Город имени меня

9

Автобус медленно катится в потоке разноцветных авто, и я, проверяя себя на вменяемость, складываю в уме цифры с их номеров.

К счастью, мне удалось слинять от душного гостеприимства Светы до того, как проснулся Юра — иначе я бы точно не снесла восхищения.

Древний телефон со вчерашнего вечера пребывает в отключке, но и без него можно определить, что уже около полудня — солнышко ослепительно сияет над крышами, ветер стих, почти по-летнему тепло, расслабленный воскресеньем народ прогуливается по центральным улицам. А я задыхаюсь от невозможных, нестерпимых, противоречивых эмоций.

Радость, боль, стыд, вина, сопереживание, обида... Столько всего случилось в последние дни!..

В кои-то веки мне нравится общаться с девчонками, ощущать себя их ровней, слушать поучительные, грязные, смешные и трагические истории, делать выводы и мотать на ус, притворяясь не менее бывалой.

Мне нравится Ярик: повседневный – сдержанный и дружелюбный, и тот, что на сцене — недосягаемый и опасный. Тем удивительнее, что его солидарность со мной — не пустой звук.

А еще... мне до помешательства нравится Юра.

И пусть, в случае с ним, я ломаю все, к чему прикасаюсь, после наших стычек он становится еще более притягательным для меня.

Я узнаю их лучше. Всех.

Улыбаюсь в пустоту, кусаю изнутри щеку, едва не проезжаю нужную остановку — выскакиваю из салона в последний миг, и, не разбирая дороги и наталкиваясь на прохожих, плетусь к дому.

Вечером предстоит второй концерт, я опять приглашена. Точнее, заручилась расположением хозяйки флэта, могу забуриваться туда без приглашения и намерена пользоваться шикарной возможностью.

Бодро перепрыгивая через ступеньку, поднимаюсь на пятый этаж, поборовшись с ненадежной дверью, вхожу в квартиру и мучительно вслушиваюсь в тишину — не шевелясь, стою в потемках и адаптируюсь к поджидающей меня неизвестности.

Гул холодильника, капли из-под крана, въевшаяся в стены вонь сигарет, перегара и безысходности...

— Па! — подаю голос.— Пап, ты тут?

Не разуваясь, шагаю в комнату. Диван пуст.

Дурные предчувствия пеплом взвиваются в груди, но я упрямо стискиваю зубы.

"Уймись. Ему не пятнадцать. Он, черт его дери, сам выбрал такую участь, а вот твоего мнения никто не спрашивал!.."

Распахиваю окна, впускаю в затхлый полумрак опостылевшего жилища потоки воздуха и света и смотрю на сломанные лавочки внизу. Ни отца, ни компании пьянчуг, к которой он периодически примыкает, на детской площадке нет.

Развернув мусорный мешок, сваливаю в него все, что осталось на кухонном столе, драю шваброй полы, избавляю от грязи поверхности и окончательно выбиваюсь из сил.

Все это слишком отличается от сна, из которого я только что выпала.

Раньше убогость моего быта не удручала настолько сильно. Раньше не с чем было сравнивать. И стремиться было не к чему.

Памятуя о просьбе Элины, взбираюсь на свой привычно жесткий диван и, обложившись разноцветными клубками, колдую над образами ребят — Дейзи наиболее узнаваем, а вот с остальными придется помучиться. Я ограничена в средствах выражения — много ли передашь с помощью пряжи и вязального крючка?

Однако если подойти к делу с юмором, ребята и их поклонники точно оценят. А Элина поклялась, что даже при не самом удачном исходе за куклу одного только Ярика я выручу больше двадцатки.

Деньги я уважаю. В деньгах, вопреки высокопарным фразам, тоже много гребаного счастья.

Орудую крючком, вытягивая петли и переплетая нити, но мысли все еще далеко — витают над татуированными руками и приоткрытыми губами Юры, гладят его лоб, прикасаются к блестящим волосам. Я точно не в себе.

Слова Светы подарили огромную, как море, надежду. Пусть Юра хоть трижды опытный и взрослый, но у него никого нет. Значит, не замечает он не только меня — роскошная и богатая девчонка его бы тоже не зацепила. И это осознание отчего-то вызывает дурацкую, ничем не подкрепленную эйфорию.

Если отбросить обиды и непонятки, выходит, что Юра и вправду не так уж и плох... Я не ошиблась, подметив в нем доброту и человечность. И даже представить боюсь, каким сногсшибательным и невыносимо прекрасным он может быть, когда открывает кому-то свое сердце.

...Интересно, кто и за что сделал ему больно — неужто любимая девушка?

Насколько же крутой она была, если смогла на такое решиться?

И насколько была ужасной, раз не ценила его любовь...

Прислушиваюсь к шорохам и шумам за стенкой и крепко задумываюсь над вопросами бытия.

Мы все от рождения в неравных условиях. Почему одни не берегут и не держатся за человека, а для других счастьем и несбыточной мечтой является лишь один его теплый волшебный взгляд?..

Предвкушение вечера сводит с ума, не дает усидеть на месте, побуждает к действиям.

Проходя мимо трельяжа, ловлю в мутном поцарапанном зеркале свое отражение и, замерев, внимательно всматриваюсь в глубокие серые лужи собственных глаз и перекошенный грустной ухмылкой рот.

А потом, сама не зная зачем, стягиваю майку и остаюсь в одном лифчике.

Сквозняк гладит кожу и вызывает мурашки. Пульс учащается, кровь приливает к лицу.

И все же во мне что-то есть. Специфическая симпатичность.

То есть... существуют же извращенцы, которым нравится эстетика фильмов Тима Бертона. Кажется, и Юра один из таких.

Стыдливо прикрываюсь скомканной дешевой тряпкой и признаю поражение: альфа-самка Геля права. Я на себя забила.

А надо всего лишь подчеркнуть достоинства — снять мешковатые шмотки, выпрямить спину, затянуть ремнем талию.

Но и тут я ограничена в средствах. Буквально.

Денег на шмотки у меня нет.

В опустевшей голове лампочкой загорается блестящая идея, как можно легко разжиться желаемым, но я тут же ее прогоняю. На платье, колготки, бюстик пуш ап и вишневую помаду я скоро заработаю... Вот тогда и понаблюдаем, кто мне ровня и кто по зубам.

Отец возвращается ближе к трем — возвещая о его приближении, по бетону ступеней стучат костыли, в замке орудует ключ, скрипят несмазанные петли. Напрягаюсь и превращаюсь в слух — эта привычка давно стала моей второй натурой.

У счастью, он не грохочет и не падает, не сшибает предметы, не матерится и не икает. Разувается в прихожей и трезвым тихим голосом зовет:

— Кира, Кир! Ты дома?

Поднимаюсь с дивана, прячу клубки в пакет и лечу на зов.

— Как ты, пап? Где был?

— Деньги зарабатывал, Кир! — он гордо демонстрирует коробку с дешевым вафельным тортом, после которого во рту остается привкус машинного масла и жирный налет. — Вот. Завари чай. Посидим, как раньше.

Яростно желаю его побить, наорать, схватить за воротник несвежей рубашки и как следует встряхнуть, но лишь деловито пожимаю плечами и улыбаюсь:

— Договорились... — шлепаю по чистому полу на кухню, доливаю доверху воду в чайник и поджигаю газ.

Только из-за таких проявлений заботы я все еще не могу его ненавидеть.

Иногда мы и впрямь проводили за чаем долгие вечера.

Тогда папа действительно пил чуть меньше и чуть больше обо мне заботился: интересовался оценками, пополнял холодильник, не пропивал купленные для меня вещи и не водил сюда шоблу алкашей.

Идиллия закончилась, когда я перешла в среднюю школу.

Для занятого алко-марафонами отца все это было как вчера. Для меня же прошла половина жизни.

— Прости, Кир. Я никчемный... — приставив костыли к кафельной стене, он опускается на стул и, тяжко выдохнув, сокрушается: — Хотел как лучше, и на тебе. Я ведь расписку ему вчера написал. Вынудил, ну... Там теперь каждый день процент капает. Придется подрабатывать, иначе... сама знаешь... так и будет давить. Боюсь я, Кир. Не за себя...

Ноги подкашиваются, но под задницей вовремя оказывается табуретка, и я неловко плюхаюсь на нее.

— Чем думал, пап? — беспомощно тереблю сырое кухонное полотенце, но кисло улыбаюсь. Стараюсь держаться, хотя интуиция вопит о вплотную приблизившейся катастрофе.

Кубик нас просто прибьет... Вернувшись из тюряги, он выстроил среди местных маргиналов своеобразную иерархию и запугиваниями и силой возглавил ее.

— Не знаю... — папа трет покрасневшие глаза, накрывает лицо ладонями, скорбно мотает головой, часто вздрагивает. А когда вновь смотрит на меня, на впалых щеках остается мокрый след.

— Не за что мне тебя прощать, пап. Я найду деньги. Ты ему все отдашь.

У меня были огромные планы насчет обещанных Элиной бабок. Но покупки — вишневую помаду, колготки в сеточку, платье и духи — на неопределенный срок придется отложить. Они бы все равно не помогли мне превратиться из хикки в девчонку и покорить Юру.

Чайник свистит; бросаю в заварник пакетик — один на двоих, выискиваю нож поострее, но папа протестует:

— Кир, ты торт себе оставь. Потом съешь...

Мы с полчаса глушим подкрашенный кипяток и говорим о пустяках – о том, что в гаражах, где папа собирал металлолом, ощенилась собака, и у щенков колечками хвосты.

Папа улыбается, и его наполненный виной и глухой беспомощностью взгляд раздирает душу. Чертова выпивка превратила моего самого близкого человека в глубокого старца, но я все равно его люблю.

Заинтересованно слушаю, киваю, вворачиваю шутки и хохочу, но ощущение бесполезности попыток удержать в ладонях теплую, убегающую сквозь пальцы воду только крепнет.

Все, что я могу — в мельчайших деталях запоминать такие моменты. Чтобы потом, в минуты отчаяния, переходящего за грань ненависти, помнить о них.

— Пап, а давай зашьемся...— голос подводит, и я запиваю беззвучные рыдания чаем.— Мы же можем нормально жить. Тебе положен протез — только появись перед медкомиссией...

— Давай, Кир. Расплачусь с Кубиком, вышвырну его отсюда поганой метлой, и разберемся. Мне еще и надбавка причитается. Если пересчитают сразу за пару лет — можно будет тебе ноутбук и куртку купить.

— Все будет хорошо. Отдохни, пап...

Кошусь на будильник, натужно кашляющий на подоконнике в ожидании надоевших пьяных гостей, забираю торт и недопитый чай и ухожу в комнату.

Папа настроен на позитив, и я буду бороться. Без всяких сожалений отдам обещанный Элиной заработок этому уроду с воняющим беззубым ртом.

Задумчиво верчу в руках торт в масляных пятнах на упаковке, и она не внушает доверия. Разрываю картон, разворачиваю целлофан и охаю: на зелено-бурой, некогда шоколадной поверхности копошатся белые личинки.

Без паники откладываю несостоявшееся угощение в сторону, нахожу на коробке дату изготовления, и дикая боль обжигает тело — какая-то бессовестная тварь всучила инвалиду без правой стопы просрочку более чем годичной давности!

Ради этого гребаного торта он полдня таскал на себе ржавое железо...

— С-суки! — с досадой шиплю. Ломаю засохший, подернутый паутинами брусок в крошку и быстро вытряхиваю за окно.

— Спасибо, пап. Торт вкусный! — кричу и давлюсь слезами. Досада на ублюдскую жизнь, на сволочь, поступившую так с отцом, на него – безвольного и тупого, на себя – вечно бодрящуюся и изображающую супергероиню, до концентрации кислоты отравляет кровь.

Сводит горло. Пальцы дрожат и путаются во всклокоченных патлах.

Мне всего-то нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Утер сопли, соврал, что все будет хорошо. Обнял. Пообещал просвет в конце нескончаемого тоннеля... И этот кто-то непременно должен быть... Юрой.

Как наркомана к дозе, тянет взглянуть на его дьявольскую красоту и накрепко прилипшую к идеальному лицу маску холодной отстраненности. Как он умудряется держать фасон?!

...Интересно, как он?..

Нарисовавшись в компании, я, сама того не желая, настроила против него лучших друзей. Едва ли я должна появляться там снова...

Мечусь по комнате и с тоской взираю на сгущающиеся тени.

Скоро к нам завалится Кубик, так что выбора у меня все равно нет. И прикидываться святошей не имеет смысла.

Отпираю ключом нижний ящик стола, достаю косметичку и снова крашусь — томно, броско и пугающе. Проверяю лезвие в рукаве олимпоса и удовлетворенно скалюсь, обнаружив его на привычном месте.

— Кир, к тете Вале? — справляется похмельный отец, наблюдая, как я натягиваю кеды, застегиваю молнию и цепляю на плечо рюкзак. — Ну и правильно. Умница. Как-нибудь, Кир. Как-нибудь...

Мое грехопадение произошло не в одночасье.

Сначала я тащила из магазинов чипсы и шоколад — не потому, что была голодна, а потому, что хотелось быть в курсе гастрономических трендов и не отставать от более удачливых сверстников.

Черед шмоток и косметики наступил много позже — когда папа вконец опустился, а меня начали волновать вопросы распределения места под солнцем. Снова не хотелось отставать от окружающих. Но теперь уже — исступленно, яростно, рьяно.

Наматывая на кеды километры асфальта, спешу к секонд-хэнду и стараюсь игнорировать жалкое и нервное существо в отражении витрин. Я ненавижу себя и то, что собираюсь сделать, но загоняю совесть поглубже и напропалую оправдываю нечестивые намерения.

Все слишком ужасно. Достало!.. Больше не вынесу подстав, унижений и этот полный недоумения и легкой паники взгляд.

Отдышавшись после быстрого бега, расправляю плечи и принимаю чопорный ангельский вид. Миную стеклянные двери, металлическую рамку и чинно направляюсь к рядам с платьями: одно из них — иссиня-черное, плотное, офигенное, я заприметила еще в свой прошлый визит.

Оно до сих пор верно дожидается звездного часа, и я спасаю его от одиночества — снимаю с вешалки и перебрасываю через предплечье.

Подхватив пачку колготок, бархатный чокер и ворох бабушкиных кофт, скрываюсь в примерочной, занавешиваюсь от мира толстой шторкой и вынимаю лезвие – оно давно не было в деле, слепит отблеском ламп и обжигает дрожащие пальцы.

Улыбаюсь ему, как лучшему другу, ловко срезаю бирки и прячу под резиновым ковриком.

Олимпос, штаны и майка повисают на крючке. Мягкое уютное платье нагло и вызывающе обтягивает грудь, облегает талию и колокольчиком спадает до середины бедра, чокер удавкой сходится на шее, черные колготки в сетку, в сочетании с грязными кедами, превращают меня в подобие Марлы Сингер.

От открывшейся картины захватывает дух.

Посылаю отражению воздушный поцелуй и ясно вижу за спиной темного мрачного Юру – мы могли бы стать идеальной парой.

Я бы следовала за ним тенью, а он бы жалел меня и вдохновлял...

— Я никогда тебя не предам. Почему ты этого не видишь? — со всей страстью шепчу в залитое голубоватым светом пространство, вкладывая в слова нерастраченную энергию, почти обретшую плоть надежду и острую нужду.

Мама любила повторять, что мечты сбываются, если изо всех сил в них верить...

Как бы там ни было, я просто буду выглядеть так. И при любой возможности попадаться ему на глаза.

Натягиваю штаны, заправляю под пояс подол и, застегнув олимпийку у горла, надежно прикрываю ею все следы преступления.

Сваливаю якобы не пригодившееся шмотье на стол возле примерочных и с безмятежным видом иду к рамке – даже вздыхаю и грустно взираю на кассира: мол, жаль, что ничего для себя не нашла...

Но дальше отчего-то не могу ступить и шагу — заваливаюсь назад, резко разворачиваюсь, натыкаюсь на плотоядную улыбу рябого красномордого охранника, и смертельный ужас пробирает до костей.

"Нет. Нет-нет-нет..."

— Так вот кто постоянно обносит отдел. Ты меня на такие бабки подставила! Быстро в подсобку, будем разбираться! — торжественно объявляет мужик.

Елейно улыбаюсь, делаю вид, что не понимаю, о чем он, хлопаю ресницами, но губа предательски дергается. Привет дорогому Ярику...

Привет неприятностям, которые я на себя навлекла.

Орк хватает меня за шкирку, заталкивает в небольшое, заставленное коробками помещение и командует:

— Рюкзак покажи!

От облегчения поводит. Он ни черта не найдет в рюкзаке.

— Проводить личный досмотр не имеете права! — тявкнув для вида, выворачиваю черное нутро, и на стол выпадают ключи, телефон и прокладка. Но охранника не удовлетворяет такой расклад — он подходит вплотную и, явно лапая, с недоброй ухмылкой расстегивает мой олимпос. А там...

— Так-так-так... Я сейчас ментов вызову. Пусть они и досмотрят...

Дергаюсь, как от удара током, стряхиваю с плеча его граблю, пячусь к стене и глупо лепечу:

— Это впервые. Не надо ментов. Ну не надо... — перспектива загреметь в отдел попахивает разборками с опекой и директрисой, и я принимаюсь умолять: — Дядь, я прошу тебя. Я верну шмотки прямо сейчас. Я все сделаю, только отпусти!..

Зубы отбивают дробь, лопатки упираются в шероховатую прохладную перегородку, и орк, раздувая ноздри, цедит:

— Все сделаешь, говоришь?.. Тогда раздевайся.

Секунду кажется, что эта ересь мне послышалась. Или что он имеет в виду возврат платья и колготок... Но придурок надежно перекрывает пути к отступлению, не скрывая намерений, пялится в декольте и пыхтит, как разогнавшийся автобус. Изрытая оспинами рожа наливается кровью, а дрожащая грабля тянется к ремню.

До меня доходит, куда дует ветер.

Если позволю случиться непоправимому, в этой грязной подсобке, толком не начавшись, закончится моя никчемная жизнь.

Одеревенев от испуга, нащупываю в манжете стальную пластинку и, задержав дыхание и грохот сердца, решаюсь: блеснув голубой молнией, верное лезвие рассекает воздух, засаленный форменный рукав и толстую кожу на волосатом запястье. Орк дергается и матерится, а я опрометью бросаюсь к столу и как дурная ору:

— Хочешь проблем?! Они будут!!! Я малолетка! Я сейчас позвоню, кое-кто приедет и все порешает. А если подойдешь ближе, я сама тебя к хренам порешу!!!

Не узнаю собственный голос и, кажется, выгляжу грозно. Придурок не выкупает, насколько сильно я боюсь и как топорно блефую — умерив гонор, садится на корты возле двери, потирает царапину и хрипит:

— Хрен с тобой, золотая рыбка. Звони. Посмотрим, что твой заступник мне предложит.

Потной ладошкой сжимаю телефон, углубляюсь в захламленный спам-звонками список пропущенных и молюсь, чтобы те не вытеснили так и не сохраненный номер Светы.

Пролистываю неизвестные контакты почти до конца и всхлипываю от радости: он на месте.

...Но Света не отвечает и после двадцать пятой попытки дозвониться.

Чертыхаясь, набираю ей сообщение с адресом злополучного магазина, вкратце обрисовываю ситуацию, нахохлившись, падаю на потертую банкетку в углу и вытягиваю под стол ноги.

Откровенно говоря, я в полнейшем дерьме.

Едва ли Света прочитает мое послание и примчится разруливать проблемы.

Секунды тянутся, слипаются в минуты — вязкие, долгие, неопределенные.

— Жду до без пятнадцати,— наконец оживает орк. — Потом вызываю наряд. Пусть менты с тобой разбираются, ненормальная.

— Договоримся без ментов, окей? — раздается за спиной, и я не сразу врубаюсь, кто почтил нас своим присутствием. А когда врубаюсь — бледнею и давлюсь.

Юра – в черном тренче и идеально начищенных высоких ботинках элегантно проходит в подсобку, вырастает над столом и безмятежно, будто знает сто лет, смотрит на меня:

— Кир, ты в норме?

О чудо, он помнит мое имя...

Киваю и, напрягшись до судорог, жду продолжения. На ресницах проступают слезы облегчения, благодарности, восхищения, преданности и еще бог знает чего.

— Моя сестренка забыла дома бумажник. Сколько она за все это должна? — Юра скользит взглядом по чокеру и неприлично оголенным сиськам, но протеста во мне это не вызывает. Вспыхиваю, опускаю голову и закусываю губу.

— Не получится. Она у тебя слишком борзая!.. По ней зона плачет... — нудит охранник, но, словив расслабленную отмороженную ухмылку красавчика, тут же затыкается.

Интересно, почему все эти старые извращенцы настолько ссыкливы?..

Ладонь Юры плавно опускается на стол, а когда поднимается, под ней обнаруживаются оранжевые банкноты — сумма, явно превышающая стоимость вещей, напяленных на мое жалкое тело.

Побарабанив пальцами с черными ногтями по треснутой столешнице, Юра кладет сверху еще одну бумажку, склоняет голову набок и, вселяя в охранника священный ужас, тихо и настойчиво повторяет:

— Обойдемся без ментов, или ты сядешь первым. А манерам ее я как-нибудь сам научу.