Город без надежды

Решение

Я не рискнула дослушать диалог. Кристиан и без того мог в любой момент разоблачить меня, просто бросив достаточно внимательный взгляд на комм. Поэтому я разорвала соединение и ушла в свою спальню. Я уже достаточно услышала.

Хозяин Эсперансы, когда мне доводилось с ним встречаться, не расставался с куревом. По сравнению с ним привычка Криса выглядела просто мальчишеским баловством. Конечно, я знала, что эта высушенная трава первым делом бьёт по лёгким, и Водяной кашлял. Но кашель перешёл в надсадные хрипы. Похоже, одно из удовольствий Водяного обернулось для него мучением.

Похоже, лучшим врачам Эсперансы нечего ему предложить. И он пришёл за мной. Я стала единственным шансом хозяина города без надежды.

Ну что за честь.

То обстоятельство, что Водяной нанёс личный визит, говорило сразу о нескольких вещах. Его терпение подошло к концу - это одно. Он сам явился к Кристиану, хоть и, разумеется, в сопровождении, а значит, ещё в достаточной мере доверяет ему и, насколько это в принципе возможно, выказывает уважение. Нашёптывания Смайли, о которых безадресно, вскользь, упомянул Папа в начале беседы, не оказали на него особого впечатления. Но он помнит о них, взял на заметку... Окажется ли этого достаточно, чтобы Водяной обратил на Кристиана пристальный взгляд?

Смайли не располагал доказательствами, но я сама могла им послужить. Пусть Водяной и не прознал о делах, которые Кристиан проворачивает у него под носом, это не отменяет того факта, что его доверенный человек ставит свои интересы превыше интересов своего хозяина. Держит при себе девчонку, которая тому жизненно необходима. Водяной - не мелкая рыбёшка Смайли, который точит на меня зуб, подозревая в причастности к убийству своего дружка. Водяной протягивает руку и берёт своё, а не отдёргивает ладонь, когда ему ударяют по пальцам.

Я заперла за собой дверь и кулём осела у стены. Самым страшным из того, что удалось подслушать, оказался тон, которым Кристиан разговаривал с Папой. Тон непринуждённой беседы, в меру почтительный, в меру дружественный. Я слушала этот голос, немного приглушённый расстоянием до динамиков, и, зная подоплёку происходящего, могла лишь испытывать ужас от ситуации, в которую раз за разом ставит себя Крис. Уважительно справляться о здоровье, запоминать подробности лечебных процедур, смеяться шуткам... Заставлять губы улыбаться, замедлять биение пульса, вытравлять из глаз ненависть. Видя перед собой... кого? Чудовище, превратившее жизнь одинокого мальчишки в зал ожидания?

Я не смогла задержаться у компьютера и оттого, чтобы не знать, какой оборот может принять этот будто бы дружеский разговор. Кристиан не может отказать прямо. И мне была невыносима сама вероятность того, что он может начать торговаться. Убеждать повременить. Доказывать мою безусловную бесполезность. Слышать, чувствовать, как он поступается своей правдой, теряет себя по частице. Скорее Эсперансу скроет красный песок, скроет до самых высоких шпилей Рая...

Когда щёлкнул замок на двери, я вздрогнула так, словно надо мной передёрнули затвор.

- Это я, - сказал Крис, поднимая меня на ноги. Я боялась смотреть ему в глаза.

- Ничего, Виллоу. Врать не стану - дело дрянь. Но знай, я с тобой.

Я знала. И потому должна была решиться.

Он говорил убедительные и разумные вещи. Я улыбалась, глядя в близкое лицо, не отражающее ни тени сомнений, и молча кивала, не пытаясь вслушиваться. Конечно, не в первый раз. Разумеется, придумает. И почти наверняка удастся получить отсрочку. И да, есть шанс, что выйдет спрятаться.

Крис не отдаст меня. Не отдал бы и прежде и ни за что не отдаст теперь, когда Водяной устал ждать чудес от меня, благополучной и счастливой, и обмолвился о том, что пора применить иной метод. Ведь в прежние разы я находилась в нестабильном психическом состоянии. Хорошая встряска - вот что должно подстегнуть мои способности. Состояние сильного эмоционального потрясения, по его мнению, послужит катализатором процесса. Всего-то нужно "снять предохранитель" - вот как он выразился.

Кристиан не захочет выяснять, какими способами меня будут доводить до "состояния сильного эмоционального потрясения". Его любовь ко мне обернулась слабостью, не силой. Я связывала его по рукам и ногам, отвлекала от действительно важного. Думая, что делаю лучше, разжигая его угасший свет, я поколебала его решимость идти до конца, ни на кого не оглядываясь. Эмбер была по-своему права. Но её правда пришлась не ко времени.

Да, теперь для Кристиана существовали не только смерть и месть. Сквозь стены зала ожидания проступало будущее. Мир после Водяного. Эсперанса, чьё имя перестанет звучать издёвкой. Мир, ради которого Крис готов продолжать борьбу, а не поставить долгожданную точку пулей в лоб.

Но мир этот, хоть и обретал плотность с каждым днём, пока оставался миражом. Даже в помрачении последних дней я пыталась вникнуть в сведения, что приходили по нитям паутины Скай. Кристиан взял передышку, но не настолько, чтобы не быть в курсе всего.

- Девяносто пять процентов ресурсов Эсперансы сосредоточены в руках трёх процентов населения. Как тебе расклад? - Крис стоял, постукивая пальцами по стеклу. С другой стороны стекла лились дождевые потоки. Бесполезная вода, не годящаяся даже для стирки.

Тогда он обращался скорее к некоему невидимому собеседнику, нежели ко мне. По его мнению, меня не должны касаться подобные вещи. Крис сказал однажды, что он для того и есть у меня - чтобы я навсегда забыла о голоде, и страхе, и боли.

"Почему?" - спросила я.

Он полагал, что нет ничего проще.

- Потому что я сильней. Потому что я люблю тебя.

Я могла сколько угодно витать в облаках, а у Кристиана под ногами всегда была твёрдая почва.

Неделю назад, пока я сонная млела после утренних ласк, он ни с того ни с сего принялся одеваться, собирая разбросанную одежду.

- Куда ты?

- В бордель.

Кристиан как раз натягивал водолазку, поэтому сперва я решила, что ослышалась, и села в постели.

- Куда?..

Он наклонился, чмокнув в кончик носа. Подозреваю, вид я имела донельзя глупый.

- От таких безусловно приятных занятий, - он доверительно кивнул на пододеяльник, который я растерянно прижимала к груди, - бывает, заводятся маленькие мальчики и девочки. Видишь ли, когда я запасался лекарствами, нежелательная беременность не входила в перечень моих предполагаемых напастей.

- И как это связано с посещением борделя?

- Медикаменты в большом дефиците. Всему ведётся учёт. Конечно, я могу заявиться в хранилище и взять то, что мне нужно, но не хочу лишний раз привлекать внимание к подробностям наших взаимоотношений. А там, куда я направляюсь, всё схвачено в смысле избежания последствий, и не станут задавать лишних вопросов. Корин моя давняя...

- Подруга? - хмуро предположила я. При всей железобетонности доводов, совершенно не грела мысль о том, что мой мужчина отправился в публичный дом. Пусть даже и вместо аптеки.

- Моя должница, - договорил Кристиан с почти оскорбительным весельем.

И всё будто бы правильно, но почему-то покоробили его слова о "последствиях". Настолько, что я брякнула какую-то несусветную глупость, вроде того, что ему противны дети.

Кристиан посмотрел на меня без усмешки и неожиданно задал вопрос:

- Виллоу, ты была счастлива в детстве?

Я моргнула. В памяти тотчас сформировался один из первых образов: неосвещённый бункер, голый матрас на полу. Я, двухлетняя, сижу на этом матрасе и почти беззвучно плачу. Отца и матери я уже не помню, Верити и дяди Адама нет рядом, и только согбенный силуэт Паука угадывается где-то в углу. Нянька из него была неважнецкая. Он добросовестно следил за тем, чтобы я ненароком не убилась, а большего от него не требовалось, да он и не способен был на большее. Я и за то благодарна ему до конца жизни.

Я подняла взгляд. Кристиан ждал ответ. Ответ ясно прочитывался на моём лице.

Кристиан присел на корточки, глядя снизу вверх.

- Вот и я тоже. Виллоу, я готов на всё ради нормального будущего для наших детей. Но пока лучшее, что могу сделать, позаботиться о том, чтобы они не появились на свет прежде, чем сумею им это обеспечить.

Тогда я только кивнула, а к моменту, когда он возвратился, уже и думать забыла о том разговоре. А теперь вспомнила. Я сама появилась в жизни Криса прежде, чем это будущее воплотилось. И могу стать причиной тому, что оно не воплотится никогда.

Мне было страшно. И за себя, и за него. Я понимала, чем моё решение обернётся для Криса. Но иначе... будет ещё хуже.

Всю свою жизнь я только и делала, что убегала и пряталась. Всю мою жизнь рядом со мной были люди, окружавшие меня живым заслоном. Крис говорит, что я полна света, но в том нет моей заслуги.

Я оставляю его во тьме и могу лишь верить, что сумела разжечь тот свет, что всегда был в нём, просто он не умел его видеть.

Ему хватит силы продолжить путь. И хватит мудрости понять, что я не захотела стать его слабостью. Если для Эсперансы и есть надежда, то это он. А у надежды не должно быть оков.

Да, мне было страшно, но я не могла позволить себе растратить на страх эти часы. Ведь из страха состояло всё моё существование. Прежде чем окунуться в него с головой, я сделаю глубокий вдох счастья.

Я избавилась - а вернее, меня избавили - от боязни и смущения и охотно откликалась, но никогда не была ведущей в этой ещё совсем новой для себя игре. Сейчас мне хотелось именно этого. Не позволять любить себя, а любить самой. Безоглядно, безумно, бесстыдно. Дарить любовь каждым поцелуем, движением, сорванным шёпотом.

Крис воспринял мой порыв как приглашение поиграть. Выгнутая бровь - невысказанный вопрос: ну-ка, и чем ты меня удивишь? Его выжидательный интерес вскоре оказался позабыт, сметённый другими эмоциями, далёкими от бесстрастности.

А я не играла. Я дышала им и жила им, и, если бы могла, спаяла бы нас воедино. Меня подхватил и нёс порыв, чуждый разумному, и вскоре во мне не осталось ничего рассудочного.

Я не отвечала на поцелуи, покорно раскрывая губы, а целовала сама, так, словно ставила заявляющие о своём праве - на всю жизнь - отметины.

Брови, скулы, губы, ключицы, грудь, живот - куда только могла дотянуться из своего положения в этом неудержимом танце. Оставляя влажные следы и бледные метки укусов - увлекающий меня порыв окреп и потянул, сметая все оставшиеся заслоны.

Комната опрокинулась. Если бы под нами не оказалось ковра, мы продолжали бы и на голом полу. Мои колени утопали в высоком ворсе. Царапнула мысль о том, что, застигнутая приездом Водяного, я пропустила уже две таблетки, но стоит ли тревожиться об этом сейчас? Моя жизнь мне уже не принадлежала. Рассудок молчал, мною управляли глубинные инстинкты.

Если Кристиан хоть вполовину разделял мою теперешнюю одержимость, чего ему стоило сохранять контроль в те дни, пока я не была ещё готова отвечать тем же? Мне не хватило терпения даже на то, чтоб толком раздеться, только распахнуть верх платья и прижать мужские ладони к ноющей груди. Джинсы Криса царапали и натирали внутреннюю поверхность бёдер, но чтобы избавиться от дискомфорта, нужно было хотя бы на секунду оторваться от него, а мне было жаль этой секунды.

И я раскачивалась, улавливая ритм, и жаркие волны вздымали всё выше. Меня качал прибой, я слышала шёпот накатывающих волн. Внутри меня дышало море.

И уносило всё дальше и дальше, за невидимые пределы. Море внутри было так велико и становилось безбрежным. Я уже едва ощущала границы своего тела, такого хрупкого и слабого в сравнении с тем, что оно в себя вмещало. Колени, увязнувшие в мягком ковре, руки, которыми упиралась в подставленные ладони Криса, наши переплетённые пальцы.

Я выгнулась дугой, всем телом ловя исчезающее равновесие, и вскрикнула, чувствуя, как достигаю наивысшей точки и на гребне волны соскальзываю за край.

Я очнулась рывком. Этот толчок, что привёл меня в чувство, существовал лишь в моём сознании, в действительности я оставалась неподвижна. Сон Криса был всё так же глубок. Изогнувшись, осторожно и неспешно вывернулась из крепких даже во сне объятий. Его пальцы дрогнули, охватывая ещё тёплую пустоту. Я замерла, перебарывая желание притронуться к нему ещё хоть раз напоследок, но что стоит одно-единственное прикосновение в сравнении с отнятыми годами вместе? И потому отвернулась, побоявшись разбудить пристальным взглядом.

Уже в коридоре привела в порядок одежду и обулась. Здесь я никогда не была пленницей, в этом доме меня должен был удерживать исключительно здравый смысл... Поэтому мне ничего не стоило незамеченной покинуть его пределы.

Не задавать вопросы, не сновать по дому, не выходить за дверь... Первые два запрета давно были забыты, пришла пора нарушить третий. Прошу, прости меня...

Идти пришлось недолго. Я была права, ожидая, что меня встретят.

И совсем не удивилась, узнав в одном из мужчин Смайли. Похоже, для него слежка за мной была чем-то вроде дела чести, насколько к нему применимо слово "честь". А вот сам Смайли, похоже, оказался совершенно не подготовлен к такому повороту событий. Настолько, что даже не попытался скрыть замешательство. Ещё бы, их поставили здесь во избежание маловероятных (по мнению Водяного, но не Смайли) выкрутасов со стороны Кристиана, а тут девочка-игрушка сама идёт в руки.

Костлявые пальцы впились в предплечье. Я сделала над собой усилие, чтобы не поморщиться. Можно подумать, стану вырываться теперь...

- И что, он вот так просто отпустил тебя?

Губы свело горькой усмешкой.

- Ну конечно. Разве могло быть иначе?

Смайли недоверчиво скривился и отвесил издевательский поклон.

- Прошу.

Меня, как какую-то важную персону, усадили на заднее сидение гравимобиля, где в кресле пилота скучал загорелый незнакомый тип. Водил он, как и Смайли, паршиво. Я отчётливо ощутила, как гравик прыжками отрывается от земли и как его болтает в воздухе. Крис вёл так, что внутри салона движение вообще не ощущалось.

Смайли так и ввинчивался в мою руку пальцами, точно хотел просверлить насквозь. Я дёрнула плечом и отодвинулась. Отвернулась, глядя в боковое стекло.

Я сделала то, что сочла меньшим злом. Самый жестокий урок из тех, что преподала мне Верити: иногда случается и так - чтобы любимый человек мог жить, нужно умереть самому.

От кусочка штукатурки осталась последняя крошка. Она расс`ыпалась при нажатии, и я довела черту мазком испачканного в извести пальца.

Отступила на шаг и, шевеля губами, пересчитала вертикальные линии. Сбилась и пересчитала ещё раз. Теперь сошлось.

Что ж, с днём рождения, Виллоу.

Вот уже два месяца я не видела неба. Всего год отделял меня от прежней жизни, и вот уже со мной нет ни Паука, ни дяди Адама, ни Верити. Они ушли один за другим, забирая с собой частицу меня. Все, кто был моей семьёй, моим миром.

У меня остался только он. Единственный, в ком заключалась вся моя любовь. Тот, кого я так самозабвенно ненавидела ровно год назад.

Я здесь, чтобы он жил. Эта мысль - единственное, что укрепляет мой рассудок, не позволяет ему распасться на миллиард осколков.

Я знала, что Кристиан жив. Я бы почувствовала пустоту и тьму, если бы его не стало.

У меня не было иного источника информации помимо собственного чутья. Много дней я не слышала ни слова.

Три длинных шага в длину и два укороченных в ширину - вот моё пространство.

Камера вмещала привинченную к стене узкую полку с поролоновым матрасом, унитаз и крошечную раковину, в которой можно было ополоснуть только одну ладонь зараз. Через равные промежутки времени в двери отворялся небольшой проём, просовывая внутрь малиновый язык подноса со стоящими на нём картонными стаканчиками и судком. Столовых приборов не было, даже пластиковых. Однажды неглубоко копнув свой разум, я поняла, что Водяной не ошибается в своих опасениях. Я вполне могла бы воспользоваться сломанным пластиком не по назначению.

Голубые вены призывно просвечивали под тонкой кожей запястий.

Хозяин города и впрямь сдержал поначалу данное обещание быть "любезным". Я в полной мере оценила его гостеприимство. Два коротких шага, три длинных. Могло быть хуже, гораздо, гораздо хуже.

Водяной сменил тактику. Заточение, одиночество, абсолютная тишина - что дальше? Дальше были игры со светом, невинные почти игры. Я на дни и ночи оставалась в совершенной темноте. Затем в высоте с гулом включались люминесцентные лампы и, монотонно гудя, горели сутки напролёт пронизывающим насквозь светом. Веки становились тонкими, как лепестки, и даже кожа и плоть, казалось, сгорали под этим беспощадным свечением, как у выставленного на полуденное солнце вампира.

Водяной подталкивала меня к краю если не безумия, то отчаяния.

Я подозревала, что за мной наблюдают. Что бы я увидела, окажись по ту сторону экрана? На сколько баллов оценила бы свою готовность сотворить чудо?

Я не сразу заметила, что порции стали сокращаться. И сокращались до тех пор, пока на подносе не оказалось лотка с едой, только бумажные стаканчики. Я молча выпила воду и легла на матрас.

В мои планы не входило бушевать и выкрикивать мольбы и обещания, вертясь по кругу в поисках невидимой камеры. Если Водяной решил приблизить меня к встрече с Верити и остальными, я не имею ничего против.

Я стала больше спать. Это и прежде было единственным доступным занятием, но теперь к часам обычного глубокого сна прибавлялось сумрачное время того пограничного состояния, когда разум блуждает в потёмках.

И если в обычных снах я видела тех, кто мёртв, то в этом сумраке рассудка ко мне являлся Кристиан, так реально, точно он беспрепятственно входил в закрывшуюся недели назад дверь. Я видела его сквозь ресницы, сидящим на краю койки. Его неподвижный взгляд поверх приподнятого плеча, руки, повисшие между расставленных колен - застывшая поза обессиленного человека.

Я закрывала и открывала глаза - он оставался на прежнем месте. Мне казалось логичным - насколько это определение вообще применимо к видениям, - что, раз уж это мои сны, то я могу видеть Кристиана таким, каким бы хотела его видеть. Счастливым и смеющимся, с искорками в прищуренных глазах. Я хотела бы, чтобы он прикоснулся ко мне, прошептал одну из тех фразочек, от которых ускорялся пульс. Хотела хотя бы во сне вновь ощутить его объятия... да что угодно, что бы порадовало меня, а не этот вот застывший взгляд и молчание, в котором можно было услышать... быть может, осуждение, не знаю, что-то, чего я не хотела слышать от него.

Он выглядел измученным. Одержимым. И однажды я отвернулась к стене.

И всё повторялось. Моя болезнь, отрава в мозгу, бесконечная апатия. И слова будто бы те же, вновь звучал его голос, но не безукоризненно ровный, наполненный уверенностью, не тот голос, каким он в действительности внушал мне делать необходимые для поддержания жизни вещи. Сейчас его голос вибрировал от едва сдерживаемого гнева.

- Хочешь. Это тебе сейчас так кажется.

Я вяло запротестовала. Ведь я вовсе не говорила ему, что не хочу жить...

И вдруг - так громко и отчётливо, точно Крис в ярости выкрикнул мне это прямо в лицо; и край стакана ткнулся в губы:

- Тогда живи! Пей!

Я вскинулась в полузабытье, едва не упустив из рук стаканчик с водой. Когда только успела взять его? Как долго просидела, не сделав ни глотка?

Малиновый язык подноса всё ещё был дразняще высунут. Рядом с водой стоял лоток, наполненный уже остывшим бульоном.

Несуществующий приказ Кристиана всё ещё звенел в голове, когда я дрожащими от слабости руками наклонила посудину, чтобы выпить всё, до капли...

Пальцы остались покрыты пыльцой штукатурки. Я отряхнула сухие ладони и совсем не удивилась, услышав лязг отворяющейся двери.

Вели долго, так долго, что странно было и помыслить, что довелось сделать столько шагов - и прямо, и под уклоном, и по ступеням лестниц. Я потерялась в ощущениях: в колебании воздуха из вентиляционных шахт, в гуле движущихся лопастей, в разнообразии акустики и освещения огромного пространства, множества сообщающихся помещений. Вся совокупность чувств была введена изоляцией в искусственный анабиоз, и теперь не справлялась с потоком информации.

И всё же, механически переставляя ноги, я стала вновь воспринимать действительность. Всё больше ступеней вниз, всё круче уклоны. Меня уводили под землю, под основание Эсперансы.

Водяной сдал со дня нашей последней встречи. Когда меня подводили к нему, он отнял от лица дыхательную маску.

Я смотрела на него - немолодого и нездорового мужчину, обладающего незаурядной злой волей, но не видела человека.

Я смотрела на него и видела: причину ранней смерти моего отца, удавку на шее моей матери. Топор, отсекший руки Паука; омерзительного Малыша, насилующего мою сестру. Я видела извивающиеся щупальца и клацающую пасть, ненасытную утробу чудища, воплощавшего саму суть зла, поработившего этот город.