Город без надежды

Откровенность

Крадучись пробираюсь между расписанных граффити стен, захламлённых тупиков. Страх, не идущий в сравнение с тем, что сопутствовал при вылазке в Рай, щурится из подворотен, толкает в спину.

Высоко над головой проносятся два гравимобиля, гремя искажённой расстоянием и скоростью музыкой. Вдалеке мигают по большей части неисправные неоновые вывески увеселительных заведений. Узнаю рабочие кварталы Чистилища. Я-во-сне непрерывно озираюсь. Когда ворон садится на мусорный бак, с грохотом захлопывая крышку, сердце едва не выпрыгивает из груди. Слёзы мгновенного облегчения туманят взгляд. Замахиваюсь на птицу, но ворон и не думает взлетать, только издевательски каркает вслед.

В череде клонированных ангаров и гаражей сразу отыскиваю нужный, ничем не выделяющийся среди прочих. На бетонном ограждении напротив кто-то каллиграфическим почерком вывел полутораметровые буквы "НАДЕЖДА" и перечеркнул чёрной чертой.

Отворачиваюсь, вжимаясь в жестяную, прогретую за день стену. Торопливо стучу по прорезанной в металле двери.

Он открывает почти мгновенно, точно только и ждал сигнала. Проваливаюсь в глубь ангара, вжимаюсь в грудь под форменной пропахшей бензином рубашкой. Он запирает дверь, чуть сторонится, позволяя войти дальше.

Во мне разливается пульсирующее тепло, при едином взгляде всё внутри превращается в подтаявшее масло.

Всем своим существом я люблю этого человека.

Самая обычная мастерская, заставленная разной степени исправности и побитости гравимобилями, несколькими допотопными автомобилями, запчастями от тех и этих, механизмами, банками с краской, - разве что довольно чистая. Во сне мне нет дела до окружения, важен лишь человек в нём. Решаюсь и с сильно колотящимся сердцем целую его в губы, со всей самоотдачей, на которую способна. То есть, абсолютно на всё.

Он тотчас поддаётся напору. Горячие, вмиг пересохшие губы ответно приникают к моему рту, перехватывая инициативу. Руки охватывают моё тонкое тело, втискивают в мужское, жёсткое.

Стягиваю с него бандану, вдеваю пальцы в отросшие волосы на затылке. Мы перемещаемся по мастерской, попутно задеваю какое-то ведро, а он едва не сбивает плечом стенд с инструментами.

Мне-во-сне странно и весело. Задыхаясь, немного отстраняюсь, придерживаю качающийся стенд. Человек, которого я люблю, замирает напротив, следя шальными глазами, странный, не такой, как всегда, но всё тот же, нужный. Выгибаюсь в тесном пространстве между стеной и его телом, через голову стаскивая платье.

Он накрывает мои руки ладонями, загрубевшими от работы, с въевшимися в кожу пятнами, потерянно шепчет:

- Ты достойна лучшего, Ханна...

Как будто убогость обстановки имеет для меня значение!

- Чего лучшего? - спрашиваю с горечью. - Звания очередной, без счёта, подстилки этого бандита, подмявшего под себя весь город?

Он отступает, мрачнея. Закидывает за голову сцепленные в замок руки. Принимается ходить по гаражу, словно пол посыпан раскалённым песком и жжёт подошвы даже сквозь тяжёлые армейские ботинки. Обречённо привалившись к шершавой стене, наблюдаю за его тщетными попытками успокоиться. На деле он только сильнее растравливает себя.

- Не могу поверить, что всё действительно так, - наконец, выдавливает он. - Прости, Ханна, но это что-то за гранью. Твой отец не последний человек в Эсперансе...

Из горла вырывается истерический смех.

- Он в открытую предлагал отцу деньги! Сказал, что всё по закону.

Он резко оборачивается. Поверил, - понимаю я.

- И как отреагировал Ной?

- Сделал вид, что принял за шутку. Но я же говорила тебе, он всё крепче подсаживается. Его хорошо обработали. Не удивлюсь, если завтра продаст меня за пару кусков... И тогда всё точно будет "по закону". Ты редко выходишь из своей мастерской, Дэнни, - грустно улыбаюсь, идя ему навстречу. - Всё изменилось. Всё ужасно. За последние годы жизнь превратилась в плохой сон. Давно пора проснуться, но с каждым месяцем затягивает всё глубже. Куда бы ни пошла, постоянно вижу за собой кого-то из этих ужасных типов. Я боюсь, что он перейдёт от уговоров к действиям. Припугнёт отца, надавит на него... Отец уже и так должен, ему все кругом должны. Боюсь возвращаться домой. Он сказал мне, что ему надоедает быть со мной галантным... галантным! представляешь? - Хочу рассмеяться, но вместо этого лицо кривится в детской испуганной гримасе. Кусаю губы, чтобы не заплакать. - Дэнни... я же с детства тебя...

- Ты была забавной проказницей, - тихо, почти шёпотом отвечает он и зарывается лицом в мои каштановые во сне волосы. - Смешная худенькая нескладёха. Вечно лезла на всякую верхотуру, а я тебя оттуда доставал. Бегала за мной хвостиком, а я считал себя ужасно взрослым и посматривал на ровесниц... Ты была смешная. И в какую выросла красавицу.

Среди укрытых брезентом авто на пол набросаны одеяла и куртки. Ничего лучше нет, но мне и не нужно. Едва замечаю, где я, чувствуя только, с кем я.

И чем только думала, надевая это платье с бессчётным количеством мелких, обтянутых скользкой тканью в тон пуговок! Правда, любимое платье...

Он расстёгивает их все, одну за другой, пока я извиваюсь на полу, всё хуже видя над собой гаражный потолок с чередой неровно светящих ламп. Пуговки кажутся бесконечными, потому что каждый отвоёванный у платья участок кожи награждается почти невесомым поцелуем или прикосновением чертящих невидимые кружева кончиков пальцев.

Когда перед платья, наконец, распадается двумя ничем не скреплёнными половинками, уже не могу терпеть ожидание и неловким поспешным движением сама стаскиваю с себя бельё. Теперь, как в день появления на свет, на мне нет ничего.

Он раздевается, помогаю ему, точнее, больше мешаю, то и дело отвлекая поцелуями. Когда он остаётся обнажённым, со стоном откидываюсь назад.

Он проводит ладонью от моего подрагивающего колена, выше по внутренней стороне бедра, и на непривычной к касаниям коже отчётливо ощущается шероховатость его пальцев.

Притягиваю его за плечи, шепча что-то бессвязное. Он опускается ниже, и поглаживание ладони сменяется прикосновением покалывающей лёгкой щетиной щеки.

Вскрикиваю изумлённо-протестующе, но меня крепко удерживают за бёдра, и я вновь ложусь на спину, вжимаюсь затылком в мягкий ворох под собой. А пару мгновений спустя не остаётся ни сил, ни желания сопротивляться.

Захваченная новыми переживаниями, я уже настолько не владею собой, что, когда всё наконец происходит, почти не чувствую боли. Только счастье принадлежать тому, кого любила от бессознательного детского обожания до первого взрослого чувства.

Мы долго лежим, не размыкая объятий, я долго не позволяю ему отстраниться. Наконец, он едва отодвигается, с нежностью проводя по моему лицу. Смягчившее черты блаженное выражение истирается, ускользает, возвращается прежнее, строго-сосредоточенное. И я возвращаюсь из своей эйфории и понимаю, что радоваться нечему. Страшные глаза страшного человека, бег по подворотням... Встреча украдкой, мгновения будто ворованного счастья.

Он садится, и я поднимаю странно невесомую руку, провожу по его спине. Сворачиваюсь клубком, как пригревшаяся кошка, смотрю на горбатые тени машин.

- Есть здесь хоть один исправный гравик? Мы могли бы угнать его... Взять с собой запас топлива... И оставить позади этот чёртов город, где все несчастны. Найти место, где нет никого. Чистый лист. И начать эту историю заново. Написать её хорошо, правильно.

- Фантазёрка, - шепчет он, глядя через плечо. - Совсем как в детстве, когда придумывала сказочные города за пределами Эсперансы. В твоих городах всё было не так, как здесь. Законы справедливы, и все люди равны. Голодные сыты, больные излечились. И даже те, кто умерли, возвратились, потому что любовь сильнее смерти.

- Ты помнишь?.. - шепчу сквозь слёзы. - Я думала, ты не слушал...

- Я всё помню, Ханна...

Ангар сотрясается и дребезжит, как пустая жестянка от давно съеденного печенья. Сажусь рывком, прижимая к груди одежду.

- Открывай, Каллахан! - орут сразу в несколько глоток. - Не то поджарим тебя, как в микроволновке... Бензин хорошо горит, а, Каллахан?

Пока я сижу в ступоре, Дэнни уже стоит и застёгивает ремень на брюках. Решив, что он идёт открывать, трясу головой:

- Они блефуют! Хватились меня дома, а отец... - сцепляю зубы, рыча от ненависти к тому, в кого он превратился. - Он сказал им, куда я могу пойти. Они думают, что я здесь! Они не станут поджигать...

- Я знаю, - коротко отвечает Дэнни, бросая взгляд в сторону дверей. На них два прочных металлических засова, так просто не выломать. Проще дыру в стене прожечь. Есть у них газовый резак? Поорут, попинают железо и уберутся?

Оглушительный звук, словно от близко разорвавшихся петард. В двери несколько раз выстрелили. Я завизжала, закрывая голову руками.

До тошнотного ужаса знакомый голос взорвался грязной матерной тирадой. Разбираю только:

- ...в неё, тебя самого будут трахать...

Сжавшись, мечтая исчезнуть, проснуться, повторяю снова и снова:

- Так не может быть, так не может быть...

Снаружи взрёвывает мотор. Сильнейший удар, и, вся в приваренных листах железа, в развороченном проёме появляется квадратная морда огромной машины.

- Так не может...

Кто-то свистит и улюлюкает, несколько пар рук просовываются, расшатывают искорёженные створки. В оцепенении смотрю, как по ним ударяет лом подошедшего сбоку Дэнни. Кто-то орёт, руки отдёргиваются, бандитские рожи проваливаются во мрак. Закрываю глаза и уши. Но и сквозь ладони слышу ругань и звуки борьбы, металлический звяк. Рычащий крик "Не стрелять!" Хочу покинуть сознание, но почему-то остаюсь в памяти.

Первое, что вижу, открыв глаза - заострённые носы до блеска начищенных ботинок. Они приближаются ко мне. Поднимаю голову.

Надо мной стоит смутно знакомый мне-Виллоу мужчина в щегольском старомодном костюме. На шее повязан яркий платок. У мужчины пустые страшные глаза, они затягивают моё сознание, парализуют волю.

Снаружи кто-то громко повторяет о чьей-то проломленной башке, ему вторит скулящая грязная ругань. Ещё один тяжело дышит, держась за живот, сидя у колеса машины-тарана. Скашиваю глаза и вижу Дэнни, его держат за руки и плечи.

Одетый с иголочки человек с пустыми глазами не спеша подходит вплотную и подцепляет короткими, точно обрубленными, пальцами мой подбородок. Из моего горла вырывается всхлип. Он укоризненно цокает языком.

- Ай-яй-яй. Какое падение нравов. Такая юная девушка, и уже прыгает по койкам.

Кто-то ржёт. Меня пробирает нервическая дрожь.

- Я сама пришла к нему, - губы прыгают, но я упрямо повторяю свой лепет, пока удерживающий меня человек сокрушённо покачивает головой, делая вид, что пытается расслышать. - Это недоразумение...

- Не унижайся перед ним, Ханна, - спокойно говорит Дэнни.

Бросаю на него умоляющий взгляд, втягиваю голову в плечи. Короткопалая рука поворачивает мою голову из стороны в сторону, палец проводит по мокрым щекам, по губам. Меня подташнивает от страха и отвращения, но продолжаю попытки поймать пустой взгляд, умоляю собственным.

- Пожалуйста, отпустите его... Я буду делать всё, что пожелаете...

- Ну разумеется, куколка, ты будешь, - ласково уверяет он. - Однако ты меня разочаровала.

- Я больше не буду...

- Прикидывалась чистенькой, - он качает головой. Вокруг ржут и отпускают комментарии. - А сама тем временем предавалась разврату.

- Я не...

- Каждая первая в Эсперансе - шлюха, - отеческим тоном наставляет он. - Те, по крайней мере, умеют притворяться. - Он достаёт из кармана белоснежного костюма кастет и примеряет на руку. Закрываю глаза, но меня всего лишь треплют по щеке.

Он идёт к Дэнни и буднично бьёт его в лицо и живот. Из меня вырывается животный скулёж. Полураздетая, кидаюсь к самопровозглашённому хозяину города и цепляюсь за его ноги, умоляя прекратить.

Дэнни выпрямляется в удерживающих его захватах, хрипло втягивает воздух и сплёвывает красным. На безукоризненной белизне костюма расцветают алые пятна.

Ёрзаю коленями по полу, оттягивая на себя внимание. То, что всего полчаса назад составляло мой худший страх, сейчас было единственным желанием. Пусть скорей заберёт меня, пускай наказывает, но ограничится тем, что уже сделал, для Дэнни.

Тяжёлая рука опускается на мою голову, гладит, как собаку. Заискивающе смотрю снизу вверх. Пожалуйста, умоляю...

Шепчу это вслух.

- Я же тебе по-хорошему предлагал, сучка, - ласково говорит хозяин города... теперь уже и мой хозяин и вздёргивает на ноги. - Ты, как и многие до тебя, не ценишь учтивость.

- Пожалуйста... отпустите его... пожалуйста...

- Не плачь, Ханна, - слышу голос Дэнни. - Я буду ждать тебя в твоём сказочном городе.

- Догадливый парень, - усмехается тот, кто держит в руках наши жизни. - А вот до твоей хорошенькой головки никак не дойдёт, милая. Никто не смеет безнаказанно брать то, что принадлежит мне.

Он берёт меня за волосы и тащит к ближайшей укрытой машине, нагибает над капотом.

- Не смотри, пожалуйста, не смотри! - кричу и плачу. Руки разъезжаются, бессильные ухватиться за что-нибудь. Внутри что-то мелко содрогается и тикает, включенный механизм самоуничтожения.

- Держите его! - рычит тот, кого одни будут называть Водяной, а другие - Папа и расстёгивает отглаженные брюки. Вижу на своём бедре короткие волосатые пальцы. - Пусть насладится зрелищем.

- Чур не отворачиваться! - хихикает кто-то.

Беззвучно рыдаю.

- Ну что ты, маленькая. Не плачь. Всё будет хорошо, - воркует Водяной, наваливаясь сзади.

Вою, вгрызаясь зубами в запылённый брезент. Боль, ужас, вина, отвращение, унижение - ледяные и огненные демоны, которые слетаются, чтобы сожрать меня изнутри.

К моменту, когда он отпускает меня, уже не могу ничего чувствовать, только сотрясаюсь под толчками, как пустая кукла. Уже ничего не держит, и ватные ноги мягко подгибаются. Насильник ругается надо мной, вынимает платок.

- Всё кровищей залила...

Говорит что-то ещё, пинает мыском туфли. Я не реагирую.

Кто-то достаёт из ящиков с инструментами моток цепей. Звенья грохочут, и я сонно вскидываюсь.

- ...прокатите по городу, - даёт указания Водяной. В уши словно налита вода. - ...что будет с теми, кто берёт моё. Если не сдохнет, прибьёте к стене.

Дэнни безразлично смотрит сквозь него и не двигается, когда его обматывают витками пристёгнутых к бамперу цепей. И тогда искра сознания в последний раз зажигается во мне, и я кричу, кричу так, что связки должны порваться.

Жуткий крик мечется в пространстве полупустой комнаты, бесконечно тянущийся, на одной ноте, взятой где-то за пределами человеческого, так, что даже звукоизоляция не способна справиться с этим воплем, разрывающим скрытые панели обшивки и мои собственные барабанные перепонки. Бьюсь, пинаюсь, молочу руками, словно наконец обрела власть над телом, а тот страшный, из сна, вновь делает это со мной...

Беспорядочные удары попадают по живому, твёрдому; извиваюсь, борюсь из последних сил. Крик иссякает, хриплю сорванным горлом. В сознание проникает, ещё без слов, ровный, терпеливо повторяющий что-то голос.

Мои руки скрещены, прижаты к груди, без боли, но надёжно, не вырваться. Запрокинув голову, кричу, но уже немо. Сучу ногами, взбивая покрывало. Натянутая до предела, до агонии, струна души медленно расслабляется, словно кто-то бережно подкручивает её, уже готовую оборваться. Откликом на ту чудовищную внутреннюю вибрацию мелко подрагивает тело.

С глаз спадает пелена. Белизну и серебро ночи сменила предутренняя блёклая серость. Майк сидит на постели, низко склонившись ко мне, напряжённо вглядываясь в моё лицо. Увидев, что я его узнала, он отстраняется, отпуская, но, вместо того, чтобы уйти, берёт на руки и усаживает к себе на колени, прямо в одеяле, как маленькую. Моя голова прижата к его плечу. Отчётливо ощущаю, как под тонкой футболкой двигаются рёбра.

- Майк... - зову растерянно, всё ещё ничего не понимая. - Майк...

При этом имени он едва заметно кривится, но отвечает тем же спокойный голосом, каким уверенные в себе взрослые разговаривают с плачущими детьми. И я понимаю, что действительно плачу.

- Да, Виллоу?

Он усаживается удобней, прислонившись к изголовью кровати, тому самому, к которому однажды, совсем недавно, приковал меня наручниками. Не слишком-то удобней, - думается внезапно, вон какие острые загогулины, врезаются в спину. Зато мне удобно и уютно, как, наверное, никогда в жизни; близко стучащий метроном сердца, левая рука поглаживает мои мелко дрожащие ноги сквозь одеяло. Зажмуриваюсь, утыкаюсь в него мокрым лицом. Десять кошмаров подряд стоили этих минут.

Набраться наглости и спросить Майка о его младшей сестре? Иначе почему он...

Какая же ты, Виллоу... да-да, то самое.

- Сны - это, ну, знаешь, такая странная штука, когда видишь то, чего не было. Или то, что давно прошло. - Его ровно звучащий хрипловатый голос сглаживает что-то очень глубоко внутри, пока ладонь проводит по спутанным волосам.

Майк пытается приподнять мою голову, но я только ниже склоняю лицо, утыкаюсь ему в ключицы, и он не настаивает. Не хочу смотреть ему в глаза сейчас, когда от моей защиты не осталось ничего, он внимательный, он всё поймёт. А я не готова увидеть его реакцию на моё невольное признание, не теперь.

- Что тебе снилось, расскажешь?

Образы невероятно яркого, как не бывало с детства, сна вновь захлёстывают, но теперь, когда есть надёжная опора рук и плеч, я могу выстоять.

Сон, начавшийся тревожно и волнующе, завершился худшим кошмаром, который я могла... да, пожалуй, и не могла, вообразить. И даже начало... логичней, если бы мне приснился Майк, а не тот незнакомый мужчина... Дэнни. Дэнни Каллахан. Чувство потери и гнева так велико, словно бы он был реальным человеком, а не вымыслом, человеком, чья утрата ударила так же больно, как смерть Адама и Паука... и чья гибель была многократно ужасней.

Сон, словно наяву пережитое, едва пережитое, вновь наводняет сознание. Пытаюсь сдержаться, но почти тотчас вновь начинаю плакать, и рассказ выходит таким сбивчивым, что сама себя едва понимаю. Поэтому неудивительно, что из моих сдавленных всхлипов Майк выяснил для себя одно.

Сомкнувшееся вокруг кольцо рук каменеет.

- Кто? - прошептал он. - Кто?!

Теперь уже до меня не сразу доходит суть вопроса. Наконец, вспоминаю Хиляка, но причинённое мне зло проходит пунктиром, это зло заслонено многократно превосходящим, необратимым - гибелью Верити. Качаю головой, пытаясь объяснить, что мой кошмар - не воспоминание о насилии.

Майк тихо выдыхает сквозь зубы, и мне становится стыдно. В самом деле, как неловко... сейчас обругает за то, что не даю выспаться, да к тому же морочу голову своими страшными снами, никогда не бывшими в действительности. Но почему-то не спешит ругаться, и рук не разнимает. А мне так хорошо, что даже страшно. Пригрелась, как кошка... очнись уже, Виллоу.

А может, не стоит? Может, как раз это и нужно в жизни, где нет никакой определённости, - позволить себе ни о чём не думать в минуту нежданного счастья? Представить, что так и должно быть. Что так будет всегда.

- Наверное, голова ещё не в порядке, - не поднимая взгляд, говорю виновато. - Со мною в детстве случалось что-то похожее... если много думала о ком-то... видела как бы сны, но не совсем. Что-то о том человеке, что-то очень... личное. Верити... - судорожно вздыхаю, чтобы выговорить это имя. - Верити называла это подглядыванием. Такой пустяк...

- Мелочь, конечно, - со странным выражением соглашается Майк. - Такое каждый сможет. Да ты полна сюрпризов, как коробка конфет, Виллоу. - И неожиданно приказывает, потому что это звучит именно как приказ: - А теперь рассказывай.

- Что?.. - испуганно шепчу.

- Однажды ты сказала, что мне всё о тебе известно. Так вот, ничерта я о тебе не знаю. Поэтому - давай, я слушаю.

Неловко ёрзаю на его коленях. Уточняю шёпотом:

- Что рассказывать? Всё?

Майк демонстративно смотрит на светящиеся стрелки наручных часов.

- Всё, что сочтёшь нужным. Я никуда не спешу.

Я несколько раз пытаюсь начать, но итогом моих усилий остаётся тишина. Было нелегко сломать печать молчания. Когда, наконец, заговорила, голос был чужой.

Снять покровы, отомкнуть замки, провести, высоко держа зажжённый факел, по самым тёмным закоулкам души... это непросто. Откровенность требует смелости, подчас большей, чем поступок. Все мы скрытны, у каждого свой внутренний барьер. В этом мире, где всё расчерчено по линеечке, размерено с рулеткой, где каждый занимает свою нишу, что остаётся неприкосновенно? Мир внутри. Делиться ещё и им? Впустить в себя кого-то - с грубыми руками, цепким взглядом, в грязных ботинках? Предстать перед кем-то не просто голым, - со снятой кожей, вскрытой грудной клеткой?

Меньше месяца назад я и помыслить не могла, что вновь сумею настолько довериться. Ощутить близость... какой не было даже с Верити.

Странное то было чувство. Раздвоенность. Невесомость. Уязвимость. Такая, что в иной миг, в ином состоянии не допустил бы инстинкт самосохранения. И при этом - одновременно, слитно - защищённость. Эйфория - оттого, что, пусть на краткий срок, отступило абсолютное одиночество.

В конце концов, поймала себя на том, что рассказываю не потому, что он так хотел, а потому что сама этого хочу.

За всё время не поднимала взгляда - это было бы слишком для меня, достаточно ощущений, присутствия. Подбородок, опущенный на макушку, ладонь, забытая между лопаток. С ним я не только научилась смеяться, но и вновь обрела способность плакать. Словно была мертва и ожила. Или очнулась из глубокого забытья, сна, сравнимого со смертью. С ним мои атрофированные чувства развились, обострились. С ним, а вовсе не с Красавчиком, во мне, глупом, жадном до ласки ребёнке, открыла глаза ещё несмелая девушка и удивлялась миру, ставшему неузнаваемым в её преобразовавшемся восприятии. Когда смолк отзвук последнего слова, я была восхитительно пустой - тронь, и зазвеню, как бокал, который выпили весь, до капли.

За окнами разливался настоящий рассвет, золотисто-лиловый, почти не заволоченный смогом. Опомнившись, встрепенулась, и объятия вокруг меня, наконец, разжимаются.

- Извини, - шепчу, отодвигаясь. Поспешно утираюсь ладонями.

- За что, Виллоу? - приглушённо спрашивает Майк.

- Я тебе всю футболку промочила...

Он почти беззвучно смеётся. Матрас подо мной упруго распрямляется, когда Майк встаёт.

Нахохлившись, сижу, зарывшись в одеяло. Неожиданно становится холодно. Стоя ко мне спиной, Майк стягивает футболку.

- Вот как, - не могу удержаться от замечания. - Выходит, не одна я вижу тебя с мечом и крыльями.

На спине у него набит обширный рисунок татуировки. Раскинутые чёрные крылья, которые с равной вероятностью могли принадлежать ангелу и ворону. Прорастают из лопаток, к плечам, концами маховых перьев касаются рук и шеи. От движений кажется, что татуировка тоже движется, крылья ловят несуществующий ветер.

- Проиграл спор давней подруге, - нехотя сознаётся Майк, надевая ещё не залитую моими слезами рубашку.

Мы сидим на террасе, держа в руках кружки с дымящимся кофе. Спать уже поздно, да и едва ли нам бы это удалось. На моих плечах топорщится лётная куртка, от неё пахнет кожей и дымом. Сама себе кажусь счастливой, улыбаюсь, как глупая девчонка, которой, собственно и была.

На террасе задержалась частичка ночи, только дальний край её, там, где взлётная площадка, наискосок прочерчивает всё более яркий, красноватый свет.

Думаю о дядюшке Адаме, о его прощальных словах, что не восприняла тогда всерьёз... да что там, сочла старческой блажью. Сейчас мне до боли стыдно за те свои мысли. Кажется, что дядюшка Адам и со смертью не оставил меня, несмотря на моё неверие. Кажется, что его душа, вспорхнув в облаке пепла, коснулась тогда ещё ненавидимого мною Майка, вдохнула в него крупицу доброты ко мне.

- А знаешь, - признаюсь на волне всё той же головокружительной откровенности, - ведь мне тебя напророчили. - Майк необидно усмехается. - Не веришь?

- Это ты у нас волшебница.

- Волшебница... - грустно смеюсь. - Немного толку от моего "волшебства"... - Осмелев, касаюсь его плеча. - Спасибо тебе за всё... Но почему... почему ты так добр ко мне?

Он сидит молча, подтянув под себя одну ногу и опустив сплетённые в замок кисти на колено другой. Отставленная кружка с недопитым кофе уже не парит. Щёлкает колёсико зажигалки, дрожащий огненный язычок высвечивает чуть опущенный уголок сжатых губ и рубцы ожогов. Теперь меня поражает собственная реакция на его внешность при нашей первой встрече. Сейчас могу думать только о том, какой боли стоило появление этих отметин.

- Я знал одну женщину, - говорит он спустя некоторое время, за которое успеваю решить, что уже не услышу ответа. - Ей причинили ужасную боль. А я не сумел ей ничем помочь, хотя был должен. - В сигаретной дымке извивается что-то тёмное, горьким ручейком втекает в мой хрупкий мирок. Майк ставит на колено локоть руки с тлеющей сигаретой. Добавляет без выражения. - Вы с ней чем-то похожи.

- Эта женщина... та, которой ты проспорил татуировку?

- Нет, - легко, словно очнувшись, усмехается Майк и стряхивает пепел. - По части причинения боли она сама профи.

Не зная, что на это ответить, могу только кивнуть. По меньшей мере, теперь известен ответ, и мотивация, которую можно счесть достаточно убедительной. Откровенность - ценный дар.

Для него я - искупление. Второй шанс. Не могу сказать, что знание это из тех, что делает счастливым. Но и я сама такова, что принимаю добро с благодарностью. Я умею довольствоваться тем хорошим, что дарит судьба. А это - хорошее. Смею ли мечтать о лучшем? Разве только мечтать.

- Откровенность за откровенность, - предлагаю с несвойственной мне смелостью.

- Это игра такая? - смеётся Майк, но, кажется, заинтригован.

Кому игра, а кому...

Меня словно сам чёрт в бок подпихивал. Закусив нижнюю губу, осторожно подняла руку и провела кончиками пальцев по его лицу. На мгновение показалось, что Майк отшатнётся. Но он не пошевелился и руку не убрал, только наблюдал за мной с тем же внимательным спокойствием, что и всегда. Какую бы игру я ни затеяла, на самом деле вёл всегда он.

- Не надоело?.. - вместо голоса получается шёпот, и губы пересыхают от нечаянной дерзости. Кожа местами неровная, бугристая от шрамов. Разумеется, шрамы никуда не исчезли. Я просто перестала замечать их. Порой и вовсе не видела, когда что-то иное в нём - скорее внутреннее, чем внешнее - обращало на себя внимание. Под чуткими подушечками - шероховатость маски... наткнулась на край, поддела ногтём... тонкой кожи на запястье касается ровное, ни на миг не сбившееся дыхание. Вопросительно заглядываю в строгие серые глаза напротив: позволишь?

- Не испугаешься? - всё же усмешка получается принуждённой.

Отчаянно трясу головой. Не испугаюсь. Не имею права. Я всегда обладала живым воображением и успела "просмотреть" целую галерею лиц. Ад изобиловал увечьями и мутациями, поэтому я сомневалась, что увиденное меня поразит. Хотя ужасно нервничала и уговаривала себя: только не показывай вида, Виллоу. И, ради всего святого, не вскрикни, не охни, не отшатнись... Когда любишь, то всецело, без поправок и ограничений.

Я ошиблась. Переоценила своё умение контролировать себя. Да и самовнушение оказалось недостаточным. Я и вскрикнула, и отшатнулась, и ладони ко рту прижала. И причиной тому был не ужас, не отвращение, даже не сострадание. А та эмоция, которую совсем не ожидала испытать.

Изумление.

- Но... зачем?..

Логика, здравый смысл подсказывали иное, готовили к определённой реакции... я обманулась. Прятать под маской гораздо худшее уродство, чем то, что выставлено на обозрение, - это естественно, этого и следовало ожидать. Но скрывать нормальное человеческое лицо, выпячивая напоказ шрамы, - в чём здесь смысл?

Майк взъерошил ладонью и без того растрепавшиеся волосы, откинул со лба вьющиеся пряди, не разрывая взгляда. Угол чётко очерченных губ едва заметно подрагивал, точно он не мог определиться, улыбнуться ему или сохранять серьёзность. Я с жадностью изучала его лицо, надеясь, что сама при этом выгляжу не совсем уж откровенно комично.

Я так растерялась, что даже не понимала, можно ли счесть его красивым... если не принимать во внимание никуда не девшиеся ожоги на щеке и подбородке. В его лице не было эталонной правильности черт, отличавшей Красавчика... привлекательная обёртка, которая вскоре перестаёт иметь значение; обманка, сквозь которую проступает внутреннее уродство.

Это было резкое, выразительное лицо из тех, что обращают внимание в толпе: высокие скулы и тени щёк под ними, тонкий нос, которому давний перелом обеспечил хищную горбинку, чересчур светлые, цвета ртути, глаза, глубоко посаженные, с опущенными уголками, что придавало их взгляду какую-то грустную ироничность. Странно, но я не могла дать ему адекватную оценку, от потрясения ли, что мои ожидания так странно не оправдались, от растерянности, что впервые вижу того, с кем прожила бок о бок несколько недель, или от того, что привычные мерки привлекательности имеют ничтожно мало значения в отношении человека, в которого уже умудрилась влюбиться буквально вслепую... Красивым или нет - его лицо уже не вытравить было из моей памяти, даже единожды увиденное.

- Зачем же ты...

- Чтобы не забывать. - странно ответил он и жёстко прибавил: - Глупые мальчишеские клятвы.

От этих слов нехорошо потягивает сердце. Я слишком хорошо могу понять, что глупые мальчишеские клятвы даются тогда, когда держаться больше не за что.

- Ни лица, ни имени, ты ничего себе не оставил. - Мой голос рвётся, садится до шёпота. - Словно и... не живёшь.

Он протягивает руку, повторяя мой недавний жест. Горячая ладонь обхватывает моё лицо, палец медленно проводит по щеке. Моё глупое сердце пропускает удар и, кажется, хочет отрастить крылья и вылететь вон. Замерев, смотрю широко распахнутыми глазами... и отшатываюсь, когда браслет комма возле моего уха разражается серией требовательных сигналов.

На щеке остаётся призрачное тепло.

Майк за секунду просматривает сообщение. Пока я пытаюсь собрать себя в нечто относительно цельное, он уже на ногах и лениво потягивается.

- Долг зовёт, - шутливо оправдывается, застёгивая манжеты на рубашке.

Всего секунда - и, словно ни бывало, я вновь чувствую его иначе, насмешливо-отчуждённым, как в то утро на крыше, когда он прилетел забрать меня... или даже ещё раньше, плавящимися в наркотической дымке вечерами в доме Красавчика.

Ловлю его руку, пока он проходит мимо. Снизу вверх ловлю закрытый взгляд. Он уже не здесь.

- Пожалуйста, будь осторожен.

Он легко, почти незаметно улыбается не согревающей ни губ, ни глаз улыбкой.

- Обязательно, Виллоу.

Он уже много лет был осторожен. Я и представить себе не могла, насколько.