Город имени меня

12

Такой ужасающей, тупой, закладывающей уши беспомощности прежде я никогда не испытывала. К ней примешивается обжигающий стыд и разочарование — настолько сильное, что я теряю себя.

Лепечу что-то бессмысленное, быстро встаю и на ватных ногах ухожу, а куда — не вижу.

Где-то на городских задворках страшно гудит ТЭЦ, вдалеке воет пожарная сирена и истошно матерится женщина. Идеальный саундтрек моего эпичного провала.

Уверена: откинувшись на дощатую спинку, Юра все так же задумчиво глушит вино и не смотрит в мою сторону. Ему не о чем со мной говорить. Все, что мог, он уже для меня сделал.

Далекие районы перемигиваются россыпями огоньков, даруя ощущение спокойствия и уюта, но это иллюзия — меня там не ждут.

Необходимость вернуться во флэт вызывает лишь досаду — не хочу отвечать на расспросы и ловить на себе жалостливые взгляды девчонок. Я — не Юра, не умею притворяться, что все замечательно, когда из-под подошв пыльных кедов уплывает мягкое, заваленное бутылочными осколками покрытие...

Добравшись до края, хватаюсь за ржавые перекладины, спускаюсь на крышу универмага, нахожу в потемках продолжение лестницы и, прижав к груди рюкзак, спрыгиваю в заросли кустов у подножия одинокого фонаря.

Теперь-то уж точно вокзал. Сколь веревочка не вейся...

Шаркая по гравию, со всех ног бегу к ярко освещенной улице и влетаю в заднюю дверь подошедшего к остановке автобуса — мне жизненно необходимо поскорее оказаться подальше отсюда. Вцепляюсь в поручень и реву как ненормальная — блики фар в витринах преломляются яркой радугой, по щекам течет тушь, нечем дышать.

Кто тянул меня за язык? Зачем?.. Я поторопилась и все испортила.

Он давно там, в сложном мире взрослых, о котором я не имею понятия. А моя самоотверженность вызвала лишь недоумение — словно дохлый воробей, принесенный котенком хозяину.

Нутро раздирает страх, обида и гребаный стыд, превратившиеся в чистейший и самый убойный из ядов.

Юра справедливо и рассудочно внушал неразумной соплячке, что не надо сдаваться, но как, черт возьми, сделать это, когда он сам же и вырвал надежду с корнями...

И его потрясающие дельные советы не распространяются на него самого.

Пути за железнодорожным вокзалом освещают холодные белые прожекторы, народ, высыпавший на платформу, нервно ожидает прибытия поезда. Воняет мазутом и беляшами, волнение, повисшее в воздухе, передается и мне — здесь, в гуще незнакомых людей и чужих важных событий, голова начинает работать в прежнем режиме.

"А припомни-ка, Кира, когда тебе в последний раз везло?.."

Ума не приложу, по какой причине уверовала, что Юра растает и возьмет меня под надежное крыло. Просто я очень сильно его захотела.

Прохожу через рамку металлоискателя и, под неусыпным вниманием полицейских, покупаю билет на утреннюю электричку — подтверждение легальности моего пребывания в этих стенах. Сбрасываю ношу на металлический стул и плюхаюсь рядом, отбив к чертям зад.

Здесь я хотя бы знаю точно, чего нужно опасаться и что следует предпринять в случае попадоса. Запускаю пальцы под потрепанный манжет, грею в них лезвие и пытаюсь осмыслить странную реакцию Юры на его наличие. Его испугало гребаное лезвие, а он до дрожи испугал меня. Остается только догадываться, что-за боль он прячет за душой и на какой фатальный шаг решается, заливая печаль красным вином.

Поддатые мужики-вахтовики, занявшие места напротив, сально пялятся на мои коленки, и я предусмотрительно одергиваю подол. Перехожу на другой ряд, располагаюсь на стуле в углу и наблюдаю за незнакомцами — уставшими мамочками с орущими детьми, парочкой, спящей в крепких объятиях друг друга, стариками со спортивными сумками. У людей, собравшихся здесь по воле судьбы, есть общая черта — вдали от дома они кажутся потерянными.

Я тоже словно потерялась между мирами, и больше не знаю, где мой дом...

Даже хорошо, что я именно тут, а не пускаю сопли, погружаясь в приторные бесполезные утешения Светы. Я злюсь на нее — она в сто раз хуже беспардонной Гели и ни хрена не разбирается в людях.

Покрепче обнимаю рюкзак, сгорбившись, опускаюсь на него опухшей от слез щекой и закрываю глаза. Гул голосов и бормотание диспетчера, долетающее с улицы, отдаляются и растворяются в тумане. Я падаю в черное вязкое болото тревожного сна.

Родная убогая квартира встречает меня привычным полумраком, разбросанным по полу мусором, вонью из опрокинутой пепельницы и звенящей замогильной тишиной.

Отца и след простыл — где-то продолжает попойку.

Прохожу в комнату и, бессильно сжав кулаки, замираю посередине — в ней явно похозяйничали папины кореша: дверцы шкафа зазывно распахнуты, ящики стола выдвинуты, их содержимое перевернуто.

В нищете есть единственный плюс — все свое я ношу с собой, поживиться тут нечем. Но ощущение въевшейся в поры грязи вызывает зуд по всему телу.

Через голову стягиваю неуместное в моих реалиях платье и, скомкав, забрасываю в шкаф. Отстегиваю чокер, ожесточенно тру руки и шею.

Внимательно всматриваюсь в бледное отражение в испорченном зеркале, прислушиваюсь к себе, но душа будто умерла — ее населяют только отголоски надежд и сожалений. Болит голова.

Состояние похоже на тяжелое похмелье, по крайней мере, папа тоже жалуется на слабость, головную боль и тоску, когда по утрам его настигают отхода.

Спотыкаясь через бутылки, шагаю в туалет за ведром и шваброй, заваливаюсь на загаженную кухню и, не чувствуя недосыпа и усталости, словно робот возвращаю в эти стены чистоту.

Нос щиплет от запаха хлорки. Хочется орать.

Прикрыв опухшие веки, полчаса отмокаю в ванне и словно наяву вижу наполненные смертельной тоской глаза Юры. Оттого, что он может смотреть совсем по-другому — заинтересованно, внимательно, долго-долго, превращая мозг в кашу, а тело — в податливое желе, становится еще хуже.

Со своей болью я справлюсь. Обязательно.

Разберусь, как выстоять и как больше не упасть на ровном месте. Буду взрослеть, меняться, стремиться наверх, бороться за место под солнцем и помнить Юру до конца своих дней.

Как внезапное наваждение, как первую любовь, долбанувшую кулаком под дых. Как самое первое фиаско.

Натираю мочалкой кожу, смываю несуществующую грязь, намеренно вгоняю мысли в рамки девизов и лозунгов, но душу по капле разъедает кислота.

Когда Света поведала мне о пережитом Юрой предательстве, я приняла его за банальную измену: отношения, в которых неведомая девушка, вильнув хвостом, первой поставила точку. Я и подумать не могла, что он был женат. Что он настолько сильно любил... ее.

А вот я ее ненавижу — за то, что счастливее и сильнее.

За то, что забрала его сердце, и оно никогда уже не будет моим.

Засовываю голову под струю ледяной воды и, стиснув зубы, мычу от тупой злобы и боли. Я прибила бы незнакомку собственными руками, только бы Юра вылез из кокона глухой холодной отстраненности и заново научился улыбаться.

Но даже сейчас, с развороченным сердцем и опухшим носом, мне хочется стать лучше ради него.

Сегодня первый день производственной практики — договоренности с тетей Валей достигнуты еще в марте, но я твердо решаю не отлынивать. Раз уж эта профессия станет моим будущим, нужно честно ее освоить. А занятость... поможет отвлечься от ноющей, пульсирующей, вызывающей тошноту боли и не вздернуться на ближайшей батарее.

Переодеваюсь в привычный шмот — штаны и толстовку, собираю волосы в хвост, побросав в рюкзак клубки и заготовки кукол, выхожу в подъезд и стучусь в квартиру напротив.

— Кируся! — Валентина Петровна при параде встречает меня в прихожей. — Папа твой всю ночь колобродил. Как схлестнулся с этим Кубанцевым, спасу от них нет. Ты сама-то где была?

— У друзей... — бурчу и едва не разражаюсь ревом в ее участливых объятиях. — Я сдаваться пришла. Возьмите меня в столовую...

До предприятия едем на такси. В просторной светлой кухне, заставленной гигантскими электроплитами, тетя Валя первым делом усаживает меня за стол и кормит от пуза, а потом я в поте лица помогаю ей готовить первые и вторые блюда, шинковать салат из капусты и разливать в стеклянные стаканы два вида компота.

Пашу до изнеможения, так, что к концу смены валюсь с ног, но все равно ощущаю себя сшитым из ошметков кожи монстром Франкенштейна. Я просто должна стряхнуть с себя невидимых химер и вернуться к тому, чем жила до встречи с ребятами. Должна помочь папе избавиться от грязного упыря, очистить свой дом от смрада и отчаяния, въевшегося в стены. Отныне моей мечтой будет только это.

Стаскиваю колпак, халат и фартук, на проходной прощаюсь с Валентиной Петровной, по разбитому асфальту добираюсь до автобусной остановки и наконец включаю телефон — тот разражается визгом и на глазах пухнет от оповещений о пропущенных звонках. Все они от Светы.

В списке нет ни одного незнакомого номера, хотя я была бы рада обмануться и принять любой спам за беспокойство Юры...

Только сообщение Элины с адресом и напоминанием про аукцион я воспринимаю как знак свыше. Вот же он — шанс и способ расплатиться за папины ошибки. Теперь я и сама твердо верю, что только ради этого благого дела провидение столкнуло меня с ребятами.

Удивительно, но Элина и Ярик живут в простом рабочем районе — почти таком же, где обитаю я, а улица Экскаваторная вообще испокон веков слывет местом темным и стремным.

Бегом пересекаю бульвар с бороздами изрытого корнями асфальта, миную исписанный граффити бетонный забор и унылый двор с разломанными лавками и ржавыми турниками, сверяюсь с номерами квартир, намалеванными на табличке у подъезда и звоню в домофон.

Бодро поднимаюсь по заплеванным ступеням на второй этаж.

В дверях уже ждет Элина — волосы собраны в небрежный хвост, толстовка едва прикрывает худые татуированные бедра. В очередной раз офигеваю, насколько она круто выглядит, и мешкаю на пороге, но Снежная королева проявляет чудеса гостеприимства:

— Привет. Проходи. Будешь есть? Мы тебя вчера обыскались...

Совсем как правильная, хорошо воспитанная девочка, аккуратно ставлю убитые кеды на полочку и тут же увожу тему в другое русло:

— А... Ярик дома?...

— Ярик спит. На диване на кухне... Обычно после концерта он дрыхнет сутки напролет, чтобы прийти в норму. — Она проводит меня в комнату, от которой не приходится ждать никаких сюрпризов, но, попав внутрь, я испытываю настоящее потрясение: прямо на стенах нарисованы жуткие завораживающие картины — половины китов, сломанные куклы, переплетенные в причудливые узоры философские изречения, грустная девушка, в чьих чертах без труда угадывается хозяйка квартиры, ночное небо с россыпями звезд, черно-белый портрет Ярика...

Обычная тесная хрущевка вдруг превращается в жилище художников, креативных личностей, настоящих гениев. Вот бы и мне иметь хоть частичку их дара...

Верчусь на месте, раскрыв от удивления рот; Элина опережает возможные расспросы и быстро поясняет:

— Наше совместное творчество. Мы оба увлекаемся рисованием... У меня линия одежды и мерча, в ней я пытаюсь переосмыслить библейские сюжеты через тексты Ярика. А еще я работаю над образами ребят... Давай обговорим, что именно нам понадобится для розыгрыша. Не уверена, что ты успеешь к сегодняшнему стриму, но через неделю — точно...

Однако деньги мне позарез нужны именно сейчас, и я полагаюсь на дар убеждения, не сработавший накануне:

— Обязательно успею, Элин! Я уже начала... — Вываливаю из рюкзака заготовки — пару завершенных фигурок и множество не сшитых пока деталей. Остальное в задумке, но здесь, в окружении плакатов, граффити и невероятных рисунков, меня охватывает горячечное вдохновение. — Дай мне два часа!

Взбираюсь на заваленный думками диван, расчехляю крючок и, забившись в самый угол, вяжу — когда кажется, что тело вот-вот распадется на кусочки, а голова взорвется от мыслей, вяжу я особенно старательно.

Элина покидает меня, но быстро возвращается — с коробкой пиццы и связкой алюминиевых банок. Сгрузив их на низкий столик, она тихонько подсаживается рядом и ахает:

— Круто. Где ты этому научилась?

Неопределенно пожимаю плечами:

— Мать увлекалась... — голос предательски срывается, и маленький досадный прокол в моем исполнении не остается незамеченным:

— Расскажешь о ней?.. То есть, конечно, если считаешь нужным...

Естественно, я не считаю нужным плакаться и разводить нюни о делах давно минувших дней, но, подняв голову, натыкаюсь на ее потусторонний, все знающий взгляд, и выпаливаю:

— Мама... ну... была странной. Отец очень ее любил, но она словно стремилась поскорее попасть на тот свет — во всем видела мистические знаки, грусть и тлен. Сочиняла сказки, фонтанировала идеями, улетала из реальности, но не доводила прожекты до конца — впадала в апатию и неделями лежала на кровати. Дом зарастал паутинами, я ползала по полу голодной и обгаженной... Папа до последнего отказывался верить, что ей нужна помощь. — Каждое слово застревает в глотке, но Элина гипнотизирует меня спокойным, каким-то просветленным выражением лица и продолжает вытягивает на откровенность. — Говорят, болезнь у мамы проявилась после того, как папа получил ранение. Ну... он поучаствовал в боевых действиях, когда служил в армии. А ухудшилось ее состояние, когда родилась я... Правда, потом на несколько лет наступило затишье — именно поэтому в моей памяти мать осталась совершенно нормальной — доброй, до одурения красивой, светлой, теплой... Однажды, когда мне было пять, она рассказала мне очередную милую сказочку, накормила на завтрак оладьями, отвела в детский сад, а забирать не пришла... Я плакала и ждала. Ее обнаружили в другом конце города: легла на рельсы, и привет. Папа начал бухать. Бухает до сих пор. Так и живем...

— Чувствуешь вину, да? Постоянно возвращаешься к тому дню и придумываешь его заново... — Элина верно считывает все, что многие годы меня мучительно гложет, и я застываю, осмысливая простейшую, но доселе толком не обдуманную истину. Вина...

Да, так и есть. Именно ее я чувствую каждую гребаную секунду.

— Наверное... Ты права. — Вырвавшийся из груди тяжкий вздох прерывается спазмом и всхлипом. — Я виню себя за то, что моей любви не хватило... За то, что вообще родилась...

— Не надо, Кир! Серьезно. Не надо... — Элина нервно поправляет голубые волосы, выбившиеся из резинки и, закусив губу, упорно качает головой. — Что мог сделать пятилетний ребенок с грозной болезнью, когда никто из взрослых не сумел распознать ее и победить? — она замораживает меня прозрачными как лед глазами и еле слышно шепчет: — Мой первый парень тоже... покончил с собой. За эти годы я перебрала миллионы мыслей, вопросов, возможных выходов, но... Мы можем изменить только будущее. А работать над этим надо сейчас, в настоящем. Например, помогать тем, кому еще можно помочь...

Кожаный ремешок, обвивающий ее тонкое предплечье, задирается, я вдруг замечаю под черными завитками тату страшные шрамы — продольные и поперечные борозды разных оттенков, давние и не очень — но ни о чем не спрашиваю. Между нами возникает невидимая, но прочная связь — с Элей круто даже молчать. Бывают люди, рядом с которыми монохромный беспросветный мир по умолчанию обретает краски.

К тому же она только что слово в слово повторила мой план по спасению папы...

Я открываюсь, как шкатулка с потайной кнопкой: Элина ее обнаружила, и теперь невозможно скрыть то, что копилось внутри годами. Впервые в жизни выговариваюсь, и получаю массу дельных советов, слов сочувствия и ободряющих улыбок.

Раздается шарканье шагов, в гостиной нарисовывается заспанный Ярик — зевает, трясет красными взлохмаченными патлами, трет татуированной рукой лицо и, узрев меня, выдает искреннюю радость:

— Привет, малая! — он садится в кресло возле Элины, забирает со столика банку и с щелчком вытягивает колечко. — Говорил я девчонкам, что все с тобой будет окей: ты знаешь, как выживать, и, в случае чего, применишь навыки на практике. Тебя не свалить просто так.

Он поправляет мешковатую толстовку, вливает в рот энергетик и удовлетворенно откидывается на обитую гобеленом спинку.

Незаметно щипаю себя за локоть: живая рок-звезда, запросто повелевающая потоками неизвестной науке энергии, вот так запросто, по-дружески, болтает со мной... Пропускаю петлю и хмыкаю:

— Откуда такая уверенность?

Ребята многозначительно переглядываются, и Ярик, дернув губой, улыбается:

— Сам был таким. В пятнадцать меня чуть не убил отчим. Я сбежал из дома и три года жил вне его стен.

Я впадаю в ступор, но стараюсь не показывать, насколько сильно поражена — киваю и принимаюсь за фигурку Ками, но в душе растет и крепнет стойкое уважение и собачья признательность к обоим моим собеседникам.

Они офигенные. Мудрые и спокойные. Просветленные...

Элина и Ярик увлеченно обсуждают концерт и планы на ближайшее будущее, глушат свой энергетик, разводят демагогию по поводу разбора какой-то песни... Превращаюсь в слух в упрямой надежде поймать хоть крупицу информации о Юре, однако ребята о нем не упоминают — видимо, он не стал обо мне трепаться.

На сердце теплеет, глаза жжет, хотя это поистине глупо.

Завязываю узелок, отрезаю лезвием нитку и невольно наблюдаю за взаимодействием влюбленной парочки: намертво сцепленные руки, покрасневшие щеки, расширенные зрачки — между ними искрит воздух, возникает химия, от которой те буквально пьянеют. Некстати вспоминаются слова Светы про то, что Юра никого не возьмет за руку...

Боль вот-вот настигнет меня и отшвырнет с занятых позиций, и я сконфуженно кряхчу:

— С вами неловко... — Ребята наконец обо мне вспоминают, разжимают пальцы и прячут руки в карманы.

Довожу до ума последние мелкие штрихи, кладу "Ками" рядом с собратьями по группе и провозглашаю:

— Готово!

Элина и Ярик приходят в полный восторг — вертят обмякшие тельца в руках, отпускают понятные только им шуточки и весело хохочут.

А я внезапно обнаруживаю, что ночь наступила слишком уж быстро — в полосе между плотными шторами виднеется непроглядная чернота. Страх и удрученность давят на грудь — я не подумала о месте ночевки, хотя в моей реальности нельзя без запасного плана.

Есть вариант забуриться к тете Вале — та не откажет, примет как родную и постелет на диване. Но вопли, доносящиеся из-за стенки, все равно не дадут уснуть. Да и как уснешь, осознавая, что папа специально — упорно и изощренно — губит себя.

Можно вернуться к стерве Свете, но злость на нее все еще сильна. Это она виновата в моей неуместной решительности и полнейшем провале с Юрой.

— Оставайся у нас! — Элина в миллионный раз улавливает мой настрой и тепло улыбается. — В одиннадцать начнется стрим, разыграем твои работы. Ярик все сделает в лучшем виде. А ты — отдыхай.

Глаза слипаются. Чтобы выбить из головы любовный бред, сегодня я работала за десятерых. Поэтому, в самый последний разок, не стану отказываться от их предложения...