Город имени меня

18

— Что, серьезно? Что на тебя нашло? — я мешкаю, не в силах поверить в его порыв, но ополовиненная бутылка на пластиковой столешнице говорит о многом. — Ты нажрался, поэтому такой добрый?

— Может, я всегда такой? — Юра уязвленно подается назад и скрещивает на груди руки. — Мне все интересно: кем ты меня видишь? Жлобом с раздутым эго, занудным душнилой, бесчувственным мудаком? Угадал?

Он опять без усилий влез в мою голову, притворяться, будто не понимаю, что он имеет в виду, бесполезно, и я признаюсь:

— Да. Поначалу так и было. Я бы прибила тебя, только не поднималась рука.

— Отлично! – в зеленых расфокусированных глазах загораются огоньки закатного солнца. — И почему твое мнение изменилось?

— Присмотрелась повнимательнее, и стало очевидно, что ты таким способом отпугиваешь от себя людей.

— Значит, моя игра не впечатляет? — Юра улыбается — тепло, как другу, и мысли рассыпаются ворохами бесполезного разноцветного конфетти. Поспешно отворачиваюсь: реальность происходящего не укладывается в сознании.

— Впечатляет. Еще как... – обостренное боковое зрение выхватываю его черный силуэт, и горло сводит от невыносимой нежности и острых предчувствий. Над городом парят бездонные темнеющие небеса, сгущаются сумерки, а я не могу надышаться. От осознания, что мы наедине, и в радиусе нескольких километров нет ни вездесущей Светы, ни чутких ребят, готовых прийти на помощь, случается ступор.

— Ну, так что с желаниями? – Юра наконец отставляет бутылку, а я в досаде сжимаю плетеные подлокотники. Мои желания связаны с ним, но они нереальны и несбыточны, и озвучивать их не имеет смысла.

— У меня их нет.

— Камон. Вообще? А кто пространно рассказывал о планах, продуманных до мелочей? Неужели даже в них нет места мечтам?

— Из того, что осталось и что реально — прогуляться по ночному городу с парнем. Только... у меня и его нет.

— Отлично. Значит, погуляешь со мной. — Удовлетворенно кивнув, Юра достает из кармана толстовки айфон, включает и, прищурившись, долго и методично тычет пальцем в экран.

— Что ты делаешь? Удаляешь сообщения от ребят?

— Ага, — безмятежно отзывается он. – Оул сдался, завтра утром они уезжают.

Возникшую было радость за Ярика и его друзей тут же придавливает валун сочувствия к Юре. Должно быть, это известие с кровью вырвало ему сердце, но он спокоен и собран. Он всегда безукоризненно держится, если, конечно, не брать в расчет вино, которое он литрами в себя заливает.

— Во сколько? Пойдешь провожать? — пробую его разговорить, но Юра быстро встает и, подхватив бутылку, обворожительно подмигивает:

— Нет. Зачем? Это больше не мое дело. Через пять минут подъедет такси, собирайся.

— Что, правда исполнишь все, что я попрошу?

— Ага.

В зеркальной кабинке слишком тесно — чувствую кожей исходящее от Юры тепло, вжимаюсь лопатками в стенку и с пристрастием разглядываю обувь: его черные ботинки на тяжелой подошве и мои пыльные старые кеды.

Колготки-сеточки ни черта не греют, декольте выставляет наружу обширную часть груди, чокер сжимает шею. Мне трудно дышать — от волнения и ощущения собственной никчемности. В таком виде вообще нельзя гулять по ночному городу холодной, почти осенней ночью, но олимпос на фоне дорогих шмоток Юры смотрелся бы слишком нелепо, а красота, как известно, требует жертв.

Стальные створки плавно раздвигаются, как на привязи, ковыляю за темной фигурой Юры через блестящий стеклом и позолотой холл и, спиной ощущая пристальный взгляд новой девчонки за стойкой, выбегаю во двор. На парковке, тарахтя мотором, дожидается вызванное Юрой такси.

Потирая озябшие плечи, спешу к зазывно моргающим фарам, но Юра аккуратно придерживает меня за локоть и вынуждает притормозить:

— Стой, подожди! — Он ставит бутылку на асфальт, снимает с себя черную джинсовую куртку, стаскивает через голову худи и набрасывает джинсовку обратно на плечи, а толстовку протягивает мне: — Вот, надевай.

Повисает немая сцена.

— Кир, хорош тормозить!

Послушно влезаю в теплую просторную вещь — она спадает до самых коленей, укутывает тело теплом и дурманящим загадочным ароматом. Сердце сжимается от сладкой боли, ноги слабеют. Вот она — забота Юры в действии. В сочетании с его обычной холодностью, моей нуждой и волшебством момента работает просто убийственно.

Пока бормочу слова благодарности, Юра уходит, и я вынуждена догонять.

Он снова галантно открывает перед моим носом дверцу — ныряю в теплый салон, здороваюсь с водителем и устраиваюсь поудобнее. Юра называет адрес где-то в отдаленном спальном районе, нисколько не заботясь о моем личном пространстве, приземляется рядом, авто трогается, и я неловко заваливаюсь на него. Пытаюсь подняться, но тяжелая рука опускается на плечо и настойчиво удерживает.

За окном плавно проплывают крыши зданий, кроны деревьев и обрывки мутных облаков в черном небе, в салоне темно, ритм сердца замедляется, одолевает дрема. Я смиряюсь. Пусть это будет сон. Красивый сон... или сказка, рассказанная когда-то на ночь.

Я сама предложила Юре стать заменой друзей, пустившихся в свободное плавание. И ехать в обнимку в такси — это способ спастись от огромного, причиняющего боль мира, раскинувшегося снаружи.

— Как ты познакомился с ребятами? — тихо спрашиваю, и у уха раздается его голос:

— В разное время... С Элькой учился в одной группе, а Оул сам приперся. По объявлению. Когда мы искали нового фронтмена. Приперся и... остался. И так пришелся ко двору, что группа теперь ассоциируется исключительно с ним. Но, признаю: это заслуженно. Он красавчик. Во всем. — Юра надолго замолкает, только радио шелестит в темноте, а на приборной панели мелькают голубые огоньки.

— Даже не представляю, что когда-то Эля и Ярик были не вместе... — шепчу. Горячая рука покоится на плече, а плечо Юры упирается в мой висок. В животе растекается тягучий теплый мед. — Я видела твои старые ролики. Зря ты бросил. Это было очень вдохновляюще...

— Это был лютый кринж, но что ж теперь: было и было... Помогло собрать базовую аудиторию и привело к нам Оула. Все в прошлом, бессмысленно об этом говорить.

Водила сворачивает в глухой проулок, такси останавливается, сказка заканчивается. Юра размыкает объятия, лезет за телефоном, протягивает его к сканеру и рассчитывается. Выбираюсь на воздух и дышу ртом: из него вырываются облачка пара, но мягкое просторное худи и память о прикосновениях его обладателя продолжают изнутри подпитывать теплом.

Юра тенью вырастает рядом, глотает свое вино, и я растерянно озираюсь: нас обступают старые пятиэтажки, далеко в потемки убегает потрескавшаяся асфальтовая дорожка. Несмотря на еще не поздний час, тут безлюдно и тихо: под легким ветром шумят черные деревья, горят фонари и окна квартир, в отдалении лает собака. Юра кажется потерянным и бледным, и я, уловив волну смятения, окончательно убеждаюсь: его нельзя оставлять одного. Сейчас он не столько исполняет мои желания, сколько пользуется предложением, за которое расплатился авансом. Потому что тошно и хочется выть...

— Куда дальше?

— Да все равно... Это район моего детства, недалеко живет мать. Когда вилы, приезжаю сюда — побродить и подумать.

— Ясно, — трогаюсь с места и направляюсь вперед, за круг розоватого мерцающего света. Безмолвие пробирается страхом за шиворот, я спешно выдумываю тему для разговора, но Юра опережает:

— Мне понравилась твоя легенда. Про города и имена...

— Это... мать сочинила. Ее не устраивала жизнь, и она выдумывала другие.

— Я знаю, что у тебя проблемы, а что конкретно произошло? — Юра замедляется, убирает упавшую на лицо прядь и сканирует меня бездонным волшебным взглядом.

Можно съехать с болезненного разговора коронной фразой про Анну Каренину, но не с Юрой, и я выпаливаю:

— Она была зациклена только на себе, на своих траблах, Юр. Этакая первая красавица на селе, которая обязательно вырвется из дыры и всем покажет. Справедливости ради, она хорошо училась, а мой отец — такой же голодранец, живший через два дома — был влюблен в нее как безумный. Оба рано потеряли родителей, поженились сразу после школы и переехали сюда. Обзавелись комнатой в общаге, потом продали дома и расширили жилплощадь, и вроде бы все шло неплохо, но отца по окончании технаря забрали в армию. Оттуда он вернулся через полтора года — инвалидом с изуродованной ногой. Семейная легенда гласит, что из боя папу на себе вытащил сослуживец. В честь спасителя меня и назвали. Прикол, да?.. Так что ты не ошибся, у меня и правда мужское имя.

Мама была со странностями, а мое рождение усугубило болезнь — проявились явные признаки ментального нездоровья. Отец в лепешку расшибался, но ей было на все плевать. Нет, иногда случались и просветления — она пекла блинчики, вязала салфеточки, вывозила из квартиры мусор, стирала и гладила одежду и рассказывала свои сказочки на ночь... А потом опять становилась холодной и загруженной. Однажды она просто ушла и легла под состав. Отец начал пить. А я каждый день доказывала, что он достоин любви. Бесполезно... Ему дороже бутылка. Он продал синьке душу. Только теперь я поняла: никогда не станешь нужным тому, кто любит не тебя... И, если лимит желаний на сегодня еще не исчерпан, прошу тебя, Юр, больше не пей, ладно?

— Да уж. Сочувствую. — Юра грустно усмехается и демонстративно отправляет недопитую бутылку в урну. — На дух эту бодягу не переношу, но она реально становится проблемой. Тем более сейчас.

— Почему мама сказала, что ты скоро съедешь из квартиры?

— Все просто: квартира не моя, — Юра застегивает джинсовку на все пуговицы и поднимает воротник. — Когда шло бабло, я тратил его на продвижение ребят, а на то, что причиталось мне, купил тачку и снял крутую хату. Срок аренды истекает в январе, а дальше, с таким раскладом, я не потяну даже однушку вот здесь. Это ребята копят на будущее, занимаются благотворительностью... А мне не о ком заботиться. Да и будущее, прямо скажем, туманно.

— Что потом? Вернешься к маме?

— Исключено.

— Да брось... — бесшумно шагаю рядом, хотя поспеть за Юрой трудно. — Она же была права насчет твоей бывшей. В чем она ошиблась?.. Ту девушку не за что было любить. Хватит ее любить, Юр! Прислушайся к маме и помирись, между вами больше никто не стоит! Вот мое главное желание, ты должен его исполнить!

— Я подумаю. — Он устало вздыхает. — Давай закругляться с желаниями. Еще одно — и достаточно. Я не фокусник и не господь бог, камон!

Молча идем рядом — руки в карманах, хмурые взгляды устремлены под ноги. Срочно ищем способы отмотать назад: я раскаиваюсь, потому что опять влезла не туда, а Юра — в том, что жестко отбрил. Пространство наполнено странным, гудящим, почти осязаемым напряжением — от него поднимаются волоски на руках, пульс сбивается, и влажный воздух с запахом дождя вот-вот заискрится.

— Кстати, насчет вчерашнего... — Юра прочищает горло, и я подбираюсь, но он все так же расслабленно смотрит вперед. — Ты просила забыть, но я не хочу забывать. Я поцеловал тебя не из жалости.

Облегчение, радость и разом навалившиеся надежды едва не сбивают с ног, голос становится хриплым.

— Да? Тогда почему же?

— Просто потому, что могу. А тебе это было нужно.

Облегчение тут же сменяется разочарованием, досадой и злостью, и я вскидываюсь:

— Хочешь сделать меня своим проектом? Впишешь у себя, будешь поддерживать и всячески охаживать, а потом, когда решишь, что я достаточно окрепла, выпнешь под зад коленкой и примешься изображать жертву?

— Как вариант. Один мой проект уже перерос создателя и отправился дальше, и я искренне надеюсь, что никто из ребят никогда не оглянется.

— Да пошел ты. Ты пьян, придурок, вот что я тебе скажу!

— Да, я сегодня накидался. Но ни разу не напивался так, чтобы отказывали мозги, — отзывается Юра. — Кажется, это просто гребаная отмазка, шикарный повод сотворить то, на что никогда не решишься в трезвом уме, а потом сослаться на невменяемость. Этой фигней можно оправдать все: от убийства до случайного секса.

Без стеснения сказав это при мне, Юра снова признает, что мы теперь на равных, и вопрос, изводивший меня несколько мучительных месяцев, вырывается прежде, чем я успеваю его осознать.

— Что у тебя со Светой?

— Со Светой? Ничего. Трахались пару раз. Очень давно, — отвечает он буднично, и я осаждаю вскипевшую было ревность: раз ему настолько все равно, значит, Света действительно не волнует его.

— То есть, ты легко к этому относишься и не придаешь особого значения постели?

— Я уважаю всех, с кем был и очень им благодарен, но какой толк в бессмысленной возне и короткой разрядке, когда пустота все равно не заполняется, а утром становится еще гаже. Секс — это чисто механические действия для удовлетворения физических потребностей. То, что происходит по любви, сексом я не называю. Это настолько личное, что о нем никогда не станешь трепаться.

— Да ты, оказывается, романтик! — от его искренности мои губы разъезжаются в тупой довольной улыбке, он криво ухмыляется в ответ:

— Разве? Я же вроде как циничный мудак.

— Циник — уставший романтик.

— Циник — тот, кто побывал в некотором дерьме, наелся его и теперь им кидается.

Мы вместе хохочем, и я незаметно стираю потекшую тушь. Юра под мухой и настроен благодушно. В ушах шумит от азарта, сердце изнутри колотит по ребрам: между нами дружба, доверие и понимание с полуслова. Если ступлю на запретную территорию, это не станет большой ошибкой, зато точно расширит границы дозволенного. А у меня в запасе желание, исполнив которое, он изрядно облегчит мое нелегкое существование.

Обгоняю его, разворачиваюсь, пячусь спиной вперед и пристаю:

— Значит, ты все об этой жизни знаешь?

— Знаю, что ничего не знаю! Но, тем не менее, знаю побольше твоего, — Юра многозначительно поднимает вверх указательный палец, но тут же опускает его и примирительно поясняет: — В силу возраста и опыта, а не ума. Я тупой, вообще-то. Так что не принимай на свой счет.

— Тогда, как более старший и опытный, просвети: первый раз — это больно?

Он не удивляется, не стыдит за нездоровое любопытство и не морозится — лишь пожимает плечами и задумчиво изрекает:

— Никогда не имел дел с невинными девчонками, поэтому не поручусь. Но, кажется, в первый раз ты не кончишь.

В тротуаре под подошвой внезапно обнаруживается провал, я заваливаюсь назад, но испугаться не успеваю: Юра молниеносно хватает меня за талию и прижимает к себе. Задыхаюсь, уткнувшись в его твердую грудь, но упрямо пищу:

— А ты?

— Что — я?

— Кончишь?

— Наверное... — пару секунд он тупит, но резко убирает руку и отшатывается: — Кира, *ля!

— А что?! — Мне снова приходится его догонять. — У меня осталось одно желание! Что плохого, если я хочу, чтобы мой первый раз был любовью, а не сексом?!

«...И уж тем более не насилием», — продолжаю про себя, но упоминать про Кубика вслух неуместно и стремно.

Юра мрачнеет, натягивает маску ледяной отстраненности, и она садится как влитая:

— Чтобы я больше этого не слышал, поняла?

Шумно вздыхаю, но мне не стыдно — гребаная обида царапает сердце, от несправедливости хочется заорать.

Из арки выруливают мужики: что-то бурно выясняют и развязно жестикулируют, но, завидев нас, останавливаются как вкопанные и щурятся, словно у всех разом закоротило мозги. Их пятеро, они не старше Юры и пьяные вдрызг. Все коротко стриженные, в спортивных штанах с лампасами, со стесанными кулаками и широкими спинами.

— Эй ты! Ты че, анимешник?.. Или п***р? Че за волосы? — самый мелкий и щуплый наконец формулирует суть претензии и, вихляясь, выдвигается вперед.

На бледном лице Юры играют желваки, в глазах вспыхивает ярость, но я дергаю его за рукав джинсовки и одними губами шепчу:

— Бежим... Пожалуйста, бежим. Вот мое последнее желание! — Он трясет головой, и взгляд проясняется.

Срываемся с места, ныряем в темный двор, в пять шагов пересекаем его, перемахиваем через бетонный забор и еще через один — железный и пониже. В солнечном сплетении щекотно от ужаса и смеха, я спотыкаюсь и едва не падаю, но Юра вовремя хватает за шкирку и удерживает в вертикальном положении. Преследователи давно отстали — может, они и вовсе не бежали за нами, так как едва передвигались и с трудом ворочали языками.

Останавливаемся возле пластиковой детской горки, уперев ладони в колени, переводим дыхание и ржем в голос. Юра выпрямляется, коронным жестом поправляет каре и подходит ближе:

— Давненько я не убегал от гопоты. Ты как? — он осторожно смахивает волосы с моего лба, улыбается и пристально разглядывает, затягивая сознание в непостижимую глубину своих глаз.

— Вроде, жива и даже при памяти... — я смотрю на него снизу вверх, сердце замирает, ускоряется и бьется хаотичными толчками.

Приоткрываю рот, чтобы через сведенное горло протолкнуть свежий воздух в забитые легкие, ощущаю руку Юры в миллиметре от своей и с благодарностью обхватываю, но он отдергивает ее, быстро прячет в карман и отступает в темноту.

"...Юра никогда и никого больше не возьмет за руку..." — на задворках сознания бесстрастно каркает Света, а съеживаюсь. Закусываю губу, сдаюсь и реву как ребенок — по щекам текут обжигающие слезы, наверняка черные, но мне плевать.

Пусть валит. Пусть провалится в ад со своими принципами, ковыряет старые раны и кайфует там от одиночества — потому что это не лечится. Он совсем как мой папаша. Останусь здесь — не оглянется и не вспомнит, что я была рядом...

— Ты чего? — Юра возвращается, в ужасе на меня пялится и ждет объяснений. Их нет, но он сам их находит: указывает на разодранный подол моего платья, обнимает, гладит теплой ладонью по голове и растерянно приговаривает: — Забей. Ну нельзя же так, Кир... ну не из-за этого...

Меня колотит, слезы окончательно перекрывают кислород, я прижимаюсь к нему всем телом, судорожно цепляюсь за джинсовку, а еще — за его простую, тупую и самую подходящую к ситуации версию:

— А из-за чего еще? Послезавтра первое сентября, а мне не в чем идти в шарагу...