Город имени меня

7

Не то чтобы я совсем не общаюсь со сверстниками — тут интуиция Гели дала осечку.

Две недели прошлого лета я довольно плотно дружила с девчонкой — племянницей тети Вали, приехавшей погостить из другого города. Она не заморачивалась из-за моего потрепанного шмота и сомнительного социального статуса. Знакомилась с парнями и тащила меня на групповые свидания.

Все внимание противоположного пола справедливо доставалось ей, а я служила фоном, оттеняющим ее красоту. А еще — телохранителем и пугалом, так как легко могла отшить слишком назойливых, придурковатых или наглых ухажеров.

Вопреки закономерным неудачам, я все равно каждый раз ожидала, что на одной из таких встреч на меня свалится взаимная любовь — липкая, сладкая, присыпанная сахарной пудрой и лепестками роз. И с азартом примеряла вещи той девчонки, наносила на нос дорогой, как чугунный мост, консилер, выливала на голову литры ее духов и становилась абсолютно не похожей на себя восторженной идиоткой.

Но даже то дурацкое волнение ни в какое сравнение не идет с азартом, клокочущим в груди в предвкушении сегодняшнего вечера.

Выпрыгиваю из автобуса и, проехавшись резиновыми подошвами по гравию обочины, со скоростью молнии рассекаю городские сумерки. Оставленные дома проблемы все еще напоминают о себе ноющей застарелой раной, но внутри древней двухэтажки меня ждут новые, непридуманные друзья.

Вдыхаю влажный воздух с привкусом ночи и цветущих черемух и, миновав заваренные окна мертвого универмага, бегу к подъезду.

И тут же упираюсь носом в железную дверь.

Реальный мир, задвинутый было на десятый план, возвращается во всей своей неприглядности. Я не знаю код и не смогу попасть внутрь. А телефон разрядился и сдох еще в автобусе...

Прислоняюсь плечом к оштукатуренной холодной стене и усмехаюсь. Небо, двадцать минут назад залитое алой краской, окончательно превратилось в густую маслянистую черноту, где-то визгливо лает собака. Тут стремно. А в огромных окнах второго этажа скользят темные тени, приглушенный свет перемежается яркими сполохами, слышатся голоса.

Там ребята. И... Юра... наверняка там.

Терпеть не могу суеверия, но все же загадываю: если смогу прорваться внутрь, буду жить долго и счастливо. Если же нет, то...

Словно прочитав мои мысли, провидение посылает во двор двух девах в широких коротких штанах, клетчатых туниках и шляпах. Прошелестев мимо, они легонько толкают дверь, и та поддается. В следующую секунду их разговоры прерывает скрежет металла и негромкий стук, а меня настигает прозрение. Так и есть. Домофон благополучно отключен.

Сглатываю скользкий ком, выросший в горле, и, умирая от волнения и ужаса, проникаю в полутемный подъезд.

Знакомый фонарь, робко заглядывая снаружи, создает на лестнице настоящую магию — рисует на стенах ровные квадраты, перечеркивает их тенями веток, серебрит парящие в воздухе пылинки и глянцевые поверхности перил. Наверху раздается неразборчивое бормотание, многократно усиленное колонками, истерический ор десятков глоток и первые аккорды, и я вдохновенно устремляюсь к полоске желтого света, служащей ориентиром в потемках.

Но в проеме зазывно приоткрытой двери вырастает огромный мордоворот в точно такой же футболке, что будоражила мое воображение накануне, и преграждает путь.

— Билет или флаер? — гудит он, безучастно пялясь за мою макушку. А я с тоской вглядываюсь в теплое нутро флэта, раскинувшееся за ним: ни того ни другого у меня нет.

Но не будь я отмороженной Кирой по кличке Шелби, если не найду выход даже из безвыходной ситуации. И я, вцепившись в твердую волосатую лапищу охранника, несу околесицу:

— Так я ж не на концерт. А к Свете... Мы троюродные сестры по материнской линии... — Пытаюсь проскользнуть под его локтем, но оказываюсь пойманной за шиворот. От решения этого придурка зависит мое будущее, и оно не будет безрадостным!..

— Дай пройти, мудак чертов... Света!!! — исступленно ору я, завидев в толпе светлые букли хозяйки вечера. О, чудо: она меня слышит и, покачиваясь, направляется к месту инцидента.

— Привет, котенок! Р-рада, что пришла... — Наманикюренные пальцы настойчиво отводят мощную граблю. — Все нормально. Это свои.

Укоризненно зыркнув на тупого мордоворота, плетусь следом за Светой и вдруг ловлю себя на странности: я испытываю к ней что-то похожее на любовь ребенка к матери.

В два счета клюю на проявления доброты — в том моя главная уязвимость и беда.

Вокруг беснуется множество ярких, вычурно одетых личностей, творится веселый хаос. Но он управляем: если приглядеться, все — от крика в толпе до улыбки фронтмена между вдохами — работает как единый слаженный механизм.

Именно так: я не сразу отождествляю человека на сцене с милым улыбчивым Яриком — на ней зажигает настоящая, глянцевая, напоминающая голограмму рок-звезда. Остальные ребята тоже едва ли похожи на милых веселых раздолбаев... Я снова вижу их в деле, и житейские проблемы растворятся, как сигаретный дым в открытой форточке.

А что если я... нормальная? И та самая надстройка из грандиозных планов, высоких устремлений и моральных принципов у меня все же есть?..

С благодарностью улыбаюсь Свете, перевожу взгляд за ее плечо, и сердце убегает в пятки.

Слившись с тенью колонны, под сценой стоит Юра и напряженно всматривается в действо. По традиции, он одет в тотальное черное и застегнут на все пуговицы, но на его лице отражаются живые эмоции — волнение, гордость, радость, боль... Он искренне болеет за ребят. Такое не изобразить, если всей душой не прочувствовать.

Мне хочется подойти и взять его за руку, поблагодарить и сказать, что все проходит отлично, но Света не дает притормозить и настойчиво подталкивает в спину до тех пор, пока я не налетаю на Элину.

— Кира! Ну ничего себе! Молодец, что выбралась... — сдержанно, но светло улыбается та, в мерцании стробоскопа ее абсолютно прозрачные глаза становятся то голубыми, то фиолетовыми, то желтыми. Света кивает:

— Вот именно. Молодец!..

Сегодня обе девушки неуловимо напоминают Эмили из мультфильма «Труп невесты» и выглядят просто офигенно.

Живая музыка звучит по-иному, совсем не так, как в наушниках: гладит нервы и тревожит сенсоры, пьянит и воодушевляет. Чистый голос Ярика и плотный ритм ударных заряжает неуемной энергией — она вихрем закручивается в солнечном сплетении, разгоняет пульс, давит на барабанные перепонки. За спиной вырастают крылья, импульсы под кожей приводят в движение мышцы, и я, отбросив сомнения, ныряю в бешеный танец.

Я никогда не была на реальном концерте, не зажигала в толпе.

По лбу течет пот, волосы липнут к разгоряченным щекам.

Задыхаюсь от восторга и позволяю себе стать такой же, как беззаботные счастливые люди вокруг. Не думаю о папе, хотя на самом деле веселюсь за нас двоих. Срываю голос на припеве и подлетаю к темному потолку. Я счастлива. За себя и за него...

— Девчонки... Элина... Света... Спасибо вам! Просто спасибо! — Восторг, переполнивший грудь, вырывается наружу, и я лезу к ним обниматься. Обе поочередно отвечают на жест. Жаль, что Геля не забрела на этот концерт и не видит, насколько была неправа.

Окончательно выдохнувшись, убегаю к бару. Парень за стойкой любезно осведомляется о моих предпочтениях, но я, к его неподдельному удивлению, прошу вишневую колу.

Не такая уж я и правильная — в подростковом возрасте два раза надиралась до поросячьего визга, вражеских вертолетов и мучительной рвоты. Но, чем взрослее становлюсь, тем отчетливее вспоминаю рассказы отца о его бурной юности, а запах алкоголя стойко ассоциируется с лишениями и нервотрепкой.

Забираю у парня газировку и, лавируя между многочисленными гостями вечера, спешу к любимому подоконнику: надеюсь занять его первой.

В двух шагах от меня отдыхает Элина — потягивает из стакана пиво, тяжело дышит и завороженно смотрит на сцену. Оно и понятно: там дает жару ее ненаглядный. А рядом с ней возвышается мрачный Виктор Ван Дорт... Юра.

Расслабленным жестом, к красоте которого невозможно привыкнуть, он смахивает с лица темную прядь, скользит по мне зеленым взглядом, и я скукоживаюсь — становлюсь гораздо ниже своего и без того скромного роста, а проклятая бутылка колы, зажатая в онемевших пальцах, завершает образ жалкой малолетки.

Глубоко вдыхаю и собираюсь поздороваться, как того требуют правила приличия, однако он меня опережает:

— А это недоразумение что тут делает? Эль, передай уже Оулу, что я принимаю в компанию только красивых людей.

Элина жестко матерится, а я растерянно моргаю.

Мне будто плеснули в лицо кипятком.

Кипяток попадает в раззявленный рот. В глаза. В нос. В легкие, сердце и желудок.

Это замешанная на обиде боль невыносима. Ее способен причинить только тот, кто небезразличен. Тот, кто целиком владеет твоим вниманием. Тот, кто является твоим отражением.

Не зря говорят: самые страшные враги — это несостоявшиеся друзья...

Я тоже могла бы его обматерить. Изрезать лезвием черную водолазку и наглухо застегнутый пиджак. Плюнуть в надменную безразличную физиономию. Но вместо этого... разворачиваюсь и просто ухожу.

Заползаю на подоконник и пялюсь на изумрудные ели и трепещущие на ветру флаги.

Красавчик знает, что я слышала его реплику: он прибил меня намеренно. Отомстил за вчерашнее. Один — один.

И разве нет правды в его словах? Пигалица, уродина, малолетка, пустое место... — все это действительно про меня.

Проблема в том, что я увидела, какой он на самом деле. Увидела сквозь филигранно исполненную роль надменного мудака.

Но сейчас даже я сомневаюсь, какая из его двух личин истинная.

Глотаю колючую сладкую жидкость и привожу дыхание в норму. Какой толк в моих загонах, если на выходе все равно будет полный ноль — с ним мне ничегошеньки не светит.

Музыка стихает, флэт оглушают овации и радостный вой. Ярик пускается в философствования, плавно подводя публику к очередному разрывающему в клочья шедевру — тихонько наблюдаю за ним в отражении стекла, но на подоконник опускается чья-то тень, и нотки едва знакомого холодного парфюма тревожат обоняние.

Рядом со мной садится Юра — в руке ополовиненная бутылка вина, в позе — высокомерие и равнодушие. От радости и ужаса темнеет в глазах — бродячему котенку всего-то и нужно, чтобы его поманили и дали надежду. Спотыкаясь и падая, он бежит на зов, и не ведает, ждет его корм, или пинок в живот.

«...Цар-рапучий такой котенок...»

Юра запрокидывает голову и вливает в рот бордовое пойло. Я снова вижу его острые скулы, подбираюсь и забываю дышать. Наваливаются слабость и смирение. Ненавижу себя такой.

Кажется, ему плевать на мое присутствие — занял свободное место, чтобы побухать в одиночестве.

Но в следующее мгновение он поворачивается ко мне и выдает:

— Камон, ну извини. Как тебя там? Кира?.. Не знаю, чем ты их всех зацепила, но со мной это не прокатит. Так что оставь попытки прямо сейчас, сопля...

Блаженное ожидание сменяется досадой. До хруста стискиваю пластиковое горлышко, и химический привкус вишни кажется самым мерзким из всего, что я доселе пробовала. По щекам вниз устремляются слезы, но я быстро стираю их рукавом.

Это полный провал...

"...Интересно, кто ему растрепал про мою симпатию? Ну конечно же эта сумасшедшая, мнящая себя знатоком человеческих душ. Или Элина. Или ее дерганый парень..."

Вся их странная, невозможная дружба теперь представляется суррогатом — я видела немало фильмов, где безродную дурочку втягивали в компанию на спор и ради забавы, а потом жестоко кидали.

— Не обольщайся, я тут не из-за тебя! — В порыве жгучей ненависти выплевываю я и вскакиваю с подоконника. — Мир крутится не только вокруг твоей самодовольной рожи, старый хрен!

Безмятежные расфокусированные глаза красавчика недобро чернеют, а щеки вспыхивают.

Выругавшись, он со звоном отставляет бутылку, подрывается ко мне и, предугадав возможный маневр, мгновенно хватает за руку.

На сей раз он сжимает несильно, но от прикосновения теплой кожи к коже сердце сводит чертова судорога. Закоротивший мозг на миг отключается, пол уезжает из-под ног... Кажется, я умру прямо сейчас.

Однако даже от самой смерти можно отбиться, если яростно сопротивляться.

— Отцепись, придурок! — В отчаянии лягаю его чуть пониже колена, выплескиваю на пиджак вишневую колу и выворачиваюсь. Идеально черные джинсы украшает грязный след, с бархатного лацкана бодро стекает коричневый ручеек.

Он отшатывается, нервно поправляет каре, сокрушенно оглядывает полученные повреждения, но не решается стряхнуть пыль или воспользоваться салфеткой — лишь злобно прищуривается и шипит:

— Вали отсюда. Детишкам давно пора спать. Ребятам не нужны проблемы с ментами.

Бьет по больному — жестоко и без промаха...

Мне просто необходимо достать его. Уколоть, раздосадовать, урыть.

— Ну да, ребята... Элина и Ярик. Небожители... — изрыгает мой поганый, вышедший из-под контроля рот и растягивается в глумливой ухмылке. — А ты, судя по всему, что-то типа их прислуги, да?

Юра дергается, словно от пощечины и бледнеет настолько, что становится похожим на мертвеца. В его глазах больше нет раздражения. Только пустота — ледяная и глубокая как пропасть.

А я внезапно понимаю, что нечаянно пересекла грань, которую ни при каких условиях нельзя было пересекать.