Город имени меня

22

Юра галантно захлопывает за мной дверцу, огибает сияющий на солнце капот, садится рядом и терпеливо ждет, когда пристегнусь. Поворачивает ключ зажигания, плавно трогается с места и вдруг грохает кулаком по рулю. Дергаюсь от неожиданности, смотрю на его бледное, перекошенное яростью лицо и вжимаюсь в сиденье.

— Кира, ну и что это было?! И почему я должен все утро черт знает где тебя искать?

Нервное напряжение, при встрече с Кубиком скрутившее все тело, в присутствии Юры отпускает, ужас превращается в невыносимое облегчение и тихую истерику, и я непроизвольно срываюсь на смех:

— То есть ты проснулся, обнаружил, что я ушла, вспомнил номер шараги и приехал сюда? Столько лишних телодвижений ради меня, Юр? Интересно, почему?..

Он в замешательстве хватает ртом воздух, но веского ответа не находит и бубнит:

— Потому что пришла смска от МЧС. Передают ливень и ураганный ветер, а у тебя даже нет зонта.

Хохочу еще громче и не могу сладить с окончательно накрывшей истерикой: в груди горячо, слезы новым потоком струятся по щекам. Его чудесное появление у шараги, бешеный поцелуй, крепкие объятия, простое проявление заботы, ставшее первопричиной всего, и растерянность, проступившая сейчас румянцем на точеных скулах, дорогого стоят. Все дни нашего вынужденного соседства я застигаю этого прекрасного парня врасплох, и он больше не притворяется независимым холодным одиночкой.

Ничего не закончено — своим поступком он подтвердил это.

Юра выруливает на оживленную улицу, встраивается в правый ряд и расслабленно ведет тачку в плотном потоке машин.

— Не вижу ничего смешного, — замечает он между делом. — Что за тип ошивался возле тебя?

В беззаботном незаинтересованном тоне Юры я улавливаю подозрение, волнение и гнев. Прикусываю все еще горящие от поцелуя губы, глубоко вдыхаю и пищу:

— Собутыльник папаши.

— Вон оно как. Что ему нужно?

— Хочет меня изнасиловать.

Юра каменеет, чуть не въезжает в широкий зад желтого автобуса, резко давит на тормоз и цедит сквозь зубы:

— Это была неудачная шутка, да?

— Да. Это неудачная шутка, — соглашаюсь и отворачиваюсь к окну. По салону гуляет кондиционированный ветерок с морозным ароматом обалденного парфюма и рефрен уже ставшего любимым трека, а снаружи пролетают беленые деревья, разбитые бордюры и пыльные витрины. Авто везет меня в никуда — в голове нет ни одного варианта возможного будущего.

— А теперь давай начистоту. — Голос Юры вырывает из раздумий. — Ты бегаешь из дома, потому что отец устраивает тусовки с такими вот уродами?

Меньше всего желаю, чтобы он знал, в какой грязи я на самом деле обитаю, но и врать больше не имеет смысла — Юра и без моего подтверждения все просек.

Ожесточенно ковыряю заусенец и киваю.

— Тебе нельзя домой. Но скитания с одним рюкзаком по впискам — это тоже дно. Живи у меня. Безвозмездно. Хотя бы до января. Хата огромная, и в ней тошно одному. Я ни в чем тебя не ограничиваю и... ничего не прошу.

Юра — профи в убеждении, и я почти соглашаюсь, но вторая часть фразы вызывает обжигающее разочарование — в который уже раз.

— Зачем тебе это, Юр? Потому что Света, Эля и Ярик попросили?

Он косится в зеркало заднего вида, перестраивается влево, но не отвечает.

Что ж, так даже лучше — С Юрой мне постоянно мерещатся шансы, что он вот-вот подпустит меня к себе. Однако за каждым обнадеживающим словом, теплой улыбкой или рыцарским поступком неизменно возникает жесткое "нет". Зато моя неприглядная, настоящая реальность поджидает за углом: стоит выйти — тут же накроет валуном нерешенных проблем. Только Юра мог бы помочь, только с ним я могла бы быть целой, но миражи возможного счастья — то возникающие, то исчезающие, изматывают почище тяжкой изнурительной работы.

Хватит. Нет больше сил...

Чтобы не сорваться на мольбу, я огрызаюсь:

— Знаешь, Юра, быть проектом чертовски унизительно, и теперь уже я никогда не приму твоей помощи, понял? — С важным видом скрещиваю на груди руки, но на самом деле пытаюсь унять вздымающуюся под ребрами боль. — Останови прямо здесь, я смогу дойти до дома пешком. Останови, или я заору!

Юра пропускает угрозу мимо ушей, тяжело вздыхает и тихо признается:

— Да не проект ты!.. Я много лет пытаюсь построить новый дом из обгоревших досок. И только недавно задумался: а надо ли... Может, стоит найти другой материал?

В голове гудит от его слов, от оглушающей надежды и порожденной ею радости, но я наверняка опять неправильно истолковала смысл сказанного. С кровью отрываю многострадальный заусенец, сжимаю пальцы в кулак и уточнять у темного эльфа, что он имел в виду, не рискую.

Несмотря на опасения Юры, дождя не предвидится: в голубом небе ни облачка, солнце сияет во всю мощь и заливает комнату, с которой я утром навсегда попрощалась, потоками невыносимо яркого света. Смиренно шагаю внутрь, утопаю стопами в мохнатом ворсе ковра и ощущаю все то же блаженство: все, к чему Юра имеет отношение, переносит меня на другой уровень бытия, отвлекает от мрачных мыслей, до трепета нравится... Здороваюсь с вязаной копией себя – она лежит не там, где была оставлена. Юра явно ее рассматривал: вертел в руках, о чем-то думал... Бросаю у кровати рюкзак, переодеваюсь в футболку, и траблы временно перестают волновать.

Юра держит слово и не тревожит — в обед снова приходят музыканты и надолго запираются в студии, час спустя доставщик приносит еду. Прячу контейнеры в холодильник, но, безуспешно поторговавшись с пустым желудком, один забираю себе. Залезаю на кровать, упираюсь спиной в полированное изголовье и принимаюсь за еду: она вкусная, изысканная, необычная: не так-то просто разгадать рецепт. Сосредотачиваюсь на запахе и вкусе, стараюсь определить ингредиенты визуально, ковыряя их вилкой.

Эмоции остывают, мозг работает предельно четко: если бы ни Юра, все могло бы закончиться очень плачевно. Вероятно, я бы бежала, куда глаза глядят, убивая новые лоферы, и Кубик... ну... он бы точно меня догнал...

Воображение отказывается продолжать и отключается, накрывают бессилие и усталость. Отец не одумался, больше того: продал меня этому упырю за бутылку и надуманный долг.

Еда больше не лезет в глотку, и я откладываю контейнер.

Долго смотрю на свое отражение в черной глади спящего экрана, провожу по нему пальцем и зачем-то пишу Элине, что облажалась: проблемы вернулись, и только Юра мог бы помочь их разгрести, но все настолько запутано, тонко и сложно, что я никогда не решусь открыться...

Мне как воздух нужен совет этой странной девчонки: я безоговорочно доверяю ей и всей душой обожаю. Только она может привести в норму парой простых, но веских слов, выслушать и утешить.

«Что мне делать, Элин? Я и так по милости Светы несколько суток живу за его счет! Он не поймет, покрутит пальцем у виска, а я уже и без того стала обузой!»

Спустя мгновение от Эли прилетает ответ:

«Расскажи ему. Что бы там ни было, искренность превыше всего. Он тебя вытащит, вот увидишь».

«А если у меня к нему больше, чем влюбленность? Если он стал моим кислородом, но я наперед знаю, что взаимности не будет? Неужели выгорит?»

Шмыгаю носом, перечитываю диалог, успеваю сто раз раскаяться, что впутала в это Элину, но сообщений от нее больше не приходит.

Из-за неплотно прикрытой двери доносятся голоса и шум опускающегося лифта, после короткого стука Юра входит в комнату и, прошагав мимо кровати, останавливается у окна.

— Солнце высоко. Погода отличная, — делится он наблюдениями. — Синоптики как всегда всех обманули. Пойдем что ли, воздухом подышим, дарлин.

Поправляю футболку и с готовностью вскакиваю. Перепрыгиваю низкий подоконник, и ранний осенний вечер холодит неприкрытые колени. Юра падает на свой стул, откидывается на спинку и присасывается к электронной сигарете. Он старательно избегает разговора об утреннем инциденте, но долго и обстоятельно рассказывает о первых концертах «Саморезов» в недостроенном коттедже родителей Ками, о знакомстве с Яриком на флете у Светы, побегах от офников и полиции. Он смеется, в зеленых, как у кота, глазах, отражаются отблески солнца, хвостик на темени мило подпрыгивает в такт. Сейчас Юра такой же, как на ранних видео — многословный, остроумный, веселый, а в моей груди вырастает сожаление и ноющая тоска, какая бывает при созерцании дорогой, недосягаемой, но желанной игрушки под стеклом витрины. Потому что счастливым он становится, только погружаясь в прошлое.

Светило медленно остывает, распухает и наливается кровью, заваливается набок и катится к далекому горизонту, выщербленному панельками спальных районов. В этот час мир похож на недосмотренный сон, безмолвие и присутствие Юры туманят мысли, сердце и пальцы ног сладко сжимаются. Рассказать ему обо всем... Попросить... Так страшно! Хотя он сделал для меня все, что мог, и, кажется, даже намного больше.

— Помнишь наш разговор про секс? — Я решаюсь и схожу с ума от ужаса. — Для девочки важно, как это впервые произойдет. Ты единственный друг-парень, который может помочь... — Взгляд Юры темнеет от гнева, но я больше не ощущаю стыда и путей к отступлению — подаюсь вперед, и, подперев подбородок ладонью, ловлю и фиксирую его бездонный взгляд: — Вот я все говорю: мечты, сказки. Да какие сказки, если мое реальное окружение, оно... так себе. Там одни алкаши и этот... К-кубик. Завтра я уйду, и он рано или поздно подберется ко мне. Он с весны меня преследует и возьмет свое. Утешает, что хотя бы первый поцелуй случился не с ним...

Юра ошалело смотрит, но, осмыслив мой прозрачный намек, отводит глаза, а я умираю от тоски, сквозняком пробравшейся под ребра, и мечтаю, чтобы слово было воробьем, которого можно поймать и запихать обратно в пересохшее горло.

Я жалкая. Сколько раз эта мысль посещала меня из-за Юры? Упасть ниже уже нельзя…

Телефонный звонок нарушает тишину, Юра извиняется и слишком быстро покидает крышу — колышется штора, хлопает дверь. Небо, пару минут назад ясное, с его уходом стремительно чернеет. Едва успеваю нырнуть вслед за ним в тепло комнаты и прикрыть раму, за окном сгущаются тучи, порывы ветра двигают закрепленные велосипедными замками стол и стулья, на сером покрытии расплываются первые кляксы капель.

Пространство пронзает ледяная молния, от горизонта до горизонта прокатывается валун грома. Бросаюсь к кровати, укутываюсь в одеяло, вооружаюсь клубком и крючком. Панически боюсь гроз – несмотря на простое объяснение их природы в учебнике физики, они остаются зловещими, пугающими и непостижимыми.

Юра возвращается в комнату, шарит ладонью по стене, и под потолком загорается приглушенный желтый свет.

— Ненавижу грозу, — обезоруживающе просто признается он и плюхается рядом. — Давай кино посмотрим.

Он находит в прикроватной тумбочке пульт, и на стене оживает экран мирно спящего доселе телевизора.

Подбираюсь, изгоняю из головы нечестивые помыслы и хриплю:

— Нельзя, случится замыкание, и телик перегорит!..

— Ну и черт с ним. Главное, отвлечет от светопреставления.

Мощный шквал снаружи выламывает раму, трещит пластик, дребезжит стекло, пелена дождя в метре отсекает видимость.

Юра безучастно пялится в экран, руки накрепко скрещены на груди, и я тоже честно пытаюсь вникнуть в суть какого-то артхаусного фильма. Но из солнечного сплетения стекает теплый мед, скапливается внизу живота и превращается в тяжелый, раскаленный свинец. Напряжение в воздухе и между нами сейчас настолько осязаемое, что у меня натурально стучат зубы.

Я знаю, что Юра прислушался к моим словам. Он все понял и находится здесь не просто так...

Голубая вспышка на миг отключает слух, оглушающий грохот отдается звоном в ушах.

— Юра, есть вещи пострашнее грозы, и я очень боюсь… — накрываю ладонями глаза и, задержав дыхание, выпаливаю: — Черт тебя побери, мне так нужна твоя поддержка! Я не прошу любви. Но я прошу тебя стать моим первым. Мне так будет легче выживать, вот и все!

В висках стучит пульс, мир штормит. Убираю руки и смотрю в его волшебные глаза — они темнеют, и я в панике отползаю назад до тех пор, пока лопатки не упираются в препятствие. Но Юра подается ко мне, кладет горячую ладонь на затылок, вынуждает придвинуться и целует — совсем не так, как в столовой или во дворе шараги. От этого поцелуя отказывают все сенсоры, и сознание сносит волной. Воспринимаю происходящее с опозданием в доли секунды: Юра стаскивает с меня футболку, с себя — рывком — худи, и мы соприкасаемся кожей. Судорожно вдыхаю, легкие наполняются до отказа, кружится голова.

Ко мне никто никогда так не прикасался. Не целовал, не гладил, не доводил до состояния оголенного нерва. Я и не подозревала, что тело умеет откликаться на ласки фейерверком эмоций и ощущений. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на них, но Юра отстраняется, расстегивает джинсы и надкусывает шуршащий пакетик, а меня накрывает животный ужас:

— Будет очень больно, да? — Я понимаю, что не справлюсь, что опозорюсь, что жизнь изменится, как только мы перейдем черту, но Юра тихо шепчет:

— Нет... — бережно целует и наваливается всем телом.

Смотрю в его расширенные зрачки, утопаю в них, всхлипываю, и еле слышная тонкая боль превращается в удовольствие. Первым мужчиной стал именно он, я хотела этого больше всего на свете, и теперь со всей искренностью благодарю:

— Спасибо...

— Вот уж не за что... — Юра прикрывает глаза и приподнимается на локтях с явным намерением меня покинуть, но я, подавив дискомфорт, обвиваю его ногами и упрямо прошу:

— Подожди. Кончи.

Вижу в темных глазах сомнение и задыхаюсь от отчаяния: если он уйдет, значит, его бывшая победила, и я сбегу отсюда — сию секунду прямо в чертов ливень. Но Юра рассматривает меня, словно впервые видит — пристально, с изумлением и неподдельным интересом, и качает головой:

— Тогда тебе точно будет больно.

— Все равно... Знаю, что мной пустота не заполнится, но пусть у тебя будет хотя бы короткая разрядка.

Он снова рывком входит в меня, придавливает к кровати, и мочку уха обжигает шумный выдох:

— Кира, *ля...