Город имени меня

25

Над кухонным столом неярко и уютно светит приглушенная абажуром лампочка, Элина, опираясь о шкафчики, резво скачет от холодильника к плите и обратно — нога ниже колена закована в гипс, но эта девчонка даже в дерьмовых обстоятельствах держит улыбку.

С карандашного портрета на стене загадочно смотрит Ярик, закипающий чайник тихонько урчит: я жива, мыслю и существую, шок на удивление быстро улегся — все благодаря таблеткам Валентины Петровны, первой прибежавшей на мой крик. Слежу за неловкими движениями Эли, запретившей ей помогать, вполуха слушаю рассказ об эпичном спуске с горы, призванный отвлечь от случившегося, но нагромождения хаотичных мыслей не позволяют сосредоточиться на разговоре.

Итак, его больше нет. Усталость и невыносимая тяжесть в груди вдруг сменяются дурной эйфорией, но ужас, жалость, стыд и боль снова валуном придавливают к земле. Меня знобит, чтобы не заорать, концентрируюсь на деталях необычного интерьера и до побелевших костяшек сжимаю кулаки.

— Пей! — Командует Эля, вручая мне чашку с мятным чаем, и, с трудом устроившись в кресле напротив, задумчиво вертит в руках точно такую же. — Как ты?

— Думала, будет хуже. Как бы это объяснить... Сколько себя помню, внутренне я была готова к его смерти. Он делал все, чтобы приблизить свой конец.

Глотаю обжигающий чай, и он комком встает в горле. Руки дрожат. Холодильник натужно гудит, за окнами сгущаются сумерки, мой севший телефон лежит у розетки на привязи зарядника, зато телефон Эли разражается жужжанием. Она отвечает на звонок, из динамика слышится голос Юры, но слов почти не разобрать: "ритуальщики", "судмедэксперт", "причина смерти", "придумай, как сказать Кире"...

— Поняла. Передам. У нас все в порядке. Приедешь переночевать?

Подбираюсь и превращаюсь в слух, но в ответе Юры мерещится странное:

— Реально думаешь, что я буду спать на том диване, где...

Эля быстро отключается, и прозрачные глаза наполняются слезами.

— Юра дождался заключения эксперта. Говорит, это было кровоизлияние в мозг. Не криминал, Кир...

Я молча киваю, голова продолжает работать в автономном режиме. Ничего неожиданного: значит, Кубик не причастен к смерти папы, он сам себя довел. На смену тупому смирению приходит едкая злость, но и она больше не имеет адресата.

— Что ж, может, он встретится с ней на том свете и наконец обретет смысл. Он был так на ней зациклен, что ничего и никого вокруг не замечал. Даже я не смогла его растормошить.

Эля странно на меня смотрит, дует в свою чашку, но отпить забывает.

— Если тебе так легче, верь, что мама и папа теперь действительно вместе, в лучшем из миров. Твой папа не хотел бороться и принимать помощь, и ты ничего не могла сделать. Уложи в голове этот факт и двигайся дальше, Кир.

— Я хочу, чтобы завтра он выглядел достойно. Хотя бы один раз в жизни, выглядел достойно, то есть... — Осознание опять обжигает нутро, и я озираюсь вокруг в поисках рюкзака. — Господи, почему я торчу здесь, когда столько всего еще нужно сделать!

— Юра все организует, — Эля понимает, что не убедила, и ее тихий голос приобретает стальные нотки: — Позволь ему этим заняться. Он искренне за тебя переживает, я вижу. Действие — его способ прийти в норму.

— Я знаю, — киваю и всхлипываю. Это Юра выволок меня из проклятой убогой квартиры, вызвал скорую и копов, он же привез меня к Эле и отправился улаживать формальности. Если бы ни он, я бы до сих пор сидела в растерянности на полу прихожей, пыталась сложить в голове несобираемый пазл и выла от отчаяния.

«Ш-ш-ш, смотри на меня! — шептал он мне на ухо, с усилием прижимая к груди, хотя я пыталась вырваться, всеми правдами и неправдами попасть в гостиную и заставить папу подняться. — Сейчас сюда придут знающие люди и всем займутся. Они позовут, как только твое участие потребуется. Пошли отсюда, окей? Не будем мешать».

Меньше всего на свете я хотела, чтобы Юра увидел, как я живу. Но он увидел...

Телефон Элины снова оживает, но на сей раз она передает трубку мне. В ее присутствии говорить с Юрой отчего-то неловко: ухожу в комнату, встаю и перед темным окном, выходящим на грязный двор, и спокойный собранный Юра коротко сообщает:

— Дарлин, завтра в восемь заеду за тобой. Ни о чем не волнуйся, выпей еще одну таблетку и ложись спать.

— Юра, я не знаю, как тебя благодарить...

— Да брось. Все делают профессионалы.

"...Как папа?" — вопрос едва не слетает с губ, но я одергиваю себя: уже никак. Хватаюсь за стенку и оглушенно мотаю головой.

Под руководством Эли нахожу в шкафу постельное белье, застилаю диван, выключаю ночник. Она уходит, и из кухни еще долго доносится умиротворяющий перестук клавиш ноутбука, а я пялюсь на стены и потолок, освещаемый фонарем и отблесками фар далеких авто.

Отцу больше не стыдно и не больно, а мне больше не придется мучиться и переживать. Последний долг перед ним завтра будет выполнен. Глаза режет, как от горсти попавшего в них песка, но слез нет. Завитки на обоях приходят в движение и сворачиваются в спираль, а я проваливаюсь в глубокую яму вязкого, густого, спровоцированного таблетками сна.

Утром долго не могу из него вынырнуть, но, едва осознав, почему не могу проснуться, на волне липкого ужаса вскакиваю и бегу куда глаза глядят. В прихожей Эля, облаченная в длинную толстовку, преграждает мне путь и, для пущей убедительности, перекрывает его тростью. Разворачивает и ведет меня на кухню, снова протягивает таблетку и стакан воды, а потом долго обнимает: я даже ощущаю подобие расслабленности и умиротворения. В прихожей раздается щелчок замка, и я перекочевываю в другие объятия — знакомые, надежные, теплые, и размокаю в них, как хлебные крошки, упавшие в лужу.

Юра проводит меня к машине, вручает черную панаму и очки, сам водружает на нос похожие, но я успеваю заметить бледность и покрасневшие глаза — он не спал и измотан. И даже через мутный слой успокоительных к сердцу прорывается благодарность и нежность.

Едем молча — громкость автоматически включившегося трека Юра сразу сбавляет до мини минимума. В груди теснятся сотни вопросов, страх неизвестности и неизбежного. Я боюсь увидеть отца неподвижным и съехать с катушек, впасть в истерику оттого, что он будет выглядеть жалким на единственном мероприятии, посвященном только ему. Я волнуюсь, как перед знакомством с тем, кто будет судить очень строго. И мучительно раскаиваюсь из-за того, что в последние дни его бросила: старалась не думать и культивировала в себе злость.

Юра, не отрываясь, смотрит на дорогу и прерывает молчание:

— Сейчас ты проходишь через самое страшное испытание, Кир, но дальше будет легче. Надо просто пережить эти гребаные часы, перетерпеть. Может, у меня нет морального права тебя учить, но я уверен, что все будет именно так. А пока... Если захочешь кричать — кричи, если захочешь плакать — плачь. Нужно будет побыть в одиночестве — вперед. Только не пытайся делать вид, что все в порядке.

Его слова похожи на заклинание, но я упрямо вздергиваю подбородок:

— Я в полном порядке. Я продержусь.

Из-за серого бетонного здания выплывает черная вывеска ритуального зала с белыми жирными ангелочками по бокам, в висок вонзается тупой саморез и назойливо сверлит, пробираясь все глубже и глубже.

В просторном, тускло освещенном помещении пахнет свечками и ладаном, висит тяжелая густая тишина, в центре, на накрытом бархатом постаменте возвышается гроб — богатый, из полированного дерева, совсем как в американских фильмах. Верхняя часть распахнута, на фоне драпировок из белого шелка виднеется спящий человек в дорогом костюме и галстуке. Это кто угодно, только не мой отец.

— Мы ошиблись, Юр... — порываюсь развернуться и покинуть холодный, продуваемый сквозняками зал, но замечаю тетю Валю, нескольких соседок и отцовских товарищей, мнущихся у двери. Таблетки работают как надо — я не падаю в обморок, и Юра, осторожно, но крепко поддерживая под локоть, подводит меня к гробу.

Заставляю себя посмотреть на отца: он мог бы быть таким — молодым, красивым, представительны, — и при жизни, если бы хотел жить... Но у него больше нет возможности измениться, исправить ошибки и вернуть время, потраченное впустую...

Колени слабеют, на лбу проступает пот, но Юра обнимает меня за талию, и я вдруг ощущаю сбивающее с ног, звенящее, острое счастье. Парень, которого я люблю, здесь. Моя лучшая подруга Эля скорбит вместе со мной и ждет скорой встречи. Ярик и ребята из группы завалили сообщениями и велели крепиться.

Жизнь продолжается, впереди миллионы возможностей и шансов.

Тучи клочками грязной ваты зависают над головой, мелкая изморось пленкой оседает на лицах и стекла черных очков. Напоследок оглядываюсь на крест, заваленный цветами холм и черную птицу на ветке столетней ели, и пробую свыкнуться с новой реальностью. Отца больше нет. Мысль отдается тупой болью в сердце и гулом в ушах.

— Домой? — спрашивает Юра, и я киваю: мой дом там, где он. Я не выдержу поминальный обед и лживые речи собутыльников папаши о том, каким тот был крутым парнем.

— Кстати, я сменил замки в твоей квартире. Вот. — В мой карман перекочевывает тяжелая металлическая связка. — Но ходить туда без меня не советую. Обещаешь?

Безотчетная тревога проникает за шиворот и мурашками ползет по спине: кожей ощущаю пустой мертвый взгляд упыря Кубика и оборачиваюсь, но его нигде нет. Зато Валентина Петровна считывает мой испуг, отделяется от скорбящих соседок и вырастает рядом.

— Юра, молодец. Золотой ты мой мальчик, дай бог тебе здоровья! Можно с Кирочкой поговорить? — Юра, не терпящий дифирамбов в свой адрес, кивает, тактично сваливает и ныряет в машину, а тетя Валя, подступив вплотную, тараторит: — Повезло тебе с этим парнишкой, даже не думай отпускать. А Кубанцева и не видно — участковый припугнул, что отправит обратно за малейший проступок, так что теперь тот не сунется. Ты, Кира, захаживай в гости. И предложение мое в силе — завтра можешь приступать, наш кондитер ждет не дождется помощников.

Глаза Валентины Петровны излучают заботу и тепло, и я ее обнимаю. Поразительно, как много новых граней людской доброты постигаешь, проходя через горе...

Город, лежащий за огромным окном, укутан туманом и мелким дождем: открывающийся с высоты пейзаж гармонирует с болью потери, усталостью, безысходностью, тошнотой, переполнившей душу. Переодеваюсь в просторную футболку с изображением самореза, ныряю под одеяло и пробую дышать — глубоко, со стонами, беспомощно хватая воздух ртом. Но с каждой секундой становится легче, как Юра и обещал.

Бесшумно распахивается дверь, Юра приносит чай. Ставит пиалу на прикроватную тумбочку, ложится рядом, и, заботливо подоткнув одеяло, крепко меня обнимает. Я снова едва дышу, присутствие Юры — единственное, что удерживает в сознании и не дает свихнуться.

— Ты молодец, держалась достойно. Теперь отдыхай, — шепчет Юра, целуя меня в висок. — Сейчас придут чуваки, но сегодня я управлюсь за пару часов. Потом сходим куда-нибудь. Или останемся дома — как скажешь.

Он поднимается, ободряюще мне подмигивает, и я снова вижу чудо: искреннюю, широкую улыбку, точно такую же, как на тех старых видео, где он был счастлив. Только фон — однотонные темные стены — другой, нет заколочки и тельняшки, а в следующую минуту на бледном точеном лице Юры проступает привычная усталость.

Пищу слова благодарности, остаюсь одна в комнате, но сон не идет. Перед шторкой опущенных век мелькают бессвязные образы: безжизненная рука, горизонт в отражении черных стекол, холм с цветами, юный Юра, рассказывающий о любимой девушке, обои с причудливыми завитками за его спиной.

Те же самые обои я разглядывала ровно сутки назад, лежа на диване в комнате Эли и Ярика. Даже транки не спасают от удара под дых: Эля — это... она... Она!

Сложный, не поддававшийся сборке конструктор вдруг складывается сам собой: белые шрамы на руках Эли, мои куклы — замкнутая Мальвина и отрешенный Пьеро, прозрачные намеки Светы, молчание Юры, невнятные оправдания, долгие паузы и виноватые взгляды.

— Блин!..

Руки дрожат, переносицу ломит. Нахожу под подушкой телефон и, прищурившись от яркой голубоватой подсветки, пишу Свете:

«Эля и Юра были вместе? Не увиливай, скажи как есть»

Гипнотизирую взглядом экран и вытираю вспотевшие ладони о шелк простыней.

"Да нет же, я ошибаюсь. Пожалуйста, пусть это будет неправдой..."

Но диалог пополняется коротким продолжением: «Ключевое слово «БЫЛИ», котенок», — и у меня темнеет в глазах.

В груди беснуется пламя выжигающего все живое напалма — чтобы его унять, сворачиваюсь в позу эмбриона, подтягиваю колени к подбородку, однако легче не становится.

"Прими это и забей", "Сейчас Юра с тобой" — советует Света, но я в ярости нажимаю на кнопку выключения и хватаюсь за голову.

Итак, бывшая Юры, любовь всей его жизни, ведьма, сломавшая его — это... Элина. Молчаливая, хрупкая, добрая девчонка, до безумия влюбленная в своего Ярика. Та, что всегда утешала и обманула лишь в одном: она намного лучше меня — добрее, рассудительнее, мудрее, красивее.

У Юры есть полное право ее любить. У нее было полное право его бросить — химия между ней и Яриком способна поднять в воздух горы.

Дождь усиливается, барабанит в окно, а я комкаю подушку, заворачиваю в узлы одеяло и беспомощно шмыгаю носом. Мерзкое, мажущее ощущение, от которого не спастись — чувствовать себя дурой.

Эля потеряла любимого парня, страдала и резалась, и Юра самозабвенно бросился ее спасать. Поставил все на кон, но облажался: так и не сумел стать для Эли смыслом жизни или хотя бы стимулом к ней вернуться. А спас ее Ярик — потому что она захотела принять его помощь.

Не получив взаимности, Юра сломал себя сам. И я семимильными шагами иду по его пути.

Я безумно его люблю, он от скуки исполняет желания: развлекает, ублажает, выручает, но не становится от этого счастливее.

Как я могла быть настолько эгоистичной и тупой?!.

Да пошло оно все!..

Выбираюсь из кровати, снимаю футболку, вешаю на спинку стула и прислушиваюсь к звукам извне. Здесь было круто: спокойно, уютно, волшебно. Здесь я исполнила все свои мечты, расширила границы и повзрослела. Здесь я могла мечтать, глядя с невозможной высоты на казавшийся сказочным город, и реально верила, что он принадлежит мне.

«Юра, прости за навязчивость. Я не имела права отнимать твое время», — корябаю обломком карандаша на мятой салфетке, раскрываю шкаф и кончиком пальца трогаю вещи, чуть было не ставшие моими. Надеваю когда-то с боем добытое платье, набрасываю олимпос, проверяю наличие лезвия и с удовольствием обнаруживаю его в рукаве. Вешаю на плечо рюкзак, натягиваю пыльные стоптанные кеды и тихонько отваливаю — серебристые створки смыкаются, и кабина лифта медленно но верно возвращает меня с небес на землю.

За пределами сияющего, залитого светом жилищного комплекса клубятся сумерки, дождь проникает за шиворот, возвращая привычное, держащее в тонусе ощущение опасности, таящейся за каждым углом. Ныряю в подошедший автобус и устраиваюсь на свободном сиденье — денег нет, но кондукторша, уронив голову на толстые руки, мирно спит на своем троне, и я мысленно благодарю провидение за свалившуюся удачу. Я уже ничего не боюсь: настоящий город моего имени — с облезлыми стенами, загаженными мусорками и стаями бродячих собак — черно-белыми картинками мелькает за окном, в нем я словно рыба в воде.

Выхожу на нужной остановке и еще с полчаса брожу по окрестностям под разошедшимся ливнем. Собрав волю в кулак, поднимаюсь на пятый этаж, сражаюсь с новым замком и открываю хлипкую дверь. В потемках гудит древний холодильник, печально и монотонно капает из крана вода. Из глубин квартиры выползает панический ужас, набрасывается на меня, и я моментально включаю свет.

На правах полноправной хозяйки зашториваю окна, переодеваюсь в видавшую виды пижаму и, засучив рукава, приступаю к ликвидации окружающего меня хаоса: нахожу в ящике с инструментами разводной ключ и успешно ликвидирую протечку крана, разматываю провод устрашающе орущего пылесоса и катаю его за собой. Только теперь до меня доходит, что отцовского дивана в гостиной нет — Юра позаботился о моих чувствах. А еще я с тоской понимаю, что рядом с ним, в его тепле, мне было бы намного легче... Прислушиваюсь к шагам и негромким голосам на лестничной клетке, но Юра не торопится меня вызволять.

Что ж, это к лучшему. Я даже почти не боюсь.

Нет, я боюсь — до онемения в кончиках пальцев, до судорожных всхлипов и озноба на коже, — но нагружаю себя делами: до глубокой ночи машу шваброй, доводя пространство вокруг до состояния стерильности, а потом долго сижу на полу в гостиной — специально, чтобы полнее прочувствовать боль. Папа в лучшем из миров. Завтра станет легче и мне.

Встану чуть свет и прогуляюсь пешком до столовой — мне позарез нужна работа: чтобы жить, чтобы поставить на могиле отца памятник, чтобы когда-нибудь вернуть Юре неоплатные долги.

...Мне снится папа: сидит на том самом, больше не существующем диване, теребит край клетчатой рубашки, приглаживает волосы и вздыхает:

— Прости, что так вышло, Кир. Я был плохим отцом. Лучшее, что я мог сделать — умереть и избавить от проблем...

Вздрагиваю и обнаруживаю себя в своей тесной убогой комнате, под колючим тонким шерстяным одеялом из маминого приданого. От плача сводит челюсти, болят мышцы, стучат зубы, но за ребрами разлилась прохладная легкость, ком в горле исчез.

Сверяюсь со временем: еще несусветная рань, но именно в это время придется просыпаться, чтобы успевать к началу смены в столовой, а после — бежать на занятия.

Постояв под шипящей лейкой в ржавой ванне, вытираюсь жестким полотенцем и всматриваюсь в бездонные лужи глаз в мутном отражении зеркала: я больше не похожа на отчаянного загнанного подростка. Из-за стекла на меня молча пялится кто-то, похожий одновременно на отца и на мать, на Элю, на Свету, на всех, кто повидал некоторое дерьмо и повзрослел раньше.

Влезаю в любимое платье — все, что осталось от Юры, опускаю на дно рюкзака учебник и пару тетрадей и, набросив на плечи верный, ни черта не греющий олимпос, выхожу в подъездную сырость. Не поднимая головы, сбегаю вниз по бетонным ступеням, но между третьим и вторым этажами от стены отделяется тень и прет на меня.

— Ну, привет, малая. Как же я соскучился... — упырь Кубик со свистом втягивает воздух, играет желваками и хватает за талию. Запах плесени забивается в легкие, и я застываю, как кролик перед удавом. — Ах, горе, какое горе, Кира... Теперь ты совсем одна.

— Чего тебе? — хриплю, глупо хлопая ресницами, и вонючий рот упыря разъезжается в беззубой улыбке:

— Верни папашин долг.

— Вот с него и спрашивай. А у меня нет ни рубля, и в ближайшее время я его не заработаю! — Я отшатываюсь, но места для маневра нет, и лопатки упираются в холодную стену.

— Нет уж. Спрошу с тебя. Не деньгами, и прямо сейчас... И твой богатенький лох не спасет.

Потные ладони сжимают мой зад, знакомая мигрень саморезом вонзается в висок, удушье провоцирует тошноту, и я закрываю глаза. Упырь уже ничего у меня не заберет, но кровь закипает от чувства протеста, сквозь грохот пульса в ушах раздается хриплый голос Светы: «Сопротивляйся. Сопротивляйся насмерть. Ори. Бейся. Если бы мне хоть кто-то сказал это тогда...»

Обхватываю плюгавую жилистую фигуру Кубика и прижимаюсь всем телом. Раскисшие лепешки губ шарят по шее, но я не спешу — мысленно считаю до десяти и выжидаю, когда подвернется единственный шанс на спасение и, превозмогая омерзение, нащупываю в слоях ткани стальной край лезвия.

— Ну так что? Это — да?.. — упырь пытается задрать мой подол, и я томно выдыхаю ему в ухо:

— Уговорил...

Кубик кряхтит и сотрясается в конвульсиях — не то от смеха, не то от внезапно накрывшего экстаза. Впрочем, природу его восторга я выяснять не желаю — стесав спину о трещины в штукатурке, резко приседаю, полоснув упыря по запястью, изо всех сил отталкиваю, несусь по нескончаемым ступеням к спасительному выходу и вываливаюсь в пасмурное осеннее утро.

Во дворе никого, окна спят, позади — совсем близко — грохают тяжелые шаги и жуткий, хрипящий кашель. Голос застрял в глотке, ноги превратились в вату — совсем как в кошмарных снах, и я не могу бежать. Спотыкаюсь, едва не падаю, но кто-то ловит меня за руку и отгораживает от окровавленного разъяренного Кубика широкой спиной. Раздается шипение перцового баллончика, упырь, взвыв, плюхается на задницу, а я с облегчением узнаю черную джинсовку и милый хвостик на темени. Юра.

— Сука, на перо посажу... — в скрюченной грабле упыря поблескивает лезвие ножа, но Юра достает из заднего кармана смартфон и наводит на него камеру.

— Давай, угрожай, гребаная мразь. Еще раз к ней подойдешь — сядешь, — спокойно предупреждает Юра и оборачивается. — Пойдем, Кир. Не хрен с ним разговаривать.

Он ведет меня прочь, к серебристой тачке, и я заикаюсь — от пережитого шока и накрывшей радости:

— Как ты тут оказался в пять утра?

— Я всю ночь тут был. Спал в машине. Уважаю твое решение, но со своей паранойей сладить не смог. Прости. — теплые пальцы крепко сжимают мои, и Юра замедляет шаг. — Я знаю, почему ты ушла: Света просветила. Кстати, классный каламбур, да? Не обижайся, Кир: сначала не считал эту тему важной, а потом всю голову сломал, но так и не придумал, как к ней подступиться.

— Это не обида. Просто до меня наконец дошло, что жизнь намного сложнее, чем кажется. Что насильно не будешь мил. Что прошлое не исчезнет по щелчку...

— Ну да. Прошлое, — горько усмехается Юра. — Оно никуда не денется, сколько ни выжигай. Но, как говаривал один мой хороший друг, каждый из нас хоть раз оставался посреди выжженной пустоты. И спустя время на ней прорастали всходы чего-то нового, другого, лучшего… Знаешь, кто по итогу становится твоей настоящей судьбой, главным человеком в жизни? Тот, кто вопреки всему заставил мертвое поле заново расцвести.

Я внезапно осознаю, что мы держимся за руки, и сердце заходится. В солнечном сплетении взрывается разноцветный фейерверк, но Юра, искренне улыбаясь и глядя волшебными глазами прямо в душу, продолжает непринужденно болтать:

— Лучше поговорим о будущем, ладно? Нам надо сделать ремонт. Прости за наглость, дарлин, но после Нового года я планирую поселиться у тебя и перевезти в пустую комнату студию. Надо навестить мою мать: она уже в край достала расспросами о тебе. Еще, — он пихает меня локтем в бок, — надо научиться танцевать, походить по музеям и театрам, исполнить желания. Камон, нам же надо переплюнуть Оула и Элю и стать счастливей, чем они!..

конец

май 2022 — май 2023