Город имени меня

11

В глазах двоится, сердце колотится у горла, широкая лестница, освещенная неверным светом уличного фонаря, качается и плывет. Я высказала Юре далеко не все, что накопилось и тянуло за душу, но он точно услышал.

Он... услышал, и теперь мы как минимум не враги.

Неловко перепрыгивая ступеньки, на ватных ногах спешу на второй этаж. Огромный детина в футболке с изображением самореза на сей раз без вопросов отступает с дороги, и я оказываюсь в искаженной реальности флэта — в окружении множества красивых и ярко одетых людей, веселых улыбок, громких голосов и музыки, орущей из колонок.

Концерт еще не начался, у барной стойки наблюдается скопление гостей, среди них напропалую звездит хозяйка, и ее блондинистые букли озорно пружинят в такт смеху и развязным движениям. Как по наитию, она оборачивается, замечает меня, и густо подведенные глаза вспыхивают хищным интересом, а черные губы разъезжаются в милой улыбке.

Прищуриваюсь, закусываю изнутри щеку и дивлюсь очевидному, но возмутительному факту: эта сводня специально отправила на помощь именно Юру.

"Вот черт!.."

Она могла преспокойненько прыгнуть в машину и в считанные минуты добраться до секонда, уболтать или подкупить красномордого орка и вытащить меня из передряги. Когда у Светы есть цель, не существует никаких препятствий.

Вместо этого она закатила истерику и сбила с толку самого Юру — холодного темного эльфа, держащего чувства на коротком поводке.

Впрочем... не такой уж он и холодный. По коже до сих пор ползут мурашки, в венах кипит адреналин, набекрень съезжает крыша.

Я ни с кем не готова обсуждать наше обоюдоострое, чересчур нервное общение и, поняв, что Света решительно направляется именно ко мне, усиленно расталкиваю локтями выросших на дороге людей и запираюсь в туалете.

Включаю воду, прислоняюсь к шершавой плитке и пытаюсь дышать.

Итак...

Я страшно опозорилась перед Юрой.

Он вытащил меня из безвыходной ситуации.

В его словах были раздражение, злость, сочувствие — все что угодно, но только не ледяное презрение...

Ума не приложу, что со мной — внутри будто одновременно разладились все системы. Я и рада бы прийти в себя, стать прежней — рассудительной, спокойной и гордой, но не могу. Как и не могу решить, прикрыть слишком глубокое декольте олимпийкой, или снять ее, расправить плечи и вернуться в зал.

Хочу ли я, чтобы Юра ощупал меня пристальным осязаемым взглядом, или больше его не вынесу?..

Легонько, но ощутимо бьюсь затылком о кафель, однако наваждение не проходит. Жизнь — дрянь.

При помощи наглости, здоровой злости и верного лезвия я справлялась со всеми брошенными ею вызовами, но едва ли справляюсь сейчас. Потому что... хочу. Очень хочу, чтобы Юра вечно смотрел на меня так.

Хочу сидеть в темноте, чувствовать парфюм с ароматом морозного утра и сходить с ума. Хочу стать его тенью... До отчаяния, до боли под ребрами, до бессильно сжатых кулаков, до едких слез хочу быть с ним рядом.

Решительно стягиваю познавшие огонь и воду штаны и олимпос и прячу в рюкзак. Выпячиваю грудь и, не обращая внимания на чьи-то тщетные попытки вломиться, долго верчусь перед зеркалом.

Пусть не без потерь для репутации, пройдя через невероятный стыд и ужас я заполучила что хотела — внимание Юры. А сейчас облачена в платье, которое он мне... купил.

Глаза лихорадочно сияют, щеки горят, под бархатным чокером на шее бьется жилка, темные волосы волнами рассыпались по плечам.

Что-то неуловимо изменилось, и я себя не узнаю: девушка в заляпанном отражении слишком взрослая. И слишком красивая, чтобы быть мною...

«...Интересно, Юра что-то незаметно подсыпал в стаканчик с кофе, или его дьявольское обаяние напрочь лишило меня мозга?..»

Стук снаружи становится более требовательным, сквозь шум прорывается низкий голос Светы:

— Кир, ты жива? Котенок, я тебя заждалась... Жажду подробностей.

Вздыхаю, вешаю на плечо рюкзак и распахиваю дверь. Света тут же берет меня в оборот — приобнимает и, лавируя между разгоряченными ожиданием и спиртным фанатами "Саморезов", ведет к дальнему окну.

Верчу головой в надежде увидеть Юру, но по пути ловлю цепкий взгляд Ярика, стоящего на сцене в окружении незнакомых парней и девчонок, и опускаю очи долу. Изрядно запыхавшаяся Элина нагоняет нас, нависает надо мной и нервно заправляет за уши голубые пряди:

— Что случилось, Кир? Реально попалась с украденным? Ты в норме? Надеюсь, тебе ничего не сделали?

— В норме... — Киваю. В очередной раз одолевает приступ невыносимого стыда, и я тереблю подвеску-каплю на дурацком, вызывающем чокере. Если при следующем рождении смогу выбирать родню, в старшие сестры обязательно выберу эту девушку с прозрачными, запредельно грустными глазами... Щеки заливает краска.

Вкратце рассказываю о произошедшем в секонд-хэнде, умолчав лишь о причинах, погнавших меня в тот злосчастный магазин. Тем более, они не являются оправданием. Еще один подобный проступок, и в дно, которого я почти достигла, постучится гребаный ад...

— Кир, мое предложение в силе! Если настолько нуждаешься в деньгах, приходи завтра к нам. Организуем движ. Заодно увидишь, чем мы с Яриком живем... — Элина не наезжает, не выносит мозг — наоборот, протягивает руку помощи, и я рассыпаюсь на клятвы:

— Это было в последний раз. Обещаю. Дернул черт. Так хотелось быть кра... — Но тут же осекаюсь. Жаловаться не в моем характере.

Света сонно улыбается, щурится, будто все идет по какому-то ведомому только ей плану, и вкрадчиво выдает:

— А меня интересует другое...

Быстро извиняюсь перед Элиной, оттаскиваю Свету в сторонку, и та едва удерживается на высоченных каблуках. Я бы и самодовольную рожу этой ненормальной начистила, если бы чуть меньше уважала.

— Что это вообще было?! Зачем ты напрягла Юру? Ты хоть понимаешь, что я теперь ему деньги должна?!

— В новогоднюю ночь мы забились, что он перестанет материться, или придется платить... — В мутных глазах Светы еще ярче полыхает торжествующий огонь. — Но он постоянно нарушает уговор и задолжал нам гор-раздо больше. Считай, что это милое платье — наш подарок в складчину. В нем ты особенно хор-роша... Между вами что-то было? Да или нет?..

Приступ головной боли сверлит висок. Она точно озабоченная.

— Нет конечно!.. — Рычу, и Света, склонившись над мной, доверительно шепчет на ушко:

— Тогда почему Юрочка влетел сюда совершенно дурной и чуть меня не прибил?..

— А не лучше ли спросить у него?! — выстраиваю глухую оборону, но в солнечном сплетении отчего-то теплеет, и горло подпирает крик ликования.

В зале гаснут почти все лампы, над сценой загораются софиты. Раздается радостный вой, свист и аплодисменты публики, Ярик и ребята, похватав инструменты, заступают на свои посты.

Не добившись грязных подробностей, Света поправляет корсет, оглаживает оборки на пышной груди и отваливает, а я отползаю в полутемную нишу за колонной, взбираюсь на ставший родным подоконник и кладу под спину потрепанный рюкзак.

Воспоминания о сегодняшнем дне потоками грязной воды подбираются к сердцу, вытянув шею, я внимательно наблюдаю за музыкантами и тяжко вздыхаю.

Грохот барабанов и рев гитар перекрывают все другие звуки, а потом Ярик, превратившийся в ослепительно красивую, недосягаемую суперзвезду, подходит к стойке и берется за микрофон. В такого Ярика – внешне сдержанного, но генерирующего запредельно мощную энергию — можно влюбиться, сразу и намертво. Поддаюсь искушению и живо представляю, как Ярик-со-сцены ведет меня за руку к свету и счастью... Но надуманная влюбленность тут же сходит на нет под напором его братских флюидов. То, что я вижу — сценический образ, а на самом деле он другой.

Спокойный, как море, надежный, как стены... Он добрый. И если в следующем воплощении мне все же позволят сделать выбор, я уже знаю, кто будет моим старшим братом.

Впервые вслушиваюсь в слова песни Ярика и меня накрывает невыносимое дежавю — в ней многое перекликается с моей никчемной жизнью. Истории, которые он проживает на сцене – ужасающие в своей откровенности, спетые и сыгранные на оголенном нерве — выворачивают наизнанку и обжигают души, но наполняют их любовью, верой и надеждой.

Масштаб его дара не для флэта и узкого круга друзей — он нужен многим людям и реально способен их спасти.

...Папа, личинки на плесени, красная рожа охранника, волшебные глаза Юры... Мне тоже больно и сложно, но, несмотря на испытания, я никогда не сломаюсь. Переверну мир, перекрою его под себя или приму поражение, но счастливой куклой не притворюсь.

Безучастно оглядываю сказочное место, куда меня вынесли превратности судьбы, и сердце пронзает острая иголка.

Слившись с тенью колонны, в двух шагах слева стоит Юра — тренч застегнут под горло, руки скрещены на груди. Как обычно, он держит все под контролем, но, присмотревшись, я замечаю в выражении его красивого лица нечто иное – обреченное, пугающее и фатальное. Он как будто принимает решение, способное его уничтожить, и мне всеми фибрами души хочется его остановить...

Еще в день нашего не слишком удачного знакомства я уловила, что он не вывозит, хотя изо всех сил старается держать марку.

И не справляется даже с глупой наглой девахой вроде меня...

Если его жестоко предали, значит, когда-то он сильно любил. Он умел любить — искренне и самоотверженно. Шальная мысль воодушевляет и одновременно отравляет кровь.

Мне тоже нужна от него взаимность. Позарез нужна его любовь...

Словно в насмешку над моими мечтами, к Юре подваливают две размалеванные пьяные девахи и настойчиво лезут целоваться. Хохочут, извиваются, делают непристойные предложения, от которых возникает желание проблеваться, но Юра, включив улыбочку, игриво обхватывает их за талии и ведет к выходу.

От досады немеет тело. Они явно красивее. Успешнее, взрослее, богаче.

Будет сложно конкурировать с такими. Да мне же вообще ничего не светит...

Юра галантно открывает перед девахами дверь и с легким поклоном выпроваживает на лестницу:

— Ледиз... Пора на воздух! — сменив выражение лица на крайне недовольное и надменное, он что-то быстро говорит здоровенному секьюрити и легкой походкой возвращается к бару.

Перегнувшись через стойку, достает бутылку вина, ловко уводит у бармена штопор и, тряхнув головой, скрывается в толпе.

Всхлипываю от облегчения, проморгавшись, справляюсь с залепившими зрение черными мушками и, на ходу набрасывая олимпос, бегу следом.

Юры уже нигде нет, только в темном закутке у запертой спальни Светы трухлявой рамой хлопает незакрытое окно — утром из любопытства я заглядывала в него и знаю, что внизу, в метре, чернеет заросшая мхом и потрескавшаяся от времени крыша универмага. Не раздумывая, взбираюсь на подоконник и, сгруппировавшись, почти бесшумно приземляюсь на мягкий рубероид.

Холодный влажный воздух сквозь сетку колготок обволакивает ноги и колокольчиком раздувает подол.

Рев концерта стихает, из приглушенного звона проступают звуки ночной улицы — урчание моторов, загадочный шорох листьев в кронах тополей, эхо собачьего лая. Ржавая вывеска "Галантерея" скрипит под порывами ветра, деревья грозят небесам крючковатыми пальцами. Здесь никого нет, но по кирпичной стене вверх убегает хлипкая пожарная лесенка.

Смело хватаюсь за холодные перекладины, перемахиваю через бетонное ограждение, заработав на ребрах пару досадных болезненных синяков, оказываюсь на крыше дома. Отряхиваю ладони, поправляю платье и... отчетливо различаю на фоне темно-синего неба черный стройный силуэт Юры.

Он невыносимо прекрасен, на миг кажется, что он вот-вот раскинет крылья, сделает шаг и улетит к своим собратьям-ангелам. От томления в груди хочется разреветься.

Но под подошвой предательски шуршит камешек, очарование момента рушится, Юра оборачивается и без всякого энтузиазма произносит:

— Что ты тут делаешь?

Глаза постепенно привыкают к темноте, и я обнаруживаю, что на крыше вполне светло — вездесущий фонарь искажает цвета, но четче прорисовывает очертания и светотени.

— Ты так внезапно ушел... Все нормально?

— Конечно... Если это все, не смею задерживать. — Юра пожимает плечами и подносит к губам горлышко бутылки.

Он не в восторге от моего появления — иначе и быть не могло, но я не могу уйти просто так.

— Я еще не за все извинилась! — Импровизирую на ходу и, кажется, вызываю в нем интерес – по крайне мере, он снова поднимает глаза и ждет продолжения. — В общем... Это мы сожрали твои пончики. Мне жаль.

Уложив в голове идиотское признание, Юра меняет гнев на милость, и я слышу то, что никак не ожидала услышать – его тихий смех.

— Невелика беда...

— Любишь крыши? — не унимаюсь я, и, чтобы не прервать хрупкий диалог, возникший между нами, воодушевленно пускаюсь в рассуждения: — Я обожаю сидеть на них. Смотреть на дома, думать о людях внизу, примерять на себя чужие жизни... Наверное, я не наигралась в куклы, поэтому в такие минуты представляю, что кто-то подарил мне целый город... город имени меня... И в нем все мои желания безоговорочно исполняются.

Придерживая подол, опускаюсь на принесенную кем-то из друзей Светы садовую скамейку и смотрю на горизонт — Историческая часть находится на возвышении, так что эта точка пространства соответствует десятому этажу в каком-нибудь спальном районе и открывает удивительный вид на майскую ночь.

Мама, моя навечно молодая мама выдумывала яркие, увлекательные, и оттого невыносимо грустные сказки — одну из них я только что поведала Юре. Правда, у принцессы, владеющей городом в ее бреднях, имелся влюбленный принц, который отводил все невзгоды и беды...

Юра молча пьет, а мне становится мучительно неловко.

Пялюсь на свои дрожащие руки, сцепляю их замком. После двух лет интенсивной носки левый рукав олимпоса окончательно протерся, поползла строчка...

Нащупав в манжете верное лезвие, заношу его над коварной ниткой, но тут же ловлю нехилый удар по плечу, а лезвие, блеснув на прощание голубой звездочкой, с нежным звоном приземляется у носка кеда.

— Ты что творишь? — Рявкает Юра, изрядно меня напугав, и я вскидываюсь:

— Ты охренел, придурок??? Нитку отрезаю!

В его глазах мелькает что-то странное — недоумение, переосмысление и... шок.

— Извини... Я неправильно понял. Зачем оно тебе?

— Нитки отрезать...

Наклоняюсь, поднимаю пострадавшее без вины лезвие, возвращаю на место и вдруг понимаю, что Юра тихонько садится рядом. Близко.

Ближе, чем в машине.

Непозволительно близко для постороннего...

Плечом чувствую его тепло и поджимаю пальцы ног.

— Ты спросила, какая мне разница... — он снова глотает вино и откидывается на обшарпанную спинку. То же проделываю и я, чтобы видеть его профиль. В голове гудит... — Так вот, объясняю. Говорю просто как старший. Если ты чего-то очень хочешь — над этим придется работать. В поте лица пахать. Идти на жертвы. Преодолевать. И тогда обладание покажется раем... Нужны деньги — воспользуйся предложением Эльки. Завязывай с воровством, иначе мечты не исполнятся. Не будет никакого города имени тебя.

Майская ночь, звезды в небе и искренняя забота в исполнении Юры выбивают последний предохранитель. Я задыхаюсь от чистого, огромного, звенящего восторга, и... с губ слетает обжигающее признание:

— Я стащила вещи, потому что хотела тебе понравиться... — Мучительно краснею, столь же мучительно надеюсь, что в искаженной светом фонаря реальности не видно румянца, и быстро шепчу: — Ты сказал, что принимаешь в компанию только красивых людей...

Юра отмирает, качает головой и поудобнее перехватывает вино:

— Камо-о-он, я просто хотел от тебя отделаться, но в итоге чуть не стал врагом народа. Если так нравятся ребята — тусуйся с ними. Вперед...

— Ты. Мне нравишься ты! — Чтобы не потерять сознание от ужаса и стыда, я почти ору; Юра дергается, проводит ладонью по роскошным волосам и тихо матерится.

— Разве можно говорить такое едва знакомому чуваку? Ты меня не знаешь. Не имеешь представления о моей жизни. С подачи Оула мы теперь несем за тебя ответственность. Я несу. Так что... потрудись, чтобы я больше этого не слышал.

Упрямо киваю и умудряюсь улыбнуться. Признание не выбило у него слезу умиления, однако и присущей ему спеси больше не наблюдается. Наверняка он миллионы раз технично отшивал девушек, но со мной говорит по душам. Он поплыл. Гребаные кочерыжки, он только что сболтнул про какую-то ответственность...

— Почему нет? — Меня несет, но я не могу так просто смириться с отказом и наконец захлопнуть рот. — Ты вообще никогда, ни при каких условиях не увидишь во мне девчонку?

— Кир. Слушай, — сокрушенно вздыхает Юра. — Если я увижу в тебе девчонку, меня... посадят.

Вцепившись в край скамейки, судорожно обдумываю его слова. Они могли бы смертельно обидеть, но вселяют осторожный оптимизм — что же еще остается, когда в открытую предлагаешь любовь, а в ответ получаешь поучительную речь о добре и зле.

— Вообще-то... этот недостаток со временем пройдет. Мне скоро исполнится восемнадцать.

Юра прикладывается к бутылке, лезет в карман с явным намерением закурить, но тему, как ни странно, не меняет:

— Окей. И что там дальше, в твоей сказочке?

— В смысле? — кажется, он нажрался своего изысканного пойла и стал тупым. Или же это я неисправимо тупа и не понимаю, что именно он хочет услышать.

Но отступать некуда — или я добьюсь от него хотя бы намека на возможную взаимность и уйду с этой крыши победительницей, или, признав полнейшее поражение, перестану бороться и когда-нибудь точно сопьюсь, как лишившийся всех надежд папаша.

— Я буду помогать и во всем поддерживать. Доверять тебе. Понимать и слышать. Я никогда тебя не брошу. Никогда не предам. А когда ты убедишься, что я — та, кто тебе нужен, мы разделим напополам горе и радости. Навсегда. Создадим семью...

Накатывает истерика, рыдания перекрывают кислород. Как же хочется, чтобы слова, улетевшие в эфир, стали явью! Как же хочется, чтобы он понял...

Юра смотрит сквозь меня, но сканирует душу – я никак не могу разгадать эту сверхспособность. Дышу ртом и вдруг понимаю, что его идеальные губы полураскрыты и хватают воздух в том же ритме... Если когда-нибудь он меня поцелует, останусь ли я живой?..

На его лице проступает растерянность, болезненное сомнение, испуг, и взмах длинных ресниц сводит на нет волшебство момента.

— То есть ты собираешься, забив на здравый смысл, слепо мне доверять и во всем поддерживать? Реально думаешь, что штамп в паспорте обезопасит от подножки? Да тебе еще расти и расти, сопля... — криво усмехается Юра, но я не сдаюсь и твердо стою на своем:

— Откуда такая категоричность? Много грустных книг прочитал? Или городишь чушь, потому что корона вот-вот слетит?

— Да был я женат... — Перебивает он, и все мои складные доводы вдруг рассыпаются в пыль. В первое мгновение кажется, что короткая, бьющая наотмашь фраза всего лишь послышалась, а потом в уши вползает звенящая тишина.

— Целый гребаный год мы были семьей, но в итоге никто не оценил моих жертв. И мне... тоже нахрен не нужны ничьи жертвы. Прости.

Юра глотает вино, затягивается электронной сигаретой, пристально рассматривает дрожащие огоньки далеких спальных районов, и между нами бесшумно и неотвратимо разверзается та самая пропасть, о которой я так опрометчиво поспешила забыть.

Он слишком взрослый, сломанный, уставший. Его проблемы в другой, недосягаемой плоскости. И я никогда не стану для него кем-то нужным и важным...