Город имени меня

6

Просыпаюсь в семь ноль-ноль — биологические часы работают без сбоев.

Из огромного незашторенного окна льется нестерпимо яркий свет и раскаленной плазмой стекает по золотистым обоям. Спешить некуда — до второй пары еще столько времени, что можно успеть состариться и умереть в окружении правнуков, но стойкое желание по-английски свалить из этого зазеркалья заставляет поскорее вылезти из-под теплого пледа.

Аккуратно сворачиваю постельные принадлежности, кладу на уголок матраса и, чтобы не потревожить сон Светы, тихонько крадусь в ванную.

Я ни за что бы не ушла, если бы Юра проявил дружелюбие. Если бы он был хоть немножко неидеальным. И если бы нас не разделяли шесть гребаных лет и пропасть в сознании...

С сожалением сбрасываю теплую уютную футболку, но еще долго держу в руках. Как нечто, связывающее меня с этим загадочным парнем. Как последнее вещественное доказательство его существования.

Я твердо решила не возвращаться — чтобы не усугублять странную зависимость и не давать волю мечтам.

Натягиваю просохший шмот, сворачиваю футболку, оставляю на краешке ванны и поспешно выхожу, но тут же налетаю на Свету. В лучах утреннего солнца она совсем не похожа на вампа или развратную диву — обычная девчонка: бледная, взлохмаченная, в мятом пеньюаре и, пожалуй, выглядит гораздо младше своего возраста.

— Привет, котенок. Хочешь? — В ее тонких пальцах подрагивает окутанная паром чашка с кофе, но я отказываюсь — вру, что через час надо быть в шараге.

Вешаю на плечо рюкзак, сердечно благодарю хозяйку за вписку и в последний раз оглядываю залитый желтым светом флэт. Теперь он напоминает комнату фэнтезийного замка с древними посланиями на стенах. Инструменты на сцене загадочно поблескивают в ожидании вечера и момента, когда вновь оживут в умелых руках ребят, в углах паутинами вьются провода.

И все же это был интересный волнующий опыт. Даже жаль, что я больше сюда не вернусь...

— Дер-ржи, котенок... — порывшись в висящей на крючке сумочке, хрипит Света и протягивает мне мятый косарь. Ее конек — заставать непосвященных врасплох и наблюдать за реакцией, и я подвисаю.

Мне позарез нужны деньги, хотя папа внушал, что их лучше не брать у малознакомых людей.

«...Кира, они ко многому обяжут и не принесут ничего, кроме бед...» — звучит в ушах похмельное напутствие, но я, словно завороженная, забираю бумажку, комкаю и прячу в карман. Потому что именно по его вине рискую подохнуть от голода.

— Спасибо...

— Благодари не меня... — Удовлетворенная улыбка застывает на бледном лице. — И... Оставь свой номер-рок... Ярик меня на ремни порежет, если отпущу тебя просто так.

На моей короткой памяти никто, кроме этой измученной девчонки и парня, одолеваемого нервным тиком, не стремился продолжить знакомство со мной, узнать, как в действительности обстоят мои скорбные дела или поддержать. Никто... Чтобы не расклеиться от нахлынувшей благодарности, я прячу руки за растянутыми рукавами и огрызаюсь:

— Может, я что-то неправильно понимаю, но... Что-за нездоровое стремление помогать страждущим? Он псих?

Света шарахается от меня, словно от прокаженной, и, с шумом втягивая воздух, возмущенно шипит:

— Ты неправильно понимаешь абсолютно все. Никому из нас и близко неведомо, какую адскую боль он пережил... Ярик увидел тебя. А людям обычно хватает пары минут общения с ним, чтобы увидеть его и не обвинять ни в чем подобном!

Припоминаю искренние улыбки и деликатные расспросы парня, и давлюсь от невыносимого стыда. Загоняю паранойю подальше в сознание и смиренно диктую комбинацию цифр. Света вбивает их в свой телефон, в кармане тут же оживает и разражается жужжанием мой.

— Вот и славненько. Сохрани. Мало ли...

Кисло улыбаюсь, киваю и вываливаюсь за огромную дверь.

— Подожди... — она ловит меня за рукав. — Приходи сегодня на концерт.

— У меня билета нет... — бурчу под нос и смотрю искоса, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— Моим гостям билета не требуется! — по-кошачьи щурится Света и подмигивает.

Сбегаю по широкой, сияющей бликами лестнице, выхожу во двор и подставляю лицо весеннему ветру. Сегодня тепло, ночной дождь оказался живительным для растений — газоны покрылись изумрудным ковром, в воздухе витают ароматы цветения. А в груди трепещут легкими крыльями бабочки.

Ненавижу это дурацкое состояние выведенных из строя сенсоров... Нахлобучиваю на башку шапочку и ускоряю шаг.

Нужно узнать, что там случилось с Яриком — почему он такой, и что рассмотрел на дне моей черной душонки. И почему... Юра... не может этого разглядеть.

Обида шаркает по сердцу, но холодный мрачный красавец все равно стоит перед глазами, а его простое короткое имя теперь кажется самым прекрасным на свете.

Я трясу головой.

Ныряю в подкативший автобус, сажусь на переднее сиденье и, уложив на колени рюкзак, в поисках ответов лезу в свой старый смартфон.

«Саморезы» — вбиваю в строку Гугла, и тот выдает кучу картинок и статей: «Выступление на фестивале «Небо над крышами», «Сбитый летчик». Презентация второго альбома», «Тур по городам Урала и Сибири», «Конфликт с лейблом», «Расторжение контракта и выплата неустойки», «Сингл получился именно таким, каким должен был быть»...

Растерянно перехожу по ссылкам. На каждом фото — со сцены ли, из студии — я вижу небожителей: ярких, красивых, свободных. Веселую троицу ребят с Яриком в авангарде. На некоторых кадрах рядом с ним улыбается Элина, и ее бездонные глаза лучатся счастьем. Только Юры... нигде нет.

Автобус тормозит, из динамиков раздается название нужной остановки. Прихожу в себя, хватаю рюкзак и с пробуксовкой выскакиваю из загазованного салона.

Рабочий район утопает в благостном покое почти майского утра, мрачные стены шараги с коричневыми оконными рамами окутаны зеленой дымкой тополей и берез. Прошедшие сутки отлетают на задворки памяти, рассеиваются, как несбывшийся сон: вот она — настоящая жизнь. Моя, собственная, персональная реальность — безрадостная, запущенная, грязная. Черные клумбы, обложенные обломками кирпичей, прошлогодняя листва поверх проклюнувшейся травы и ощетинившийся кольями ржавый забор.

Еще слишком рано, заходить внутрь и мозолить глаза вахтерше — весьма вредной и въедливой бабке — никакого желания нет. Зато на погнутом ограждении в гордом одиночестве восседает Геля и, смачно затягиваясь сигаретой, ожидает своих приспешниц. Скрипнув зубами, иду к ней: есть дело.

— О, Шелби, Шелби! — оживляется она и кудахчет как курица.

Для девиц из группы я являюсь кем-то вроде дикой зверюшки — опасной и непредсказуемой, но загнанной в клетку железной дисциплины. В зверюшку можно тыкать палочкой и наблюдать за реакцией, главное — вовремя отдернуть руку и избежать укуса острых клыков.

Ненавижу эту суку, но иногда испытываю солидарность — сродни той, что случается у пассажиров идущего ко дну корабля. В конце концов, всех нас ждет примерно одинаковое дерьмо — квартира в хрущевке, муж-придурок и куча детей...

Когда-нибудь, когда я отброшу понты, смою в толчке лезвие и повзрослею.

— Чем порадуешь? — Геля затягивается и выдыхает дым через ноздри, а я, выдержав театральную паузу, сбрасываю с плеча широкую лямку и достаю на свет божий ворованный кардиган. Ее мутные глаза проясняются, в них вспыхивает хищный огонь. — Вау... Сколько?

— Пять! — отрезаю я.

— Не борзей, Кирюх, четыре! Он легально в секонде восемь стоит...

— Ну тогда иди и покупай за восемь... — комкаю тончайшую шерстяную ткань и запихиваю назад. Геля приходит в ужас, проворно поднимает огромную, обтянутую джинсами пятую точку и, порывшись в кармане, протягивает мне оранжевую бумажку.

Бабло у нее не переводится. Просто потому, что каждое утро она и ее беты трясут дань с перваков и прочих нерешительных личностей.

Перенимаю купюру, покрутив ее в пальцах, удовлетворенно прячу в рюкзак. Передаю многострадальную шмотку и падаю на ржавую загородку — поболтать с ровней, послушать последние сплетни, проветрить мозги и изгнать из них несбыточные мечты.

Однако треп Гели скучен, туп и поистине ужасен — через каких-то десять минут я чувствую удушье, оторопь и страстное желание сбежать. Общаться с ней — все равно что вглядываться в канализационный коллектор, рискуя надышаться ядовитыми испарениями, упасть в него и сдохнуть.

Снова переключаю внимание в телефон. Меня интересует любая инфа о Юре, но интервью охотно раздает Ярик — едва заметно дергаясь, умопомрачительно улыбаясь и провоцируя в моей душе волну тепла.

— О, Кирюх, музлом увлеклась? — мычит Геля, растаптывает резиновой подошвой ни в чем не повинный окурок и, сражая меня мерзким запахом табака, заглядывает в экран. Быстро прикрываю его ладонью, но она, несмотря на отсутствие интеллекта, умудряется уловить суть поискового запроса и озадаченно на меня пялится.

— Ты их знаешь? — отпираться бесполезно, и я решаю воспользоваться моментом.

— Ой, это ж главные звезды города. Не слушаю такое, но в прошлом году ходила с бывшим на их концерт. Вот этот вот мальчик, Оул... — она постукивает обгрызенным ногтем по пластику чехла. — Вообще топ...

Не то чтобы я не ожидала услышать подобное о ребятах — успела пробежаться по многочисленным интервью и увидеть их в деле, — но слова Гели все равно отправляют в легкий нокдаун. Грудная клетка изнутри покрывается инеем — иначе и не скажешь о грусти, сковавшей нутро. Это известие окончательно обрубило все возможности примазаться к ребятам, и я сдуваюсь. Ковыряю заусенцы, разглядываю грязные кеды и, впервые в жизни, задумчиво и спокойно задаю альфа-самке животрепещущий вопрос:

— Почему ты называешь меня Кирюхой? Во мне вовсе ничего от девки нет?

— Просто ты, ну... хикка... — она опасливо сворачивает кардиган и откладывает подальше. — Ты вообще непонятно что. Бесполая. Ни с кем не встречаешься, не дружишь и не тусишь. Вечно на измене, будто ждешь, откуда тебе прилетит. А когда открываешь рот — в общем... я тебя не понимаю... А что, ты влюбилась, Шелби? Да? Да, да, да?

— У тебя бомбер лишний? Или зубы? — огрызаюсь я и, плюнув под ноги, быстро встаю и сваливаю в шарагу. В безотчетном бешенстве от сказанного этой тупой кобылой. И от ее прозорливости, прямолинейности и правоты.

В аудитории настежь распахнуты рамы, пропитанный запахами весны ветерок, прошелестев тетрадными листами, гладит по щеке и без спроса забирается за шиворот.

Направляюсь прямо к кураторше и торжественно вручаю ей деньги:

— Вот, Екатерина Михайловна. Папа очень извинялся. Это моя вина — забыла вовремя передать...

Кураторша забирает их, отсчитывает сдачу и, поджав губы, рисует в ежедневнике жирный крестик напротив моей фамилии. Отныне ей неинтересны условия моего быта, проблемы и злоключения. Временно мы снова не друзья.

Всю пару нам занудно объясняют правила и требования к оформлению дневника и отчета, но я не вникаю в инструктаж — подсчитываю в уме оставшуюся наличку и строю планы выживания.

Если прибавить к ней тысячу Светы и не шиковать, хватит на хлеб, картошку и крупы. На лапшу и несколько банок тушенки.

За окном, окруженная кронами тополей, виднеется крыша моего дома.

Надеюсь, попойка завершена, Кубик свалил, а папа не пропил все средства вчистую.

Я должна его вытащить. Нужно выгнать из кухни уродов, выгрести из-под стола пустые бутылки, починить дверь, выбить в соцслужбе новые костыли и направление в санаторий для ветеранов.

Хватит мечтать, витать в облаках и строить прожекты. Надо просто брать и делать. Ведь папа еще совсем молодой и, несмотря на проблемы с ногой, запросто сможет вернуться к полноценной жизни.

Кураторша стирает с доски закорючки, елейным голоском желает нам отличной практики, но в тоне явственно звучит предостережение: опозоривших шарагу на итоговом экзамене ждет смерть.

Застегнув под горло молнию, цепляю на плечо рюкзак и, не разбирая дороги, бегу в родной подъезд.

Со скоростью звука взлетаю на пятый этаж и мучительно прислушиваюсь к тишине, повисшей за запертой дверью. Вставляю в замочную скважину ключ, надавливаю на фанеру локтем и вваливаюсь в черное нутро прихожей.

Гости разошлись. Квартира встречает меня натужным гудением холодильника, мерным стуком капель из неплотно завернутого крана, вонью отсыревших бычков из заплеванной пепельницы и густым перегаром. К горлу подкатывает тошнота, на глазах выступают слезы.

Не глядя на последствия пирушки, иду прямиком в гостиную, рывком раздвигаю шторы и впускаю солнечный свет.

Бесформенная куча на диване оживает и, откашлявшись, хрипит:

— Кир, ты? Кира, дочь, дай попить...

Наполняю заляпанный стакан водой из предусмотрительно приготовленной с вечера трехлитровой банки и сую в трясущуюся руку.

— Спасибо... Ты где была, Кир?

— У тети Вали... — Сажусь рядом и стягиваю с головы шапку. Папа прекрасно знает, что та самая соседка, благодетельница Валентина Петровна, не оставляла нам ключей, но стандартная отговорка прокатывает и на сей раз.

— Ты это, Кир... — его опухшие красные глаза бегают. — Сегодня опять у нее переночуй. Только сегодня, а потом все будет нормально, ладно?

— Что случилось, пап? — Паника скручивает внутренности. Пытаюсь заглянуть в помятое виноватое лицо отца, но тот старательно отворачивается.

— Вовка опять придет. К-кубик... — он гладит покалеченную ногу, и я взвиваюсь:

— Отдай мне карточку! Не впускай его, пап!!! — По спине пробегает дрожь.

Он просит прощения и клянется, что скоро завяжет. Даже соглашается, что семейный бюджет лучше передать на хранение мне, правда, признается, что на счету ни черта не осталось:

— Кир, я занял. Занял у... Вовки. Не могу его послать, пока все не отдам...

— Сколько? — сердце ухает в желудок, а в ушах раздается противный писк.

— М-много, Кир. Много...

— Зачем?!!

— Ставки на Лигу Европы делал... Денег хотел поднять, да все к хренам просрал... Но, Кир, я устроюсь дворником. Еще три пенсии — и расплачусь по долгам.

— С твоей- то ногой?! Сиди уже, пап!!!

Я молча глотаю слезы. Хочется стукнуть его — наотмашь, больно. Чтобы он наконец пришел в себя.

Вот они, препятствия, предсказанные Светой. Впрочем, сколько их было за мою короткую жизнь?..

Скрываюсь в своей захламленной фигурками и мечтами комнате, задвигаю шпингалет, охаю и хватаюсь за голову. Матерюсь, беззвучно ору, бью кулаками холодные стены, но чересчур быстро выдыхаюсь. Злость, приправленная отчаянием, сходит на нет, остается только застрявшая в горле жалость к себе и к отцу, смирение и прибивающая к полу досада.

Интересно, если бы мама тогда не ушла, как бы сложилась моя жизнь? Наверное, папа был бы в относительном порядке. А она бы каждое утро пекла свои кружевные оладьи и ставила тарелку на ажурную салфеточку. Совсем как в то утро, когда в последний раз проводила меня в детский сад...

С тех пор я на дух не переношу блины.

Затравленно оглядываю комнату. Я не хочу уходить и бросать папашу в беде, но в то же время мечтаю как можно скорее отсюда сбежать — подальше, в другой мир, где этот урод Кубик не сможет до меня добраться.

Склоняюсь над треснутым испорченным зеркалом и густо подвожу черным бездонные лужи огромных глаз. Старательно расчесываю волосы, и они темной волной ложатся на плечи. Свитер и олимпос заменить решительно нечем, но в мутном отражении растерянно моргает девчонка. Совершенно точно девчонка.

Надо быть идиотом, чтобы меня за нее не принять...

Вечереет, над домами густым сиропом разлился кровавый закат. Папа, двигая стулья и гремя посудой, пытается прибраться на кухне. Под его виноватым взглядом прохожу к двери, грохаю ею и, перескакивая через две ступени, бегу на улицу, и дальше — к остановке.

Жизнь не оставила выбора, но я подспудно рада подвернувшемуся шансу — сегодня я не «хикка», не бесполое существо. У меня в перспективе тусовка.

Загоняю комплексы обратно в темные глубины ада, где им самое место, и, считая удары взбесившегося сердца, влезаю в автобус, следующий до Исторической части города.