушаю, я хочу знать… Говори, говори, я слушаю…

Жуазель. Если ты счастлив, то и я счастива… я не знаю, как и ты… Я только что проснулась от непонятного сна, полного ужасов…

Мерлин. Да, моя бедная Жуазель; сон был ужасен, но он побежден. Испытание окончилось и создало счастье, которому ничто больше не угрожает, кроме только того врага, который угрожает всем людям…

Лансеор. Но скажите наконец, в чем состояло это ужасное испытание?

Мерлин. Жуазель тебе о нем расскажет среди первых безмятежных поцелуев, которым вы обменяетесь после этой победы. Они лучше моих бедных слов скрасят все то, что в этом испытании кажется непростительным… Оно было опасно и почти невыполнимо… Жуазель могла выбрать различный путь… Она могла уступить, принести себя в жертву, могла пожертвовать своей любовью, могла прийти в отчаяние… мало ли еще что… Она не была бы тогда ожидаемой Жуазелью… Но существовала лишь одна тропинка, предначертанная судьбой, и ее она избрала, прошла до конца и спасла твою жизнь и вместе с тем свою любовь…

Жуазель. Итак, предписано, что любовь должна убить все, что пытается заградить ей дорогу…

Мерлин. Нет, Жуазель, не знаю… Не будем создавать законы из немногих обломков, собранных во мраке, который окружает нашу мысль… Но та, которая должна была свершить то, что хотела свершить, и была определена судьбой для моего сына… Предопределено было для тебя одной и, быть может, для тех, кто несколько походит на тебя, что они имеют право на любовь, которую судьба им указывает, и что эта любовь должна превозмочь несправедливость… Я тебя не сужу. Судьба тебя оправдывает… Я счастлив, что он тебя избрал среди всех женщин…

Жуазель. Отец мой… Я еще дрожу при виде этого оружия, которое одно мгновение… Простите меня, отец… я вас уже любила.

Мерлин. Я прошу тебя протянуть мне руку в знак прощения…

Жуазель. Нет, нет… Я протягиваю вам не холодные руки прощения… а руки, которые ласкают, любят и благодарят… Я понимаю теперь, почему, несмотря на свою ненависть, я не могла ненавидеть; то, что вы сделали, было труднее всего, что сделала я… так оно было жестоко… И когда я думаю о том, что прошло, я вижу, что вы, мой отец, перенесли испытание более тяжелое и более славное…

Мерлин. О нет, сужденное мне тяжкое испытание едва ли может быть тебе ведомо… Оно останется тайной моего сердца, которое вас любит и соединяет вас в себе, и, чтобы претворить в счастье эту слишком глубокую тайну, просит у вас, мои дети, лишь минуту ваших радостей — поцелуй, быть может, более продолжительный, чем тот, который обыкновенно мимоходом уделяют уходящим старцам.

Лансеор (бросаясь в его объятия). Отец!..

Жуазель (в свою очередь обнимая его). И мой отец!..

Ариэль (желая присоединиться к тесно сплоченной группе). Никто меня не видит и не думает уделить мне даже малой доли любви, вырванной моими невидимыми руками из скупых рук дней и годов.

Мерлин (улыбаясь). Я вижу тебя, Ариэль, ты любишь нас всех троих… Но Жуазель назначен поцелуй более пламенный, чем тот, который ты нам даешь… Иди же, обними ее… Испытание окончено и в моем старом сердце… Еще немного времени, и мы будем далеко от нее и далеко от всякой любви. (Ариэль припадает к Жуазель долгим поцелуем.)

Жуазель. Что вы сказали, отец, и с кем вы говорите? Мне кажется, точно цветы, которых я не могу сорвать, коснулись моего лба и ласкают мои губы…

Мерлин. Не отстраняй их; они печальны и чисты. Это моя бедная Ариэль распространяет их вокруг себя… Это моя невидимая дочь — добрая фея острова, которая вас открыла и защищала… Она хотела в последний раз слиться с вашей великой любовью и попросить свою долю, хотя бы самую скромную, в счастье, которым вы ей обязаны…

Жуазель. Где она? Я вижу перед собой только вас и Лансеора.

Мерлин. Разве ты думаешь, дочь моя, что мы видим все, что живет в нашей глубокой жизни?.. Будь ласкова и нежна к бедной Ариэль… Она тебе дает прощальный поцелуй, прежде чем удалиться, чтобы исчезнуть со мной в местах, где, по воле судьбы, завершится мой жребий…

Лансеор. Исчезнет вместе с вами… Мой отец, я не понимаю…

Мерлин. Не следует вопрошать тех, кому нечего больше сказать… Теперь все определилось… Благодаря неведомым богам я мог составить счастье двух сердец, наиболее мне дорогих… Но я бессилен, и вы бессильны во всем, что касается моего собственного счастья… Я иду навстречу моему жребию… Иду молча, чтобы не омрачить этот улыбающийся час, принадлежащий только вам. Я знаю, что меня ожидает, и тем не менее иду.

Жуазель. Нет, нет, отец… Вы не уйдете… Мы станем подле вас стеною, и, если вашей старости угрожает невидимая нам опасность, мы постараемся, по крайней мере, облегчить вашу боязнь… Когда трое любящих соединяются, чтобы вместе перенести горе, — горе превращается в ношу любви, и ее несут с радостью…

Мерлин. Увы, моя Жуазель… все было бы бесполезно… О, если бы угодно было богам, чтобы люди переживали лишь такие благостные страдания, как ваши… Не все тайные решения жизни так прозрачны и благостны… Но зачем говорить о том, что предопределено?.. Я еще здесь, в объятиях дорогих мне существ, и день моей печали еще не наступил. Насладимся же нашим часом с нежной грустью, спутницей великих радостей, внимая минутам любви, протекающим одна за другой в бледных лучах ночного света, в которых мы обнимаем друг друга, чтобы быть более счастливыми… Познать остальное люди еще не готовы…