Город без надежды

PARADISUS Любовь

Разлепляю ресницы и вижу смутно знакомую картину. Розоватый луч - то ли первый рассветный, то ли из последних закатных - отражается от перекрестья штатива возвышающейся надо мной капельницы. Немедленным откликом на этот удручающий вид приходит тошнота. Но, по крайней мере, крючки капельницы пусты, и катетер вынут из моей руки. На внутренней поверхности локтя остался аккуратно прилепленный пластырем ватный тампон.

Комната незнакома. Стены выкрашены в спокойный бежевый цвет, кажущийся где-то белым, где-то розоватым в нынешнем промежуточном освещении. У дальней стены стоит стеклянный стеллаж, доверху заполненный какими-то коробками и пузырьками.

Я лежу на передвижной кушетке с металлическими поручнями по бокам. Сбоку откатная тумба со сложными приборами; сейчас мониторы отключены, провода свёрнуты. Под головой восхитительно мягкая подушка, но спать я уже просто не могу. Чувство такое, будто проспала половину жизни, не меньше.

В голове - пустота, настоятельно требующая немедленного заполнения. Чувства, напротив, тотчас обостряются, точно в крови ещё разлит нерастраченный адреналин, но память запаздывает, скрывая в тумане всё, что предшествовало такому состоянию.

Поднимаю будто бы чужую, непослушную руку и протираю глаза от застывших соляных кристалликов. Осторожно двигаюсь, всем телом ощущая онемение, как после долгого сна. Состояние довольно сносное... и всё же странное. Впрочем, чего только мне не довелось пережить за последние месяцы, каким только испытаниям не подвергалось моё тело, и это ощущение было далеко не худшим. Следы от верёвок, покраснения и поджившие ссадины на руках свидетельствуют о том, что случившееся мне не привиделось - во-первых, и произошло не так давно - во-вторых.

Голосовые связки убеждают меня в обратном. Они явно довольно долго пребывали в бездействии. Или сорвала голос в водохранилище?

У боковой стены, под вливающимися внутрь из окон потоками света, так, что не сразу и заметишь из моего положения, стоит низкая скамья отвратительно казённого вида. Не более полутора метров в длину и даже отсюда ясно, что жёсткая, как доска. Уснуть на подобном ложе мог лишь человек, измотанный до такой степени, что для сна сгодится любая условно горизонтальная поверхность. И не сон даже, а скорее аварийный переход в режим сохранения энергии, как у долго работавшего на предельных мощностях устройства.

Ни малейшего движения, даже дыхания не слышно. От одного лишь взгляда на стеснённую позу, в особенности на неловко подвёрнутое плечо и свесившуюся до пола левую руку, всё тело ответно начинает ломить.

Пожалуй, что мёртвым Крис выглядел получше недавно ожившего. Привычный мне во всём аккуратный, с иголочки, Крис составлял разительный контраст с собой сегодняшним. От шрамов не осталось и следа, но, судя по неровной щетине, сомнительно, что он вообще удосужился хоть раз заглянуть в зеркало в последнее время... кстати, сколько прошло времени?

Очнувшиеся чувства откликаются во мне так сладко, что почти больно. Гляжу на него с замирающим изумлением, будучи не в силах постичь всю необъятность сбывшегося чуда. Да и нужно ли? Разве это не одна из вещей, которым следует оставаться за пределами постижимого? В конце концов, разве понять - это главное?

Сама себя не слышу, когда зову:

- Крис...

Инстинкты срабатывают прежде всего. Поначалу он, как и я, не понимает, где находится, но его замешательство длится не больше секунды. Оглядывается, будто с нами должен быть кто-то ещё, но этого человека нет поблизости, и Кристиан решается.

В следующее мгновение он оказывается рядом, напряжённо вглядываясь в моё лицо, словно на нём уже написаны ответы на терзающий его вопрос.

- Виллоу... - начинает хрипло и с заминкой продолжает: - Виллоу, ты помнишь меня?

Растерянно моргаю, но ответить удаётся почти весело:

- Тебя сложно забыть, Крис.

Его почти зримо отпускает тревога, но он не позволяет едва наметившемуся облегчению взять над собой власть. Крис останавливается в полушаге от меня, смотрит требовательно, с усталым прищуром.

- Раз так, ты в состоянии объяснить причины своего героического бегства. Ход твоих мыслей мне в целом понятен. Но хотелось бы услышать всё в твоём изложении.

Мне до чёртиков хочется обнять его, так, как обнимают дети: крепко-крепко, словно соревнуясь в силе. Обнять и уже никогда не выпускать из рук. И сказать наконец это истасканное, дурацкое, но такое необходимое "я тебя люблю". Но Кристиан с сумрачным вниманием ждёт ответа, и я вновь чувствую себя маленькой девочкой, сотворившей опасную выходку, не укладывающуюся в понимании беспокоившихся о ней взрослых.

Мой взгляд блуждает по окружающей обстановке и останавливается на откупоренной бутылке воды с торчащей из горлышка соломинкой. Крис перехватывает направление взгляда и молча протягивает мне бутылку. Жаль, но его заботливость не избавит меня от необходимости дать ответ. Напившись, усаживаюсь, навалившись на подушку.

Я знаю, что сделала, но по-прежнему чувствую за собой правоту. При том выборе, которым я располагала, я вновь и вновь поступала бы ровно так же. Вот только Кристиан, похоже, полагает, что я вовсе не должна была выбирать. Что ж, быть может, однажды сумею убедить его в обратном. И я прямо смотрю на него.

- Ну же, - непреклонно напоминает Кристиан.

И я честно собираюсь ответить, но вместо уже готовых слов со всей искренностью вырываются совершенно другие, какие-то детские. Может быть, Крису и достаёт выдержки после всего случившегося учинять мне этот допрос, но я-то вовсе не железная. И я протягиваю руку и касаюсь его взъерошенных каштановых волос.

- Ты такой растрёпанный...

Он на мгновение выходит из роли бесчувственного истукана и насмешливо хмыкает.

- Да что ты говоришь, - саркастично проворчал он. - Странно, что не седой. Я весь внимание, Виллоу.

Под испытующим взглядом я просто пожимаю плечами.

Я не связывала ему руки собою и отвела подозрение в нелояльности авторитету Водяного. И в итоге ему всё удалось. За эти два с небольшим месяца, наполненные... Даже представить не берусь, во что ему обошлись эти недели, и всё же... Будущее, о котором мы оба мечтали, получило шанс на воплощение. Это настолько очевидно, что и не требует озвучивания.

Главным мотивом для меня всегда оставалось это.

- Я хотела, чтобы ты жил.

И тогда Крис взорвался.

- Чтобы я жил? И как бы я жил, потеряв тебя? Потеряв... вас обоих?

Я уже открыла рот, чтобы ответить на его обвинение, и поэтому осталось только закрыть его, потому что никаких связных мыслей и тем более фраз не остаётся.

- Откуда ты?.. - выдыхаю в абсолютной растерянности.

С полминуты Крис молча смотрит с тем же замкнутым выражением и до меня наконец доходит, что за его ставящей в тупик отчуждённостью скрывается не злость на моё ослушание, а едва контролируемый страх, почти отчаяние.

Крис со вздохом уронил лицо в ладони. Голос его звучит глухо и монотонно сквозь преграду переплетённых пальцев.

- Ты не просыпалась четверо суток. Сто два чёртовых часа. С тобой всё было в порядке, но ты просто не приходила в сознание. Милен сделала все возможные анализы. - Кристиан поднял голову, обеими руками взъерошив и без того пребывающие в беспорядке волосы. Продолжил с неидентифицируемым выражением: - И сообщила мне важную новость. - Я продолжала потерянно молчать, и Крис заключил, прожигая меня взглядом: - Надеюсь, ты этого хотела.

Откровенно говоря, я не знала, чего я хотела. Тогда, два месяца назад, я была уверена, что прощаюсь с ним. Я не думала о том, во что наша страсть может воплотиться в будущем. Я была абсолютно уверена, что от моего будущего почти ничего не осталось.

И я неловко возвращаю ему его вопрос:

- А ты?

- А что я? - иронично откликается Кристиан. - Мне не восемнадцать. Уверен, что сумею позаботиться о вас обоих.

- Ну, знаешь... - возмутилась я и выдохнула: - Крис, это правда?

Он сумрачно молчал, скрестив руки на груди.

- Крис?..

- Если то обстоятельство, что ради тебя я самым что ни на есть натуральным образом отдал Богу душу, раз и навсегда не убедило в серьёзности моих намерений... Почему я должен полагать, что слова справятся с этим лучше?

Мы уставились друг на друга с серьёзными до крайности минами.

Конечно, первой не выдержала я. Меньше чем через минуту уголки губ задрожали, губы запрыгали, и я прыснула снимающим напряжение смехом.

Крис поглядел на меня ещё некоторое время и расхохотался сам, избавляясь от маски строгости.

Колёсико кушетки предупреждающе заскрипело. Крис уселся рядом, заключая в бережные объятия.

- Мало мне заботы, - проворчал, целуя в макушку. - Целый чёртов город, ещё и ты в придачу.

Я благоразумно промолчала. А то ещё станется с него после всего пережитого пристегнуть меня к себе на оставшиеся семь месяцев, чтоб чего ещё не учудила. Исключительно ради собственного душевного спокойствия.

- С ума меня сведёшь, - прошептал тихо, и это откликнулись волнами блаженного тепла.

- Знаю, знаю... Вообще-то ты хотел, чтобы я была счастливой.

- Дай подумать... С тех пор ничего не изменилось.

- Вот какая незадача... - Я провела пальцами по колючей щеке, поймала его вопросительный взгляд и улыбнулась. - Ведь оказывается, что счастливой я могу быть только с тобой.

- Да, действительно серьёзная проблема, - будто бы задумчиво протянул Кристиан, но глаза его смеялись. - Мне встать на колено или и так сойдёт?

Я беспечно махнула рукой.

- Сойдёт!

Когда к нам зашли Милен с близнецами, ожидавшими застать траурную картину, мы целовались на дребезжащей кушетке, как дорвавшиеся до сладкого подростки.

Закрываю толстую тетрадь и с наслаждением потягиваюсь, откинувшись на спинку стула. Так много пережито, так много исписано страниц...

Теперь над Эсперансой всегда красивое небо, не затянутое пыльной завесой. Ярко-синего цвета, как ему и д`олжно быть. Люди забыли о том, что у воды может быть другая степень фильтрации помимо высшей. Теперь никто не живёт в Аду и не вспоминает о том, что когда-то они могли увидеть небо, только поднявшись в Чистилище.

Кристиан поднял взгляд от расчётов и улыбнулся, встретившись со мной глазами. Мы женаты уже десять лет, но эта цифра не укладывается нам в головы. Чувства остались прежними, нимало не потеряв в силе с тех безумных дней, когда мы оба ходили по краю. Мы прошли сквозь страх, предательство и опасности, и вот теперь неплохо справляемся с экзаменом размеренной повседневности. Из людской памяти почти изгладилось, что его когда-то называли Ублюдком и он носил несколько масок. Водяным теперь разве что стращают непослушных детишек, когда те чересчур расшалятся. Изменилось многое, и мне хочется надеяться, в лучшую сторону. Разумеется, ещё предстоит сделать немало... да что там - объём работы таков, что пасует воображение. Но мы ещё молоды, в Эсперансе хватает трудолюбивых рук и ясных умов. Рождаются и вырастают дети, а значит, в Эсперансе живёт надежда.