Город имени меня

17

Бормотание, пьяные вопли и хохот за стенкой стихают, из прихожей доносятся звуки смачных поцелуев, слова прощания и гул уехавшего лифта, а потом в квартире повисает безмолвие.

Лежу, вытянувшись по струнке, шелк простыней приятно холодит голые ноги, но я боюсь пошевелиться, и по телу проходит легкая судорога.

А что если Юра войдет и завалится рядом? Как я должна буду отреагировать?

Мучительно вслушиваюсь в тишину, и она распадается на шорох ведомой сквозняком шторы и мерное электрическое гудение — кажется, его издают те самые дьявольские лампы на шпиле, похожем на око Саурона.

Но шаги растворяются в глубине квартиры, и я с величайшим облегчением выдыхаю: Юра не станет творить глупости. На сегодня их и так предостаточно.

Осторожно поворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к груди.

Несмотря на заверения, что комплект постельного белья заменен, от подушки чуть слышно пахнет Юрой — смесь из ароматов чистоты, мяты, холодного парфюма и вишневого вейпа туманит мозг.

Как же я попала...

И что буду делать, если с утра он проспится, придет в себя и велит уходить?

Мысли снова уносятся домой — в двухкомнатный, вечно воняющий сигаретами, беспросветностью и лекарствами ад. "Сектор газа " орет из динамиков, липкая ладонь Кубика шарит и шарит по коже, а папе окей, он опускает бегающие мутные глаза и с блаженством присасывается к стакану.

— Чертов слабак! — шиплю в подушку. — Чертов предатель!..

Не стану ему звонить, даже если небо упадет на землю. Не поддамся на его уговоры и не ринусь помогать, даже если он, протрезвев, наконец вспомнит обо мне и начнет умолять.

Сейчас я здесь, в квартире Юры, в его футболке, в его кровати, и сами стены защищают меня от возможных неприятностей. И первый поцелуй — самый лучший подарок на день рождения — случился именно с ним, значит, упырь с гнилыми зубами уже ни при каких раскладах не станет первопроходцем.

...Мне снится мама. Теплые руки гладят по голове, теплые губы целуют в лоб. Кожа, локоны и белое платье нестерпимо ярко светятся в лучах августовского солнца: сколько ни всматриваюсь, не могу разглядеть за сиянием ее лица.

Вздрагиваю, просыпаюсь, и реальность тут же догоняет и действует мощнее отрезвляющей оплеухи: я в кровати ледяного принца, и теплый солнечный блик, пробившись сквозь полосу не до конца задернутых штор, игриво касается моей щеки.

Приподнимаюсь на локтях, но встать не могу: слишком ошеломительные воспоминания проносятся в голове. Кусаю опухшие губы и заливаюсь краской: Юра со мной не церемонился. Теперь я знаю, какой ураган чувств он скрывает под маской холодной отстраненности, и точно испарюсь от одного взгляда волшебных зеленых глаз.

Лучшее, что я могу предпринять — перешагнуть через стыд и собственную никчемность, написать Элине и снова попросить помощи. Я не дура, уже сопоставила два и два: Ярик и его банда собираются в организованный Юрой тур, им не до меня, но еще можно успеть доехать до старого района, обрисовать ситуацию и стрельнуть у Элины ключи от хаты.

Я ничего не присвою, проявлю деликатность, не влезу в шкаф. Буду содержать жилище в чистоте все время их отсутствия. Я даже могу сидеть без света и мыться холодной водой, только бы над головой была крыша и возможность спокойно спать по ночам.

Вылезаю из уютных объятий шелка кофейного цвета и прогуливаюсь по мягкому ковровому покрытию. Ступни утопают в ворсе, на статуэтках и футлярах коллекционных дисков блестит солнце, Ярик и ребята загадочно улыбаются с плакатов, будто заверяя, что все когда-нибудь будет хорошо.

Раздвигаю плотные шторы, и дневной свет заливает все пространство. За высоким сводчатым окном раскинулся город: утопающие в зелени крыши, серые змеи дорог, паутины проводов. Выше только небо, и я никогда еще не была к нему настолько близко.

Сказочный город моего имени мог бы выглядеть именно так, и я жадно всматриваюсь в каждую деталь невозможного, невыносимо прекрасного пейзажа и навсегда запоминаю редкий момент восторга и ничем не замутненного счастья.

Мой рюкзак сиротливо притулился у прикроватной тумбочки — не помню, чтобы в суматохе брала его с собой. Если нет, значит, пожитки занес мне Юра.

От предположения, что он заглядывал сюда ночью и смотрел на меня спящую, кружится голова...

"Так, Кира. Сказке конец! Вали отсюда, если надеешься застать Элину и Ярика дома!"

Прислушиваюсь к жизни извне и улавливаю шум воды: Юра в душе. Сама судьба дает мне шанс сбежать незамеченной и больше никогда не попадаться ему на глаза.

Но мелодичная трель неизвестного происхождения нарушает идиллию позднего летнего утра, и я вздрагиваю. Вслед за первой раздается вторая и третья трель, но, кажется, Юра их не слышит.

Тихонько выглядываю в прихожую и на цыпочках иду на поиски источника звука. На стене, чуть выше кнопки лифта, замечаю устройство с небольшим экраном — ничего подобного я раньше не видела, но все же могу распознать в пищащей штуковине видеодомофон. Может, ненормальная Света осознала всю мерзость своего поступка и вернулась, чтобы избавить меня от мучений?

Нажимаю на кнопку, и в нем, вместо вчерашнего доброжелательного консьержа, возникает круглолицая смущенная девушка.

— Доброе утро! Э-э... к вам мама. Впустить? — вежливо спрашивает она, и сердце ухает в желудок. От дурного волнения потеют ладони. Объяснить, в качестве кого я здесь обретаюсь, будет ох как сложно, но слово «мама» действует на меня магически. Тем более это мама Юры!..

— Конечно! — Я тоже смущаюсь, ибо никто и никогда не говорил со мной в таком почтительном тоне. Опрометью бегу в комнату, стягиваю уютную футболку и влезаю в любимое платье. Одергиваю подол, приглаживаю пальцами взъерошенные патлы. Непростительно долго туплю, но, определив верное направление, спешу в столовую — она поражает размерами и обилием стекла, пластика и навороченной встроенной техники. Именно здесь... вчера... я и он...

Справляюсь с латунным краном и, плеснув холодной водой в разгоряченное лицо, прихожу в себя.

Нежно звякнув, открывается лифт, и в квартиру входит высокая полноватая женщина. Она довольно молода и хорошо одета, но, вместо того, чтобы продемонстрировать чудеса воспитания и поздороваться, я, раскрыв рот, выискиваю в ее облике черты Юры и таю от накрывшего меня пиетета.

Мама... Его мама. Он не свалился с Луны, он обычный, и передо мной шаг за шагом открываются тайны его прошлого и настоящего.

Дверь ванной распахивается, Юра, одетый в драные джинсы и черную футболку, ожесточенно вытирает мокрые волосы, по предплечьям, обвитым татуировками и рельефом вен, стекают капли воды. Убирает полотенце, комкает его в кулаке и застывает как вкопанный, будто увидел призрака.

Гостья тоже явно переигрывает — смотрит на него с невысказанной болью, отчаянием и мольбой, в покрасневших глазах блестят слезы.

Юра отмирает первым и, состряпав скучающую рожу, надменно кивает:

— Привет. Раз так, проходи. — Его мама принимает приглашение, нерешительно следует в столовую и, быстро оглядевшись, опускается на стул. — Как я понял, там опять новый консьерж? — Юра садится напротив и, скрестив на груди руки, откидывается на металлическую спинку.

— Да. Она пока не знает про твои указания.

— Круто... — вздыхает он. — И? Что дальше?

— Юрочка, давай не будем ругаться. С днем рождения! — Я подвисаю и едва не бормочу слова благодарности, но вовремя понимаю, что поздравление обращено не мне, а женщина, сдерживая рыдания, сдавленно продолжает: — Как летят годы!.. Уже двадцать четыре...

— Мам, камон, зачем пришла? Угостить тебя нечем! — Юра брезгливо морщится, барабанит черными ногтями по столу, но пальцы другой руки нервно подрагивают. Что-то явно не так.

Он отключил телефон, чтобы многочисленные фанаты, приятели и прихлебатели не донимали звонками, но почему он так странно реагирует на собственную мать?

Спохватываюсь и делаю вид, что в курсе его днюхи. Незаметно линяю из столовой, лавирую по закоулкам темной прихожей, нахожу знакомый холодильник и с облегчением обнаруживаю на нижней полке свой торт.

«Вот и настало твое время...» — притворяю ногой дверцу, торжественно вношу прозрачную коробку с бантом и водружаю на стол. Юра косится на меня так, будто я только что явила истинное чудо.

— С днем рождения! — быстро шепчу, и он подбирает отвисшую челюсть. — Погодите, я сейчас!..

Считав мой замысел, Юра щелкает кнопкой на чайнике, а я, замерев, судорожно соображаю, что можно приготовить из имеющегося скудного запаса продуктов. Если бы я достоверно не знала, что хозяин этих хором — человек, была бы уверена, что он вампир: сторонится людей, боится света и питается кровью.

Но мягка теплая ладонь ловит мою руку.

— Не суетись, девочка. Понимаю, вы меня не ждали... Что-за барышня, сынок? Представишь? — устало улыбается мама Юры, и тот буднично отзывается:

— Это моя девушка.

Давлюсь и жутко кашляю, брякаюсь на заботливо отодвинутый им стул, и Юра по-свойски похлопывает меня по спине. Я не могу дышать, моргаю сквозь проступившие слезы, но читаю по губам: «Подыграй».

От воспоминаний, что он делал со мной этими губами, тут же бросает в жар.

Изгоняю наваждение, смущенно поглядываю на гостью, переданным Юрой ножом отрезаю внушительный кусок торта и заботливо укладываю в материализовавшуюся перед ее носом тарелку.

— Вот. Угощайтесь, пожалуйста!

Мама Юры сдержанно благодарит, из вежливости пробует угощение, и темные брови в изумлении взлетают вверх.

— Это ты сама испекла?

— Нет... То есть, да... — Вру, оправдав себя тем, что знаю состав и вполне могу сотворить торт и покруче.

Судя по ее расслабленным плечам и чуть приподнятым уголкам рта, какой-то неведомый экзамен я только что прошла.

— Юра, расскажи о девочке? — она обращается к сыну, но тот включает игнор, изображая, что занят завариванием чая, и пристальное внимание вновь переходит на меня: — Как тебя зовут, детка? Чем занимаешься?

— Кира. Учусь в колледже... Еще год, потом есть мечта поступить в универ.

— Молодец! — я таю от ее улыбки, потому что остро нуждалась в ее одобрении. — А я Маргарита Ивановна.

— Очень приятно! — признаюсь от души. У этой женщины сложный характер: она прямолинейна, зато никогда не станет лукавить и вредить исподтишка. Больно приложит, но искренне пожалеет. И заслужить ее расположения действительно дорогого стоит.

Юра разливает чай и, словно каменное изваяние, зависает над столом.

— Юра, ты изменился. Такой взрослый! — она восхищенно смотрит снизу вверх и перенимает у него чашку. Точно такую же он галантно ставит передо мной, садится и снова откидывается на спинку стула.

— Рад, что ты это поняла. Лучше поздно, чем никогда...

— И Кира мне нравится! — мать не обращает внимания на его язвительную реплику. — Когда она ответила консьержке, я на минуту подумала, что ты сошелся с той ведьмой. Аж плохо стало!

— Мама, умоляю тебя: не надо! — Рявкает Юра. Женщина бросает на меня быстрый взгляд и замолкает, быстрый настороженный взгляд я ловлю и от Юры.

Повисает немая сцена, действующие лица, обжигаясь, пьют мятный чай.

— Юр, а... зачем эти татуировки? — Маргарита Ивановна снова не выдерживает. Он скрипит зубами, но не поднимает глаза, на точеных скулах предательски выступают бордовые пятна.

Ни черта не смыслю в развернувшейся драме, понимаю только, что являюсь тут лишней, и ничего полезного сделать для этих двоих не смогу. Молчу и считаю чаинки, медленно опускающиеся на фарфоровое дно.

Щеки женщины тоже пылают, и она переходит в наступление:

— Ты же не сможешь жить тут долго. Это занятие не будет приносить доход всю жизнь. Когда вернешься домой?

— Никогда, — отрезает он, явно заводясь, но мама перебивает:

— Юра. Ну не считаю я, что ошиблась! Вернись все, я бы и сейчас поступила точно так же. Столько времени прошло! Просто знай: я всегда тебя жду! — у нее трясутся руки, но Юра заправляет за уши густые волосы и как ни в чем не бывало дует на чай:

— Мам, тебе пора.

Она тяжело поднимается и шагает к выходу, и провожать подрываюсь только я.

Мне жаль ее, в груди вскипает злость на этого придурка. Хочется врезать ему, чтобы привести в чувство, наорать или крепко послать.

— Ты хорошая девочка, Кира! — Маргарита Ивановна склоняется надо мной и тихонько шепчет: — Вы давно вместе?

Ненавижу себя за то, что опять приходится врать, но ложь во спасение иногда бывает полезной.

— С мая... — Отделываюсь полуправдой. Ведь именно с мая мысли о Юре, как наваждение, преследуют меня.

— Не бросай его. Он заслуживает лучшего... — просит его мама напоследок, и я смущенно улыбаюсь. Но, как только лифтовая кабина ныряет вниз, сжимаю кулаки и влетаю в столовую:

— Что это было, твою мать?! Ты и правда бездушный конченный мудак?!

— Зачем ты ее вообще впустила?! Я три года ее не видел, и мог бы не видеть еще столько же! — орет Юра, и у меня щиплет глаза. Но, если распущу нюни, так и не узнаю подробностей и ничем ему и не помогу.

— Почему?!! — ору еще громче, и Юра сбавляет обороты.

— Искренне считаю, что она испортила мне жизнь. Все.

— Почему? — наседаю я, и он цедит сквозь сведенные челюсти:

— Если бы не она, ее непреклонность и дерьмовое отношение к людям, все могло бы быть по-другому.

Опускаюсь на осиротевший стул напротив и подпираю подбородок ладонью. Я бы встряхнула его, задушила в объятиях, если бы только он меня к себе подпустил...

— Юр... — зову. — Сослагательных наклонений у жизни не бывает. Осади, если лезу не в свое дело, но вам нужно помириться. Она... нормальная. У меня есть только отец, и он тупо бухает. Бухает беспробудно, и совсем не переживает за меня. А мама была ужасной: жила фантазиями и страстями, продиктованными поехавшей крышей. Ей было на все наплевать. Но, знаешь, Элина малость покопалась в моей голове, и на своем примере объяснила, что нужно ценить и беречь то, что имеешь. И теперь... я бы простила маме все. Если бы она вдруг ожила и оказалась рядом. Сам понимаешь, этого не случится. А твоя мама рядом. Она... всегда поймет и услышит.

Острый взгляд волшебных глаз на миг прожигает насквозь, а потом Юра опускает голову:

— Кир, пожалуйста. Можешь оставить меня?

С ощущением полнейшей катастрофы падаю на кровать, подползаю к изголовью и притягиваю за лямку рюкзак. Достаю крючок и пакетик с клубками, и, удивляясь, как все еще не провалилась до самого подземного паркинга от лютого стыда, принимаюсь вязать. Но фигурки выходят неуклюжими, откровенно уродливыми, никчемными, как и я сама.

Да, время от времени я воображаю себя знатоком человеческих душ. Но мои пламенные речи не работают: не получилось убедить даже папу, что уж говорить о взрослом парне, о котором я ничего не знаю!

Кажется, я ляпнула лишнего, и он точно меня не простит.

Малиновый закат заглядывает в сводчатые окна, заливая все вокруг тоскливым холодным заревом. За дверью шаркают шаги, после короткого стука Юра врывается в комнату и, на ходу натягивая черное худи, бодро подмигивает:

— Пошли, воздухом подышим? — он проводит ладонью по стене, открывает доселе невидимый бар и достает из его зеркальных недр очередную бутылку. Бросаю вязание, подпрыгиваю и, набросив верный олимпос, спешу в столовую:

— Отличная идея. Я сейчас! — хватаю тарелки с нетронутым тортом и сияющие, явно серебряные вилки, и возвращаюсь. Раскрываю пошире огромную раму и оказываюсь на крыше.

Порывы ветра, гуляющего на высоте, невесть откуда приносят запах далекого моря, ранней осени, вечности и тоски, задирают платье, пронизывают насквозь тонкую ткань одежды.

Под навесом обнаруживаются пластиковый стол, сервированный пустой пепельницей, и пара плетеных дачных кресел — Юра уже занял одно из них и, вцепившись в подлокотники, отрешенно обозревает дали.

Без спроса сажусь на второе, расставляю тарелки, вручаю ему вилку:

— Давай. Несмотря ни на что, торт этого не заслужил.

— Чего: этого? — теперь темный эльф задумчиво рассматривает меня: испытывает на прочность, насылает морок, и я, глупо хихикнув, поясняю нестройный ход мыслей:

— Пропустить сразу два дня рождения и, не выполнив своего главного предназначения, сгинуть в мусорке.

Юра на миг прищуривается, смотрит в глаза и сквозь них проникает в самую душу... А потом его прекрасное лицо озаряет улыбка, от которой даже в лютый мороз расцветают цветы.

— Окей. Давай. Мы сегодня ни черта и не ели! — он поддевает кусочек торта и отправляет в рот — изящно настолько, что щемит сердце. Гребаный аристократ...

Желудок сводит от голода, и я быстро приканчиваю свою порцию. Облизываю зудящие растерзанные губы, под горло застегиваю олимпос, запрокидываю голову и долго-долго вглядываюсь в бездонные розовые небеса с белыми крупинками еле заметных звезд.

Оттуда, с земли, их точно не видно. Их видим только я и он...

— Юра, чтобы ты знал... — глотаю выросший в горле ком и предпринимаю попытку сближения номер сто пятьдесят. — Я не хотела тебя обидеть. Просто невыносимо смотреть на твои мучения. И на тебя! Если ребята не здесь, не с тобой, значит, готовятся к туру. Ярик пошел на это только потому, что ты пообещал начать новую жизнь. Так оставляй все в прошлом и начинай!

Юра откладывает вилку, присасывается к бутылке, отставляет ее на столик и усмехается:

— Они тебе нравится, да?

— Да. Особенно Ярик и Эля. Потому что они открытые, искренние, добрые, отзывчивые. Знают, что такое боль, но смогли ее... подчинить. Живут с ней и чувствуют, но не дают ей определять свою судьбу.

— Согласен, Оул и Элька — уникальные. Гениальные. Чувствительные. Тонкие. Сильные. Обоих не принимал мир, оба пытались наложить на себя руки. А я... слабый, — Юра снова прикладывается к бутылке и, глядя в небеса, признается почти невидимым звездам: — Отец ушел, когда мне было восемь. Живет в том же районе, где мать, ходит на работу теми же путями, но демонстративно не здоровается: мы для него чужие. С матерью давно не общаюсь: веду себя ровно так же, как он, но на то есть причины. Это она рассорила меня с... женой. Поклялась, что вместе мы не будем, и приложила к этому все силы. Три года назад я ее послал, и простить не могу. Постоянно чувствую себя никчемным ничтожеством, бухаю как не в себя, жру антидепрессанты. И я бы хотел со всем покончить, но не имею права подвести тех, кто на мне завязан. Вот так. То ли я слабак, то ли моя боль — не боль...

От закатной тишины и стрекота стрижей, проносящихся далеко внизу, закладывает уши, а в груди зарождается тянущее, уютное, нестерпимое тепло. Ведь то же самое всю жизнь ощущаю и я...

— Неправда. Ты самый сильный из всех! — С жаром заверяю, Юра поправляет волосы и обращает ко мне бледное лицо. — Только благодаря тебе ребята сумели расправить крылья! Только благодаря тебе сбывается их мечта! Ты — причина их счастливой жизни.

Его взгляд стекленеет, и по коже ползет озноб: кажется, я снова влезла на запретную территорию. Спешно меняю тему и тяжко вздыхаю:

— Ненавижу вечер дня рождения. Когда понятно, что ни черта из загаданного не сбылось. Хотя... у меня никогда ни черта и не сбывалось.

Юра глотает вино, сдувает со лба растрепавшуюся от ветра прядь и вдруг выдает:

— Но пока он еще не закончился, и я торжественно дарю тебе... остаток своих желаний. Загадывай все, что хочешь. И... пошли исполнять.