Город без надежды

Пустота

Я плохо помню похороны Верити. Несколько последующих за ними дней - не знаю точное число, даже приблизительное не знаю - оказались вырванными из жизни. Где я была, что делала, чем питалась? Память хранит молчание, когда я задаю себе эти вопросы. Она оберегает мой рассудок.

Где была - наверное, в месте, которое привыкла считать домом. Но дом - там, где тебя кто-то ждёт. Мой дом унесла с собой Верити. А это место стало тем, чем, в сущности, и являлось - холодным душным бункером. Теперь его населяли разве что призраки. Верити, дядюшки Адама, Паука...

Если уткнуться лицом в колючий плед, ещё можно было уловить ускользающий запах сестры. На столешнице - жестяная кружка, чьи помятые бока помнят тёплые пальцы дядюшки Адама. В картонной коробке - засохший цветок, прощальный подарок Паука. Я сама - призрак, немногим более живой, чем они.

А может, всё было не так, и я избегала ставшего чужим дома. Ходила по Аду... или даже поднималась в Чистилище... Но вряд ли. Зачем?

Что делала? Ничего. Что я могла тогда сделать? Верити не вернуть. Прочее не имело смысла.

Чем питалась? Скорее всего, ничем. Потребность в пище испытывает тот, кто боится смерти, кто хочет жить. Я не боялась. И не хотела. В Городе Без Надежды не осталось ничего, что могло бы меня удержать.

В один из таких дней ко мне и пришёл он.

Не помню первые часы нашего знакомства. Не помню даже первые дни. Сознание спряталось вглубь тела, будто запершись в бункере, где никто не мог достать, причинить боль, сверх той, что уже принудила его закрыться. Но, вместе с тем, затаившееся в своём убежище, оно лишилось возможности видеть, слышать и реагировать на происходящее за пределами его крошечного мирка.

Моего спасителя - не могу отрицать этот факт - звали Ральф. Ральф Красавчик. Слащавое прозвище вызывало чувство отторжения. Когда я вновь стала видеть, а не смотреть часами в одну точку или блуждать взглядом, который скатывался с предметов и лиц, Ральф показался мне невозможно, ослепительно красивым. Будто принц из волшебных сказок дядюшки Адама, будто молодой герой или бог из полузабытых мифов. Высокий, стройный, с копной золотистых кудрей. И это совершенство ухаживало за мной - бессловесной куклой, едва живой, - он поил меня, по ложке кормил бульоном. Сама я ни на что не была способна, не могла выполнить даже простейшие действия, с которыми справился бы трёхлетний ребёнок.

Сперва были короткие минуты просветления, когда разум осторожно выглядывал из своего убежища, смотрел через окошки моих глаз. Затем наступил момент, когда я проснулась прежним человеком, правда, ещё более исхудавшей и слабой до такой степени, что встать с кровати удалось лишь через полчаса. Сначала долго боролась с головокружением, преодолевала накатившую тошноту, обретала ускользающее равновесие. Затем медленно спускала на пол босые ноги, по очереди, помогая руками, как паралитик. Стояла, придерживаясь за стену, не решаясь оторваться от опоры.

Я была спокойна, почти до отупения, и лениво осматривалась. Постель с восхитительно белыми простынями и наволочкой. Пушистый ковёр с ярким узором, ступни утонули в нём почти по щиколотку. Окно во всю стену - полукруглую, выпуклую - за ним проносятся редкие гравимобили. Всё указывало на то, что я находилась в Раю. Вот только каким образом меня туда занесло?

К тому моменту, когда открылась запертая снаружи дверь и появился хозяин этой роскоши, я успела изучить всё. Ральф неподдельно обрадовался, застав меня самостоятельно передвигающейся и пребывающей в своём уме. Некоторую заторможенность он списал на последствия сильнейшего нервного срыва и заверил, что вскоре всё образуется само собой. Всё, что мне нужно - побольше спать и плотнее питаться.

Я высказала предположение, что он врач. Ральф рассмеялся в ответ. Нет, он не врач. Логики в этой версии было немного - не слышала, чтобы доктора, дорого ценящие свои редкие умения, были замечены за тем, что подбирали умирающих и выхаживали их у себя дома. Однако в противном случае логики не было вовсе никакой.

Когда живость мышления стала возвращаться, я уже привыкла к своему положению в доме Ральфа и почти не задавала вопросов. Где-то внутри пряталось трусливое опасение, что вскоре Ральф осознает свою нелепую оплошность и выставит замарашку из Ада за двери своих сказочных чертогов. Но шло время, и, кажется, вопреки очевидному, он продолжал пребывать в уверенности, что никакой ошибки не произошло и я имею некое право оставаться на своём месте. В первые же дни, когда для вопросов было самое время, я не очень-то задумывалась над этим, захваченная не прожитой до конца болью потери. Ральф признался, что давно наблюдал за мной.

По прошествии времени выпала возможность убедиться, что он говорил правду. Но не всю.

Он предоставил право домысливать самой, и, разумеется, я договорила за него то, что хотела бы услышать. Невероятно, но тогда мне хватило расплывчатого объяснения. Слова были сказаны тихим проникновенным голосом, мой сказочный принц, во плоти сошедший со страниц историй Адама, смотрел в мои глаза своими - огромными голубыми глазами. Бедный Адам... Из самых лучших побуждений он заморочил голову маленькой испуганной девочке, поселив её в воздушном замке вымысла, где зло издали разоблачают по его мерзости, а добро всегда облечено в прекрасную форму. Вымысел никак не соотносился с действительностью, и девочка, казалось, с годами избавилась от опасных иллюзий.. но от заблуждений родом из детства избавиться не так легко.

Сейчас эта изначальная доверчивость поражает, но тогда... Чтобы выжить, я искала хоть какую-нибудь опору в опустевшем мире. Лишившись всех связей с ним, была готова уцепиться за первую попавшуюся. Будто слепой детёныш в поисках тепла, ткнулась в ближайшую протянутую ладонь, всецело вверив себя чужим рукам - приласкают ли они, отпихнут, свернут ли доверчиво подставленную шею - всё едино.

Кто-то боится предательства. Кто-то - боли. Для меня не было ничего страшнее одиночества. Я умерла бы без Ральфа - это правда. Он стал для меня всем. Человеком, которому я была обязана пищей, водой и уютным домом - в последнюю очередь. В первую - живым существом, для которого я была не просто одна из толпы, я была зачем-то нужна ему, зачем - не важно.

Где-то в Эсперансе прогремели взрывы. Ад превращался в пороховой погреб, в Чистилище сделалось небезопасно. Были сорваны какие-то поставки. Папа в гневе рвал и метал, его люди рыли носом землю. До меня доносилось лишь эхо эха всех тех потрясений.

Опустошение, потерянность, зияющая рана там, где была живая душа, - всё это подменилось ощущением неестественной лёгкости, эйфории. Я добровольно продалась Ральфу, прежде свободная. Впустила в свою жизнь мужчину, прежде ненавидящая и презирающая их - двуногих вечно озабоченных уродов, какими они стали для меня через призму восприятия старшей сестры, на мнение которой полагалась во всём.

Почти непреходящая лёгкость в голове и теле подталкивала к тому, что я искала с ним близости - не только душевной, но и телесной. Испытывала потребность в его касаниях, его руках - мне желалось большего. Никогда не говорила об этом, не лезла к нему в постель, но только слепой не разглядел бы моё желание в голодных тоскующих глазах. Но он сам не стремился к близости, хотя мы жили вместе на протяжении нескольких недель, и податливое тёплое тело всегда было у него под боком. Невольная обида и ревность от того, что я явно делила его - средоточие всей моей жизни - с кем-то другим, сменялось ещё большей зависимостью, восхищением им, ставшим идеальным. Ядовитый корешок пустил отростки - наконец я поверила красивым россказням дядюшки Адама, будто любовь превыше желаний плоти. Выходит, старик был прав, просто мне не встречались прежде такие мужчины, как Ральф.

Я смотрела на него с немым обожанием, старалась соответствовать ему. Его великолепное жилище засияло чистотой, принесённые продукты преобразовывались в блюда, одно аппетитнее и замысловатей другого - едва получив возможность усовершенствовать кулинарные навыки, подстёгиваемая желанием порадовать своего благодетеля, каждый раз я старалась превзойти себя вчерашнюю.

Я узнала о существовании такой чудесной вещи, как ванная комната, где вода бежала по трубам, и из небольшой изогнутой арматуры - крана вытекала в овальной формы резервуар - собственно, ванну. Конечно, пить эту воду было нельзя, зато мыться в ней - сколько угодно. До сих пор помню те волнующие ощущения, когда впервые забралась в полную ванну и нежилась в тёплой воде - в Аду она всегда была холодной, что принуждало совершать процесс омовения как можно поспешней. И мыло - не склизкие куски привычной пахучей дряни. Оказалось, что мыло может пахнуть очень приятно и не щипать кожу. Сперва я не отказывала себе в удовольствии совершать эту приятную процедуру каждый день, иногда не по разу. Времени так же стало много, так много, что я не знала, как его тратить.

Ещё одним открытием, сделанным там же, в ванной комнате, оказалось зеркало - большой кусок оправленного стекла, в котором я отражалась почти в полный рост. В семнадцать с лишним лет я впервые увидела своё лицо не в мутном резервуаре, не искажённым, отражающимся на боку начищенной кружки. Благодаря каждодневному трёхразовому питанию я поправилась, то есть перешла из состояния болезненной худобы в состояние девической стройности. Рыжие, с красноватым оттенком волосы обрели здоровый блеск и пышными прядями обрамляли лицо, а не свисали крысиными хвостами. Кожа осталась такой же светлой, как и в катакомбах Ада, по выражению дядюшки Адама - белой, как молоко или снег, только на скулах порозовела. Прежде чем попасть к Ральфу, пила молоко единожды в жизни, и воспоминания ограничились лишь сладковатым привкусом на губах. Снег же был редким гостем в Эсперансе, но то, что в самые холодные дни порой прилетало из-за стены, было какого угодно цвета, но только не белого. Не могу дать адекватную оценку своей внешности, скажу лишь, что нашла себя похожей на Верити - те же выступающие, несмотря на сытую жизнь, скулы, острый подбородок, тонкий нос, тёмно-коричневые тонкие брови. Только глаза карие, с зеленоватыми крапинками, а не серые, как у неё. И я делала всё возможное, чтобы казаться хорошенькой. Всё ради Ральфа. Хотя и рассуждала про себя с тоской, что, несмотря на все ухищрения, буду выглядеть жалко рядом с ним.

Могло ли это быть любовью? Теперь я понимаю, что сердце моё было с изъяном, как близорукие глаза или косный язык. Калека, оно подобрало себе костыль, который приняло за настоящее чувство. Но костыль этот не избавил от хромоты, лишь создал иллюзию лёгкой походки. Я сама была душевным инвалидом. Так человек, никогда не пробовавший натуральную пищу, поверит во вкус суррогата и даже не заподозрит подделки до тех пор, пока, наконец, не съест кусочек настоящей еды.

Я не чувствовала себя затворницей в доме Ральфа. Мне даже в голову не приходило очертить границы своей свободы, узнать, была ли она вообще мне предоставлена. Не проверяла, как отреагирует Ральф, если перешагну порог его таунхауса, - я добровольно заключила себя под стражу и была счастлива в своей тюрьме.

Счастлива ли? Тогда казалось, что да. А то, что носило гордое имя Свобода - нищета, одиночество. Смерть, в конечном счёте.

Почти каждый день к Ральфу приходили гости. Гостей нужно было встретить, вкусно накормить, развлечь. Ральф не поручал мне таких заданий, это воспринималось как само собой разумеющееся. С раннего детства я привыкла к работе. Была приучена вносить свой - пусть даже незначительный - вклад в общий заработок. Это было естественно. Теперь отпала необходимость обивать пороги Чистилища, предлагая свои услуги. Драить чьи-то вывески, натирать стаканы в пивнушке, стирать пелёнки. Самым практичным из того, чему обучил меня Адам, был некоторый навык разбираться в механизмах. Прежде я полагала высшим проявлением удачи, если обламывалась такая халтурка. Но Ральф не считал нужным, чтобы я занималась даже такой, не считающейся опасной и грязной работой. И я не стала повторять просьбу дважды.

Впервые чувствовала себя хозяйкой и получала от этого удовольствие. Хлопоты не казались обременительными, напротив, позволяли насладиться собственной значимостью и нужностью. Я не требовала от Ральфа благодарности, впрочем, ему не требовались намёки, - надо отдать должное, - он был неплохим психологом. Я таяла от щедро расточаемых им похвал.

А однажды даже удостоилась комплимента от самого Папы. Да-да, гостями Ральфа были не рядовые жители Эсперансы. Так за пару недель довелось свести знакомство с самыми влиятельными людьми города. В их числе, разумеется, был и Ублюдок.

Впервые встретив его на пороге квартиры, остолбенела перед живым напоминанием прошлой жизни. Верити уже ничто на этом свете не в силах повредить, но я-то была ещё жива, и кара за смерть Хиляка могла настичь в любой момент, даже Ральф вряд ли сумел бы защитить!..

Ублюдок сам пришёл на выручку, пока остальные гости не успели обратить внимание на мою внезапную бледность и затянувшуюся паузу.

- Наш маленький секрет останется между нами, - его слова потонули в гомоне чужих голосов. - С моей стороны тебе нечего опасаться, я не меняю решений. А твоя сестра уже расплатилась за преступление. Хотя и не по справедливости - она одна стоила сотни таких, как Хиляк.

Он кивнул и отошёл, с ходу завязав с кем-то разговор. Никто не узнал, что то, чем мы обменялись, не было формальными любезностями. И мне стоило больших усилий держать лицо в тот вечер. Его слова глубоко запали в душу и ещё долго звучали в голове, заглушали, уже произнесённые, всё сиюминутное - звуковой фон. Никто, кроме правой руки Папы, не выразил мне соболезнования по поводу кончины самого близкого человека, никто не сказал о Верити и пары добрых слов. Да что там - ведь я даже ни с кем не говорила о ней. Почему-то не хотелось обсуждать её с Ральфом, что-то останавливало. Отчего-то я не торопилась доверить ему самое сокровенное. Прах дядюшки Адама, летящий над стеной Эсперансы, не отмытое пятно на полу бункера, причина смерти Верити - обо всём этом знал Ублюдок, но не Ральф.

Поднося гостям еду и выпивку, механически улыбаясь на становящиеся, по мере понижения уровня жидкости в бутылках, всё более дерзкими шутки, пребывала в растерянности - что происходит? Что я здесь делаю? Впервые с момента пробуждения в доме Ральфа трезво задалась вопросом о смысле происходящего, искала и не находила ответа. Всё казалось лживым и неправильным, я была словно окружена миражами - к чему ни притронься, всё ненастоящее. Вокруг - одни только маски, они выдают себя за одно, а на деле представляют нечто иное. И лишь тот, кто носит маску, видимую глазу, кажется честным словом и делом...

Наваждение продлилось недолго. Уснув с тяжёлой головой, я встала на следующее утро и с недоумением вспоминала вчерашние мысли. Я вновь вдыхала сладкий наркотик - сама атмосфера дома Ральфа была насквозь пропитана этой отравой, - и то, что накануне пришло, как откровение, с глотком чистого кислорода, принесённого Ублюдком, виделось мне, одурманенной жертве, нелепой блажью. Поверить Ублюдку! Смерть сестры, должно быть, всё же бесповоротно свела меня с ума, раз я, пусть на минуту, но позволила себе подобную глупость. И я вернулась в сети придуманной влюблённости, несуществующей благодарности... истинной зависимости.

Живя у Ральфа, я успела наслушаться историй об Ублюдке. Некоторые из них рассказывали в его присутствии, но они не представляли интереса - обычные байки из числа тех, что во множестве травят подвыпившие мужчины. Я прислушивалась к тем, что произносились серьёзно, порой на пониженных тонах, и всегда - в отсутствие объекта обсуждения. Так я узнала о многих вещах, связанных с Ублюдком, причём о большинстве предпочла бы не иметь представления. Никто их этих мужчин, приближённых Водяного, не был безгрешен, но даже в их среде Ублюдок являлся кем-то вроде персонажа страшилок. Кто-то вроде чистильщика "для своих", наказующая длань Папы. Слушая о приписываемых ему зверствах, жалела о невозможности выйти из комнаты, закрыть дверь и заткнуть уши. Но не уходила, напротив, впитывала каждое слово - самый благодарный слушатель. Словно доказывала себе что-то. С отрицательным успехом.

Кто-то говорил, что Ублюдок - родной сын Папы. Кто-то возражал, будто хозяин Эсперансы изнасиловал его уже беременную мать. Несомненным оставалось одно - Ублюдок был цепным псом Папы.

Но, вопреки тому, что открылось, продолжала общаться с ним, сначала невольно, всё чаще - по собственной инициативе. Всё, что он натворил, произошло где-то там, далеко, не на моих глазах и потому казалось вполовину менее ужасным. Все люди эгоистичны по своей природе в той или иной степени и судят человека по тому, как он обходится с ними и их близкими, а не кем-либо посторонним, не стоящим сочувствия. Наше зрение слабо, мы близоруки, и отдалённые предметы кажутся не только мелкими, но и смутными, до неразличимости. Да и не в том я была положении, чтобы шарахаться от второго по влиятельности человека в Эсперансе, - так я убеждала себя. По меньшей мере, я уже извлекла немалую выгоду из нашего знакомства.

Единственное, что поневоле коробило, так это презрительное отношение Ублюдка к Ральфу.

Надо сказать, что к тому моменту я успела освоиться и привыкнуть к хорошей жизни. Прошлое казалось кошмарным недоразумением, и страх перед тем, что однажды я могу попасть в столь же незавидное положение, притупился. Потому, наверное, ореол, освещающий Ральфа, несколько потускнел, даже в условиях искусственной постоянной подпитки. Это было верным указанием на то, что он являлся для меня лишь гарантом безбедного существования, не более. Но тогда я этого не понимала.

И всё-таки то, как Ублюдок обходится с моим благодетелем, вызывало обиду и неприятие. Да, на первый взгляд, слова Ублюдка не заключали в себе прямых оскорблений. Но стоило лишь вдуматься в смысл... Добавить жесты, поведение, взгляд - и готово. Ральф принуждённо улыбался всесильному любимчику Папы. Я краснела, бледнела и рисковала что-нибудь разбить или уронить.

Однажды осмелела настолько, чтобы шепнуть, улучив момент:

- Зачем ты так с ним?

На низком столике перед нами стояли бокалы с выпивкой, разномастные, но красивые. Ублюдок взял один, а второй протянул мне. От неожиданности я приняла из его рук бокал.

Сквозь прорези маски мелькнул насмешливый взгляд.

- По-твоему я недостаточно вежливо веду себя с нашим гостеприимным хозяином? Пожалуй, ты права. Виноват. Я не настолько хорошо воспитан, как он.

- Он... - я облизнула губы. Ральф наряжал меня как куклу, и новое платье неловко сидело на плечах. Сползала скользкая бретелька, и непривычно холодило спину в низком вырезе. - Он... допустил какую-то... оплошность? Им не доволен...

Имя всесильного повелителя Эсперансы застряло поперёк горла, как нечто вещественное, отнимающее дыхание.

Он покосился на меня в секундном замешательстве и искренне расхохотался.

На нас стали оборачиваться. Ублюдок оборвал веселье.

- Красавчик исполняет всё, что ему велят. Тебе незачем за него переживать, девочка.

Сбитая с толку его реакцией, я обернулась и поймала направленный на нас через расстояние большого зала, поверх голов толкущихся гостей взгляд Ральфа. Какой-то затравленный взгляд.

Парадоксальным образом в присутствии Ублюдка блистающее великолепие Ральфа как-то тускнело, скукоживалось, хотя, по логике вещей, всё должно было происходить строго наоборот. Выражаясь языком сказок, прекрасный принц понижался в ранге до трусоватого рыцаря, без боя отдавшего зловредному дракону замок, сокровища и принцессу.

От расстройства отхлебнула сразу половину бокала. Крепкое пойло обожгло гортань и взорвалось в пищеводе. Я задохнулась, горели губы.

"Дракон" наблюдал за мной с тревожащим что-то глубоко внутри интересом, пока жидкий огонь растекался по венам.

Где-то в глубине зала гремела музыка, надрывался женский вокал - я не понимала даже, включенная ли это запись орала из звуковых усилителей или сегодня "райскую" элиту развлекала нанятая певичка. Дом Ральфа - вечный праздник, заколдованный пир. И не нужно задумываться, из какого рога изобилия просыпались эти нескончаемые угощения, и кто будет платить за музыку...

Что я здесь делаю?

Разве здесь мне место?

Цветы на обочине пыльной дороги, обжигающий кружок медной монетки, вкус соли на изглоданных жаждой губах - вот моя настоящая жизнь.

Взрывы хохота и пьяные рожи вокруг - кто-то едва не свалился под ноги. Женский взвизг, то ли испуганный, то ли игривый - певица всё же была настоящей.

Напиток во втором бокале уже не казался горьким и пился легче. Голова сделалась пустой и лёгкой, тело - невесомым.

- Тебе место в оранжерее, - внезапно сказал Ублюдок. - Нежный тепличный цветочек.

Сквозь мои обнажённые плечи, казалось, прорастали ледяные иглы.

- Не нужно меня жалеть. - Половину бокала назад я бы смутилась своему развязному тону, но не теперь. Так легко на "ты" с Ублюдком перешла не я, а выпивка. Алкоголь заблокировал чувство стыда и страха. И что-то протестующе вскинулось внутри, подначивало с вызовом: "скажи, скажи". - Моё место здесь. Мне хорошо с Ральфом.

Он покачал головой и откинулся на спинку кресла.

- Впервые встречаюсь с подобной ничем не замутнённой наивностью.

Всё моё внимание сконцентрировалось на этом человеке. Все мои устремления сосредоточились на глупом желании доказать его неправоту. Бессознательным жестом я отзеркалила его позу, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Скользкая ткань, будто для того и была предназначена, потекла вверх по бедру, но оправлять юбку теперь было нелепо. Я упрямо продолжала играть роль, в которой мне было ровным счётом так же комфортно, как в этом клятом платье.

- Оставь своё мнение при себе. Но я люблю его, а он любит меня.

Мои слова не вызвали у него ничего, помимо усмешки.

- Думай, что хочешь, девочка.

- И не называй меня так!

- А как мне тебя называть? - Он резко склонился ко мне, и я затаила дыхание, только тогда осознав, с кем затеяла эту детскую игру. Я слишком привыкла к его обществу.

Пока игра шла по моим правилам, я забавлялась и не испытывала страха. В хмельном угаре я совсем забыла, что Ублюдок всегда может повести сам. И тогда неосторожного мотылька испепелит даже не само пламя, а приблизившийся жар.

Но что бы он обо мне ни думал, и я уже не та девочка, которой он походя бросил золотой баррель. Я изменилась с того дня. Заглянула в глаза Паука, слышала последний вздох Адама и разомкнула стиснутые ладони, отпуская самое дорогое, что у меня было, - Верити. А значит, кем бы он ни был, мне нечего дрожать перед ним.

И я приблизила лицо, смотря так близко, что почти не замечала следов страшных шрамов.

Его взгляд спускался по моему телу. Медленно, очень медленно. Кинуло в жар. Будто горячие мужские руки касались кожи. Я была словно оголённый провод, и мысли виляли от одного к другому. Невольно перевела взгляд на его руки. Ожоги не были видны в приглушённом свете, а в остальном... По-мужски широкие запястья, продолговатой формы кисти, длинные пальцы. А как бы это было, если...

Нервно облизнула губы и встретилась глазами со взглядом Ублюдка. Едва не отшатнулась, было такое чувство, будто застали за чем-то запретным. Но я просто не могла пошевелиться. Алкоголь и давно тлевшее желание сделали своё дело. Мелькнула и пропала мысль о Ральфе. Он никогда не был мне нужен. От понимания этого стало легче.

На губах Ублюдка всё ещё лежала улыбка. Но уже не та насмешливая, которую так и подмывало стереть кулаком, а словно застывшая.

- Твоя взяла, - медленно произнёс он. А я уже успела забыть последнюю фразу. - Ты и правда повзрослела за эти месяцы, девочка из катакомб.

Тишина разбилась на мелкие осколки. Дезориентированная, я смотрела на свою опустевшую ладонь и хрустальные брызги, рассыпавшиеся по полу. Сознание раздваивалось, кружило голову, и никак не удавалось связать эти два факта воедино. Спотыкающийся взгляд обошёл зал. Почти опустевший - от шумной толпы осталась какая-то пьяная возня вдалеке. Гости разбрелись по владениям Ральфа или отбыли восвояси. В этой части зала остались лишь мы вдвоём.

Наш обмен фразами не мог отнять так много времени! Сам же устроитель праздника растворился в воздухе.

- Ждёшь своего избранника? Он устранился, чтобы не мешать нам, - сухо сообщил мой визави. Пригубил напиток и скривился, будто вино успело прокиснуть.

Потребовалась, наверное, минута, чтобы вникнуть в смысл услышанного. Подозреваю, что выглядела жалко, глупо. Но он не смотрел в мою сторону. Взгляд соскальзывал с лица, кажущегося безразличным. Или замкнутым.

- Постой!

Но он уже уходил.

Когда перед ним открылась дверь, донеслись приглушённо спорящие мужские голоса, смолкшие с его появлением. Через несколько минут в комнату бочком протиснулся Ральф. Постоял у стены, пытаясь рассмотреть обстановку; ему долго не удавалось привыкнуть к темноте после яркого света. Свернувшись клубком в кресле, я притворялась спящей, хотя так и подмывало запустить бутылкой в его красивую голову. Предатель, сводник! Заметил, что Ублюдок заинтересовался мною, и рад ему угодить!

Дверь наконец захлопнули, только жёлтая струйка просачивалась под нею, растеклась наискосок по полу. Иголками кололо предплечье, ныла шея, но мне не хотелось шевелиться. Я думала, что с уходом Паука, Адама и Верити в Эсперансе не осталось ни гордости, ни честности. Все лгут, все притворяются. Сгибают слабых и склоняются перед теми, кто оказался сильней.