Город имени меня

15

Двор мазутом обмазала темнота, истошно орут коты, пахнет горящей мусоркой, серой и адом. Как только окончательно ушло солнце, стало по-осеннему холодно.

Зубы отбивают дробь, хотя смесь из истерики, ужаса и злости выплеснулась из меня оглушительным воплем еще в подъезде — где-то между четвертым и третьим этажами.

Хватаясь за клочки здравого смысла, глубоко дышу и ускоряю шаг.

Папа слаб, искалечен, брошен мамой, всеми забыт. Потерянный, опустившийся, но добрый. Он так старался преодолеть себя, вылезти из ямы и жить нормально!..

Слава богу, карточка при мне, на ней даже осталось немного денег. Буду приносить ему еду, поддерживать порядок в квартире, тайком контролировать, пока он не возьмется за ум.

Поудобнее перехватываю идиотский торт и кусаю губы.

Меня будто отбросило назад в пасмурный апрель, когда Кубик объявился в общагах и превратил мою и без того нелегкую жизнь в настоящий кошмар.

Раньше упырь никогда не лез в открытую — "за малолетку больше срока дают". Теперь он точно не успокоится, пока не возьмет свое.

Повожу плечами и матерюсь. Сердце обливается кровью, досада горчит на языке, но воспоминание о том, как отец отвел безучастный взгляд, когда Кубик меня лапал, вызывает дикую, выжигающую нутро ярость.

"Чертов предатель!.. Больше не стану ему помогать. Пусть катится!.."

Каждый день с самого детства я демонстрировала папе свою преданность — жалела, выслушивала, оберегала, помогала как могла... Больше нет сил бороться — я барахтаюсь в дерьме, а не в сливках, и под ногами никогда не возникнет масло.

Из глаз текут слезы отчаяния, желание забросить торт в ближайшую урну судорогой сводит пальцы, от ощущения полного провала подташнивает.

Проблема в том, что я размякла — отвыкла от мысли о безысходности, поверила в возможность благополучного будущего, вдохновилась историей ребят, расслабилась и пропустила удар. Я не могу вернуться к той жизни, которую почти победила... и ни за что не пойду на вокзал.

Вытираю кулаком распухшие щеки, прячусь под козырьком остановочного павильона и перевожу дух.

Самым разумным решением было бы заявиться к Эле и Ярику, но я не могу сделать и этого — стыдно признать, что не справилась и пустила их деньги на ветер. И к Валентине Петровне не сунусь — из-за меня не должны страдать хорошие люди.

Есть еще один вариант: темный мрачный флэт, одинокий фонарь за окном, тени ветвей на стенах, согревающий ладони пуэр и разговоры по душам с хозяйкой странного жилища...

Я была к ней несправедлива. Разве она виновата в том, что я патологически невезучая, и заманчивые пророчества не сбылись?..

Сонно мигая желтыми фарами, к остановке подползает автобус и гостеприимно распахивает заляпанные грязью двери. Влетаю в пустой салон, плюхаюсь на сиденье, пристроив рядом торт, дрожащими руками вытаскиваю свой видавший виды смартфон. Вызволяю из черного списка номер Светы и, спустя серию заунывных гудков, слышу в трубке ее расслабленное хриплое:

— Алло?..

На меня тут же обрушиваются вселенская усталость, жалость к себе, болезненная слабость и граничащее с обмороком облегчение.

— Привет! — Я не узнаю свой голос — горло сдавило рыданиями. Всхлипываю, прочищаю его и мычу: — Можно приехать к тебе? Ты говорила, что...

— Где ты? — со спокойствием удава перебивает Света и, узнав, что я на полпути к флэту, вдруг огорошивает: — Сейчас же вылезай. Я в двух минутах. Я тебя подберу.

Раздается ее забористый мат, визг тормозов и вой клаксона, короткие гудки оповещают об окончании разговора, и я, по шутливому совету Ярика, припоминаю единственную известную мне молитву.

В груди что-то оттаивает, тянет, пульсирует и ноет. Должно быть, я выгляжу жалкой — даже кондуктор, смерив сочувственным взглядом, не подходит, чтобы продать билет.

— Спасибо... Вы — настоящий друг... — шепчу ей, поднимаюсь и, оберегая дурацкий торт, выхожу в холодную ночь.

По стене спящего административного здания скользят два голубоватых луча, из-за поворота вырываются ослепительно яркие фары, потревожив шинами гравий обочины, в метре от меня тормозит маленькое красное авто. Протянув унизанную браслетами руку, Света раскрывает правую дверцу и щурится:

— Бон суар-р, котенок. Сколько лет, сколько зим... Садись!

Занимаю пассажирское кресло, предусмотрительно пристегиваюсь, устраиваю торт на коленках и полной грудью вдыхаю уже знакомый аромат освежителя для салона.

— Привет!

— Починила телефон? Не могла до тебя дозвониться... Какая только чушь не лезла в голову, пока ангел не сказал, что с тобой все окей...

— Да. — Поспешно киваю. Стыдно признаваться в детских обидах, пусть лучше верит в версию Ярика.

Взревев, авто срывается с места и, чудом не задев несущуюся маршрутку, встраивается в крайнюю правую полосу. За бортом мелькают беленые основания столбов, кусты и черные громадины подслеповатых многоэтажек.

— Что с тобой? Почему в слезах? — Света ловко лавирует в потоке, нажимает на газ и резко замедляется, и я бы предпочла, чтобы она смотрела на дорогу, но ее мутные глаза, подсвеченные огнями встречных машин, шарят по мне и выворачивают наизнанку.

Подспудно я ждала этого вопроса хоть от кого-нибудь. Я ждала участия... Однако рассказать о неприятностях и собственной беспомощности не решаюсь.

Ни черта я не Шелби, у меня даже семьи нет. Ничего общего с героями любимого сериала, кроме верного лезвия... И непомерной гордости.

— Все нормально. Собралась к тебе, попить чаю с тортом, но пристал один старый вонючий урод... — Я бодрюсь, Света тормозит у светофора, врубает поворотник и, под мерное тиканье и мелькание стрелки на приборной панели, шепчет:

— Старый вонючий урод?.. Ты же дала ему отпор?

— Конечно! Бежал и спотыкался! — хрипло и торжественно вру, отворачиваюсь и крепко задумываюсь.

Могу ли я вообще сладить с Кубиком и пустить лезвие в ход? Он убивал людей — глумясь, издеваясь, наблюдая за агонией, и пара царапин только раззадорит упыря... А что если в следующий раз не получится обойтись без потерь для репутации, здоровья, а то и жизни?..

Красный кружок сменяется желтым, а потом и зеленым, сзади раздраженно сигналят, но Света, сжав руль, выдает:

— На будущее: не рассчитывай, что урод пожалеет тебя. Не думай, что у него не поднимется рука. Он — не ты. Сопротивляйся. Сопротивляйся насмерть. Ори. Бейся. Если бы мне хоть кто-то сказал это тогда... — Внезапно до меня доходит, о чем она, и язык прирастает к нёбу, но Света поворачивает на неосвещенную улицу и вдруг отмороженно улыбается. — Приехали, котенок.

Авто плавно въезжает на недавно заасфальтированную стоянку и замирает.

Почувствовав неладное, быстро смотрю в окно и узнаю аккуратно подстриженный газон, кованые ворота с вензелями застройщика и роскошный подъезд элитного многоэтажного монстра.

Именно в него Юра заходил тем достопамятным вечером после моего чудесного спасения. Это... его дом!

— Какого черта? — Дергаюсь и нашариваю в темноте дверную ручку. Меньше всего я хочу предстать перед Юрой с потекшей тушью и в мятом платье... — Ты специально, да?!

— А ты, стало быть, тут уже бывала? — Света многозначительно ухмыляется, вешает на плечо дорогущую сумку, и, глядя в зеркальце у лобового стекла, причмокивает черными губами.

Тупой намек выбешивает, но она лишь блаженно мурлычет:

— У него вечеринка по никому не известному поводу. Ребята не приглашены, но народу и без них предостаточно...

Поправив светлые букли, Света выпархивает из машины, но тут же врывается с моей стороны и мертвой хваткой вцепляется в плечо.

— Пошли, котенок. Он тебя даже не заметит. А если заметит... угостишь его сладким тор-ртиком...

Ряды голубоватых и желтых окон зловеще нависают над головой, от ужаса мутит и скручивает живот.

Эта ведьма знает, что на самом деле я очень хочу попасть внутрь... поэтому и плетусь за ней, как дворняга на поводке.

За двойными стеклянными дверями обнаруживается просторный, освещенный матовыми плафонами холл, надраенный до блеска пол и широкая лестница, покрытая красным ковром. Озадаченно гляжу на свои пыльные кеды, на консьержа за полированной стойкой, и снова на ковер.

У прекрасных принцев даже подъезды похожи на дворцы... Еще одно бесполезное знание в копилку моего опыта.

Консьерж — нестарый благообразный мужик, тепло здоровается со Светой и без вопросов пропускает нас к лифту. В груди шевелится недобитая ревность: они знакомы, наверняка Света частенько наведывается сюда.

Под нажимом твердой ладони вваливаюсь в зеркальную кабину, мешкаю от вида бледного потрепанного пугала в отражении, пропускаю Свету вперед, и металлические створки смыкаются за спиной. На вмонтированной в стенку панели бесшумно загораются кнопки. Судя по голубому неоновому ободку вокруг одной из них, мы едем на последний, двадцать пятый этаж.

Вспомнит ли меня Юра?.. Скажет ли хоть что-то? Посмеется, пошлет или равнодушно отведет волшебные глаза?..

Тихо охнув, лифт доставляет нас прямо в квартиру, и мы оказываемся в эпицентре пьяной вечеринки — смех, разговоры и громкая музыка мгновенно затягивают в водоворот веселья. Вцепившись в атласную ленточку упаковки, семеню за Светой, робею и озираюсь по сторонам.

Шикарные апартаменты: три комнаты, кухня-столовая, сводчатые окна от пола до потолка. Детали интерьера — темная мебель, шторы, жалюзи, светильники, сувениры абстрактной формы — подобраны со вкусом и явно стоят огромных денег, но ничего не говорят о привычках хозяина.

Отделяюсь от взбудораженной приятными встречами Светы, отхожу к темному кухонному проему, и, положив рюкзак на стул, сажусь на соседний.

Этим летом я многое переосмыслила, почти отпустила Юру, смирилась и сделала умные выводы, но сейчас, из своей темноты, вопреки доводам разума пристально всматриваюсь в гостиную в надежде увидеть именно его.

Света виснет на каком-то парне, одинокая девушка, закрыв глаза, извивается в странном танце, под потолком клубится разноцветный дым...

Я... вижу Юру. И моментально получаю под дых от сорвавшихся с цепи эмоций.

Долгие месяцы мечтая о нем, наделяя демонической красотой, изводясь, мучаясь и обнимая подушку, я помнила лишь смазанный, дорисованный воображением образ. А реальный Юра намного... выше, красивее, ярче, круче.

Он общается с гостями — отпускает шуточки в кон, поправляет каре и снисходительно улыбается, сжимает в руке бутылку любимого вина и время от времени присасывается к горлышку. Завороженно наблюдаю за его плавными жестами, мечтаю оказаться на месте бутылки и забываю дышать.

С ним, а не с грязным дрожащим уродом, я бы хотела пережить свой первый поцелуй.

После — хоть в осколки, хоть на свалку. Одно из двух, потому что Юра предельно ясно дал понять, что я ему не нужна.

Медляк сменяется песней Ярика, полсотни разряженных парней и девчонок с воплем восторга устремляются к центру комнаты. Начинается угар.

Самое время под шумок застолбить диван или кушетку: нужно выспаться на несколько ночей впрок.

Но Юра отделяется от толпы, как по наитию идет в мою сторону, встает в метре и, глубоко вздохнув, лезет в карман джинсов.

Подбираюсь и отхожу в тень, наблюдаю за его дрожащими пальцами и вдруг — интуицией, неизвестным науке шестым чувством, душой, сердцем, или еще черт знает чем — замечаю неладное: резкие движения, застывающий в одной точке взгляд, тени на бледном точеном лице.

Юра на взводе, его тревога передается мне, хотя мое участие нужно ему в последнюю очередь. Намеренно призываю мысли о Кубике и его мерзкой желтушной роже, жалею себя, думаю об отце, но холодный комок страха за Юру — только за него — разрастается под ребрами до липкого ужаса.

Пора лечить нервы.

Он достает айфон, подальше отводит руку и, в своей непревзойденной, чуть высокомерной манере, широко улыбается в камеру:

— Привет, человечество. Ну как, разве Оул — не бог?.. Кстати, мне тут неоднократно говорили, что я не умею отпускать. Ну-ну... — он многозначительно замолкает и продолжает, чуть растягивая слова: — Вы же видите: наша банда давно выросла из квартирников и местечковой известности — прошлый год и первомайские концерты на флэте наглядно продемонстрировали как потенциал группы, так и глубину падения. Пора признать: ссорясь с лейблом, я накосячил. Превысил полномочия, был полным придурком. Но я не сидел на заднице ровно, и все это время кое-что предпринимал. И вот, сегодня подъехали грандиозные новости! В общем, "Саморезы" меняют менеджера и подписывают новый контракт. Ими займется... — он называет ничего не говорящее мне имя и подмигивает. — Через два дня Оул сотоварищи отправятся в грандиозный тур. Ждите их в своем городе! Всех люблю. Пока!

По традиции, Юра целует экран, делает несколько кликов, видимо, выкладывая ролик в сеть и, набросив на плечи черный пиджак, скрывается в темноте квартиры.

Винтики в моей тупой башке отказываются работать, крутятся медленно и со скрипом — с трудом осмысливаю услышанное, и ноги подкашиваются.

Юра только что отказался от дела всей жизни. От цели. От мечты. Так буднично и просто. Но... почему?..

Узрев в нише блестящую створку двухметрового холодильника, тяну ее на себя, оставляю многострадальный торт на самой нижней полке и, выставив вперед руки, бегу следом.

Спальня погружена в бархатистый сумрак, на широкой кровати распластались квадраты тусклого розового света, что-то загадочно поблескивает вдоль стен. По помещению гуляет ледяной пронизывающий сквозняк, приносящий звуки и запахи улицы. За шевелящейся светонепроницаемой шторой обнаруживается сводчатое окно, его рама приоткрыта, и сердце ухает в пятки.

Не ощущая собственного тела, бегу к нему и высовываюсь наружу, но с облегчением понимаю, что внизу не пропасть в двадцать пять этажей, а один из уровней крыши.

Фонари светового ограждения, укрепленные чуть выше, на шпиле, не оставили темноте шансов — на крыше светло, но малиновый свет превратил реальность в искаженный, призрачный, жутковатый волшебный мир.

Перешагнув подоконник, тихонько ступаю на мягкое покрытие и подхожу к самому краю.

Ну, точно: мамина сказка.

Головокружительная высота, не знающий преград ветер, миллионы огней, рассыпанных до самого горизонта, величие спящего города. Города имени...

Мерзну и кутаюсь в бесполезную синтетику олимпоса, вспоминаю, зачем я здесь и, когда глаза окончательно привыкают к освещению, различаю в десятке метров от себя черный силуэт.

Юра затягивается электронной сигаретой, глушит вино и смотрит вдаль — история повторяется, словно давая мне шанс все исправить. И я иду, хотя этот короткий путь может стать последним в моей никчемной жизни.

Но, нарушая эпичность момента, ночную тишину разрывает пиликанье айфона.

Дергаюсь и замираю, Юра включает громкую связь, и над крышей разносится голос Ярика:

— Чувак, ты там совсем охренел? Наше мнение не в счет? Это твоя группа. Мы будем уже не мы, если все так пойдет...

— Прежде чем распинаться о херовых перспективах, прочитай новый контракт! Я три месяца проворачивал сделку, так что заткнись — там такие условия, что это как раз ты охренеешь, май дарлин. Не мне тянуть вас обратно в болото. Пора на покой. Восстановлюсь в универе, приобрету профессию. Оул, честно. Я устал.

Ярик заводится и орет, что это подстава, но Юра огрызается:

— Отвали от меня, мать Тереза. Я на вас неплохо заработал. Дальше плывите сами, камон! — и сбрасывает звонок. Айфон упрямо оживает, Юра отключает его, убирает в карман, сжимает бутылку, снова и снова прикладываясь к ней, а меня обжигает прозрение.

То, на что он решался еще тогда, много дней назад, произошло прямо сейчас, на моих глазах. Юра в раздрае, но никто не должен об этом догадаться.

Сейчас он продышится, отойдет от шока, натянет на себя маску холодного циника и пойдет украшать собой этот гребаный мир. Юра из тех, кому важно сохранить лицо, держать марку, даже когда внутри все разваливается на части.

Я бы забрала себе всю его боль. Если мы разные, почему ведем себя одинаково?!.

— И что теперь? — Выхожу из тени и встаю перед ним. — Ты же только что отрубил себе правую руку, придурок...

Он прищуривается, выдыхает в сторону облачко пара и вдруг улыбается — крышесносно и нереально, совсем как герой манги в красно-черной прорисовке.

— Что, так заметно?..

— Да, заметно! Реально думаешь, что сделал всем лучше? А как же мотивирующая речь, которую ты лил мне в уши? Если сдашься, не видать тебе города своего имени...

Юра сдувает со лба прядь и усмехается, но в его жестах и взгляде нет и намека на былое высокомерие. Он не держит дистанцию, мы на равных, и из-под подошв предательски уезжает пол.

— Иногда человек настолько вязнет в самообмане, что утрачивает способность здраво мыслить. Не видит очевидного. Я пять гребаных лет не за то боролся. Последнее дело — тратить силы и время на то, что давно тебе не принадлежит и в тебе не нуждается...

Оказывается, у проповеди про борьбу и благие цели было и безрадостное продолжение. Но сегодня, по дороге на остановку, я пришла к тем же выводам.

Опустившийся жалкий отец — больше не главный человек в моей жизни.

Я вижу растерянность, отчаяние и усталость Юры — он изрядно надрался и не ожидал присутствия случайных свидетелей, но волна тепла все равно растекается по телу.

Он помнит меня. Он меня видит...

— А ты? Как же ты? — осмысливая ошеломляющее открытие, выдыхаю я. — Они уедут, ты останешься один... А одному очень сложно... выживать.

— Мне не впервой, Кир, — просто признается Юра. Повисает тишина.

На голову давят километры атмосферы и парсеки черного космоса, от присутствия Юры — близкого, осязаемого, острого — кожу покалывает электричество.

— Давно тебя не было! — Юра выныривает из себя первым.

— Да... Думала, ты не обрадуешься моему обществу.

— Хватит, а... — Он морщится. — Ты неправильно думала. И, раз уж извиняться стало традицией, знай: меньше всего я тогда хотел тебя задеть, но...

— ...Когда тебе больно, ты бьешь наотмашь. Забей. Я такая же... — Киваю и улыбаюсь. У Юры имеется поразительная способность — располагать к себе и делать момент комфортным. Мы разговариваем — спокойно и запросто, будто давно знакомы, но я натыкаюсь на его расфокусированный взгляд и больше не слышу ничего, кроме собственного взбесившегося сердца.

Сейчас или никогда.

— Знаю, те тупые признания тебя напрягли, но... помогать тому, кто дорог, все же лучше, чем стоять в стороне. Поэтому я потрачу силы и время, как бы глупо это ни выглядело... Если почувствуешь, что хочется выть и до чертиков нужно выговориться, пожалуйста... пусть это буду я! Я не требую взаимности. Я... вообще ничего от тебя не требую!

Юра неловко перехватывает бутылку, роняет ее и сдавленно матерится — по покрытию растекается бордовая лужица, вынуждая его отступить. Забыв затянуться, он прячет вейп в карман пиджака и пялится на меня — долго и пристально, устало и испуганно — так, что мозги превращаются в кашу.

— Ничего не требуя? Серьезно? — тихо повторяет он, склонив голову набок. — Не боишься, что своим нытьем я тебе мозги вынесу?

— Нет. Мне не впервой жить ради кого-то.

— А мне не нужны жертвы, забыла?..

— Тогда я потребую! — Шагаю вперед, хотя с трудом держусь на ногах. — Ты... можешь меня поцеловать?..

Как только моя просьба срывается с языка, прозрачный кокон, наполненный доверием, пониманием и теплом, с треском лопается, волшебство испаряется, между нами вырастает ледяная стена. Я опять позорюсь, позорюсь по-крупному, но унять поток сознания уже не могу:

— Мне исполнилось восемнадцать. Сегодня. Сделай это в качестве подарка. Или предоплаты: думай как хочешь. Мне нужно, чтобы это был ты! Очень прошу!..

Он молчит. Улавливаю его замешательство и падаю в пропасть — в глазах роятся мушки, от валуна, придавившего сердце, становится нечем дышать.

Обнимаю себя, до ломоты сжимаю острые локти, криво улыбаюсь и пищу:

— Я пошутила. Больше никогда не заикнусь об этом. Прости!

Разворачиваюсь и сбегаю — ныряю в открытый проем, натыкаясь на незнакомых людей, прорываюсь на кухню и мечусь в поисках рюкзака.

Можно стрельнуть у Светы ключи и переночевать в машине. Можно упросить ее вернуться во флэт и выдать мне надувной матрас.

...Сто к одному, что она подмигнет, помашет мне ручкой и ни черта из предложенного не сделает.

Впервые у меня нет ни одного запасного плана. Восемнадцатилетие, вопреки маминым мечтам, стало самым ужасным днем с тех пор, как я себя помню!

Нахожу свой потертый рюкзак, устремляюсь к нему, в последний раз оглядываю загадочный полумрак кухни-столовой, но что-то настойчиво сдавливает талию, и неведомая сила, выбив из легких весь воздух, приподнимает меня над полом, разворачивает и прижимает спиной к прохладной стене.

Твердые ладони перемещаются на мои бедра и надежно удерживают от падения, попутно обрекая на полную зависимость. Мятное дыхание с нотками вишневого вейпа обжигает щеку:

— Тебе есть куда уйти?

Узнаю аромат морозного парфюма и впадаю в оцепенение — мозг никак не может включиться в происходящее, сенсоры сбоят. Ненавижу беспомощность и отсутствие контроля над ситуацией — если Юра уберет руки, я упаду и отобью пятую точку. Ни черта не вижу и не соображаю, словно кошка, цепляюсь за его плечи, прижимаюсь к нему и, проглотив рыдания, признаюсь:

— Разве что в окно...

Что-то горячее накрывает мои губы, и мир разлетается на сотни разноцветных стекляшек.