Гость из будущего. Том 5

Глава 10

Перед сном, как и ожидалось, Нонна устроила мне самый настоящий скандал. Была бы в комнате посуда, то пару тарелок пришлось бы собирать по осколкам. Я же сидел на кровати и держался за голову, так как через пару дней нужно было скомандовать: «камера, мотор, начали», а сценарий ещё был в стадии доработки. А дама моего бедного сердца стояла надо мной и с жаром шипела:

— Зачем ты её сюда притащил? — спросила она, имея в виду манекенщицу Галину.

— Она сама приехала, — буркнул я.

— Тогда зачем ты её пустил?

— Не мог же я человека выгнать вечером в горы Тянь-Шаня.

— Вызвал бы ей такси, — рыкнула Нонна.

— Здесь в горах Тянь-Шаня такси в лучшем случае приедет под утро.

— Пусть топает в аэропорт пешком. Ничего с ней не сделается! Или тебе уже её жалко?

— Вообще-то я гуманист, в самом хорошем смысле этого слова, — пробурчал я.

— То есть ты — человеколюб? Замечательно. Но это не человек! — зашипела Нонна с новой силой, по-театральному из стороны в сторону помотав пальцем. — Из-за неё уже техники с осветители подрались. Завтра случится что-нибудь ещё. Это же змеюка подколодная. Я таких гадин за версту чую.

Вообще-то моя подруга была права на все сто процентов. И я сам за версту чуял, что в эту манекенщицу словно чёрт какой вселился. Тоненькая, красивая девушка, лицо как у ангела, но в голове, судя по всему, одна тьма. Сегодня на ужине технические работники мирно пели и выпивали, остальные участники съёмочной группы мирно плясали под ритмы современной эстрады. Как вдруг манекенщица Галя запрыгнула на стол и принялась дрыгать голыми ногами перед осветителями, звукорежиссёрами, двумя ассистентами оператора и двумя же техниками. Затем ей захотелось, чтобы её, слабую женщину, кто-нибудь взял на руки. И сначала ради прикола под музыку её покатал на своих богатырских руках крупногабаритный техник Саша. Но Гале одного Александра оказалось мало. Она, как закончилась очередная музыкальная композиция, уселась на коленки к парням осветителям. Причём сделала это нарочно. Дальше разгорелся небольшой скандал. Ребята перешли на личности. И когда Сашка размахивал кулаками, раздавая тумаки своим коллегам из осветительного цеха, эта манекенщица громко хохотала и, искоса поглядывая на меня, как бы говорила: «смотри, как из-за меня мужики дерутся».

— Завтра же её здесь не будет, — пообещал я, встав с кровати. — Мы поедем выбирать локации, а эту пигалицу отвезём в аэропорт и пусть летит на все четыре стороны.

— Признайся — у тебя ведь с ней что-то было? — уставилась на меня Нонна, грозно сверкая своими большими глазами. — Где ты пропадал в воскресенье после творческой встречи? Я засекла — тебя не было около двух часов.

«Твою ж так, я же сто раз говорил, что сидел в милиции, что заполнял протокол после трагической смерти серийного убийцы», — прошипел я про себя и, вспомнив замечательный польский фильм «Сексмиссия или новые амазонки», решил применить польское киношное оружие. Я сгреб Нонну в объятья и, хоть она меня колотила кулачками по спине, впился в её сахарные пухлые губы.

— Отцепись, предатель, — пискнула она, постепенно сдавая позиции.

— Ни за что и никогда, — рыкнул я и повторил поцелуй, хотя в «Сексмиссии» этот запрещённый приём работал с первого раза. Видать в первый раз вышла осечка.

Наконец моя подруга смущённо засопела, перестала брыкаться и расслабленно прижалась ко мне всем своим прекрасным телом. Но тут кто-то с улицы человеческим голосом завыл, подражая стае волков. Мы тут же перестали обниматься и оба кинулись к окну, которое выходило на так называемый пионерский плац. И в тусклом свете Луны на эту площадку, где в пионерскую смену проводилось общее построение, поднятие флага и смотр строя и песни, выбежал шеренга голых мужиков. Впрочем, на ногах мужчин можно было рассмотреть самую обычную человеческую обувь. А вот поведение этой группы голых спортсменов человеческим назвать было нельзя. Потому что, сделав ещё один круг почёта, при этом бессовестно тряся мужскими причиндалами, они дружно завыли на Луну.

— Что это? — захихикала Нонна. — Чего это они делают?

— Массовый лунатизм на фоне алкогольного опьянения, — уверенно ответил я, пообещав себе, что завтра этим горе-спортсменам не поздоровится.

— У тебя с ней что-то было? — моя подруга снова завел свою старую пластинку.

— Ну конечно же нет, — всплеснул я руками и сгрёб Нонну в объятья.

— Подъём, сони! — закричал я, колотя железякой по спинкам железных же кроватей. — Подъём! Петушок пропел давно!

Причём в комнаты техников и осветителей я пришёл в семь утра, за час до назначенного завтрака. Мужики, после пьяной прогулки под Луной, в эти минуты сладко дрыхли, оглашая помещение громким храпом. Кроме того, в воздухе висел алкогольный перегар и едкий запах сигаретного дыма. Конечно же, моё появление парни встретили недовольным ворчанием и материными словами.

— Подъём! — загудел Левон Кочарян, который, как и оператор Дмитрий Месхиев, присоединился ко мне в этой воспитательной экспедиции.

— Кто не встанет, пеняйте на себя! — прокричал главный оператор кинокартины.

После чего я с Месхиевым взял одну кровать и, резким рывком, наклонил её на бок. И один из осветителей тут же грохнулся на пол, заставив вздрогнуть и проснуться остальных участников вчерашнего разгула.

— Рота, подъём! — снова заорал я. — Выходи строиться! Кто не встанет сам, вытолкаем в окно!

— Шутки кончились, — словно труба прогудел Кочарян. — Вы что вчера устроили? Срамота!

— Всё, командир, сдаёмся, — прохрипел один из техников, бывалый сорокалетний дядька, который оказавшись в антураже пионерского лагеря, наверно решил вспомнить босоногое детство.

— Даю на сборы 20 секунд, время пошло, — прорычал я.

И примерно через минуту на улице, где температура поднялась до 15 градусов Цельсия, передо мной выстроилась нестройная шеренга из восьми человек: два звукаря, два осветителя, два техника и два ассистента главного оператора. И хоть опухшие хмельные лица подопечных не выражали радости, никто из парней роптать не посмел, помня про мою тяжёлую ногу.

— Я смотрю, трусы сегодня у каждого на месте, там, где полагается, — усмехнулся я, разглядывая парней, одетых в рабочую униформу. — Ну, что, граждане — алкоголики, хулиганы, тунеядцы, кто хочет поработать?

— Поспать бы ещё, — пискнул один из осветителей.

— После завтрака разберёте технику, смажете, почистите, сложите обратно, тогда и поспите, — проворчал Дмитрий Месхиев.

— А теперь переходим к физически культурным упражнениям! — скомандовал я.

— Зачем? — буркнул здоровяк Сашка.

— Для поднятия общей культуры, — рыкнул я. — В шеренгу по одному за мной бегом марш!

Я, карикатурно высоко поднимая колени, немного посеменил на месте и, убедившись, что никто не филонит, побежал в сторону пионерского плаца. В голове тут же зазвучала музыка из «Джентльменов удачи», а за спиной засопели недовольные утренней зарядкой взрослые технические работники киностудии. Кстати, на плацу к этому моменту уже были приготовлены — стул, гитара и два ведра холодной воды. Стул и гитара для меня, холодная водя для алкоголиков, хулиганов и тунеядцев. И как только мы выбежали на эту более-менее ровную и утрамбованную ногами детей площадку, я тут же скомандовал:

— Против часовой стрелки вокруг плаца самостоятельно пошли! Разговорчики! — прикрикнул я, когда шеренга из восьми человек вдруг заупрямилась. — Давай-давай, грудь колесом, колени выше, дыхание глубже. Глаза смотрят прямиков в светлое будущее!

— А у меня нога болит, — пожаловался один из ассистентов оператора.

— Тогда по-пластунски поползёшь, там нога не нужна, — прорычал я и, выйдя на центр площади, сел на стул и взял в руки гитару. — Для поднятия настроения — песня о благотворном влиянии зарядки! — хохотнул я и запел:

Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите, три-четыре!

Бодрость духа, грация и пластика.

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая

Если жив пока ещё, гимнастика!

Услышав про отрезвляющую гимнастику, мужики, которые изображая бег трусцой ползи как мухи вокруг плаца, громко загоготали. В конце концов унизить своих подопечных я планировал, но и спускать безобразия категорически не желал.

Если вы в своей квартире —

Лягте на пол — три-четыре! —

Выполняйте правильно движения!

Прочь влияние извне —

Привыкайте к новизне,

Вдох глубокий до изнеможения!

— Прочь влияние извне, привыкайте к новизне, вдох глубокий, стой раз два, изнеможения! — под гитарный аккомпанемент скомандовал я. — Встали в шеренгу по два! Маршируем на месте! Колени выше! Животы втянуть! Плечи расправить!

К этому момент к плацу стали подтягиваться девчонки-гримёрши, а также актёры и актрисы.

— Что репетируем, Феллини? — загоготал Сава Крамаров.

— Марш передовиков советского кинопрома! — буркнул я и продолжил петь, тем самым ведя воспитательную и просветительскую работу.

Очень вырос в целом мире

Гриппа вирус — три-четыре! —

Ширится, растёт заболевание.

Если хилый — сразу в хроб!

Сохранить здоровье штоб —

Применяйте, люди, обтирания!

— Если хилый — сразу в хроб! — кивнул я Левону Кочаряну и Дмитрию Месхиеву, которые по моей задумке подошли к вёдрам с холодной водой. — Сохранить здоровье штоб! — Применяйте, люди, обтирания!

И едва лишь я выбил последний аккорд третьего куплета этой юмористической песни Высоцкого, мои помощники плеснули воду из вёдер вверх с таким расчётом, чтобы окатило всех алкоголиков, хулиганов и тунеядцев. Раздался смачный мужской мат, женский визг и хохот, и промокшие вчерашние хулиганы, уныло посмотрели на меня.

— Есть ко мне какие-то вопросы или претензии? — спросил я, отложив гитару в сторону. — Надеюсь я популярно объяснил, что хулиганство в киноэкспедиции не потерплю?

— Популярно, — проворчал самый старший мужик из технических работников.

— А нам вчерашние танцы мальчиков под Луной понравились? — захихикала одна молоденькая гримёрша.

— Кого ещё окатить холодной водой? Подходи! — рыкнул я. — Значит так — через полчаса завтрак, поэтому большая просьба ко всем привести себя в надлежащий вид. Устроили тут, понимаешь, пионерский лагерь. Пастой ещё мазаться начните. На этом у меня всё, всем спасибо, все свободны.

«Зря я про пасту заикнулся, — подумалось мне, когда народ пошёл умываться и чистить зубы. — Ведь этой ночью назло мазаться пойдут. Детский сад, а не киногруппа».

— Кстати, Феллини, неплохая песня, — сказал Левон Кочарян, который как друг Высоцкого должен был считать его характерную стилистическую манеру. — Только надо ещё пару куплетов дотумкать.

— Коли песня не плоха, гармонист порви меха, — хохотнул я. — Потом попоём, сейчас завтракать и в город. А песню подкинем Высоцкому, вот он её пусть и дописывает.

— Хорошая идея, — согласился Кочарян.

Примерно через три часа, прежде чем устроить осмотр достопримечательностей Ташкента, наш служебный автобус подъехал к зданию ташкентского аэровокзала. Я лично вынес чемодан манекенщицы Галины на крыльцо этого здания, которое товарищи архитекторы построили, почему-то использовав элементы античного стиля. Возможно, им хотелось ощущать себя древними римлянами или греками. Или архитектурный стиль должен был намекать товарищам узбекам, что Москва — это третий Рим и четвёртому не бывать. Всё может быть. В общем так или иначе, шесть высоченных колон вокзала подпирали прямоугольный фронтон, наверху коего большим русскими буквами красовалось слово «Аэропорт». Кстати, именно под этими колоннами я и предложил манекенщице попрощаться, желательно навсегда.

— Я не виновата, — пустила слезу Галина. — Мне просто пить нельзя. Я не хотела, чтобы ребята подрались.

— Я тоже не виноват, но так будет лучше для всех, — пробурчал я и покосился на автобус, из окон которого равнодушно выглядывали Дмитрий Месхиев и Левон Кочарян. — Вот тебе 70 рублей, — я протянул девушке деньги. — Билет до Москвы стоит 60, обед в ресторане рубля 3 не больше. Отдашь, когда прославишься на модных подиумах мира.

— Я тебя люблю! — вдруг завыла манекенщица и, распугав мирных узбеков в халатах и тюбетейках, кинулась мне на шею.

— Любовь, Галя, — смущённо пробурчал я, — это такое чувство, которое вмещает в себя кроме страсти и влечения: дружбу, взаимоуважение, взаимовыручку и духовное родство. Кстати, страсть и влечение с годами угасают, а всё остальное, если люди любят друг друга остаётся и даже крепнет. Ты меня уважаешь? Ты можешь меня выручить?

— Могу, — чуть-чуть успокоился Галина.

— Тогда бери деньги и лети в Москву, — протараторил я. — И не мешай мне снимать кино! — выпалил я и, вывернувшись из объятий манекенщицы, с разбега заскочил в служебный автобус. — Поехали, — скомандовал я водителю.

— Чё у тебя с ней было? — загоготал Месхиев.

— В том-то и дело, что ничего, — буркнул я и подумал, что в последнее время вокруг меня творится самая настоящая «дичь». Неизвестный монтёр роняет на меня тяжёлый железный светильник, ревнивый муж с топором пытается проломить мою голову, серийный маньяк и убийца стреляет из самопала, и наконец малознакомая манекенщица донимает своим любовным психозом. Хотя я ей никакого повода к этому не давал.

Где-то после обеда на киностудии «Узбекфильм» меня, Месхиева и Кочаряна встретил директор этого предприятия товарищ Ибрагим Рахимов. 50-летний, широкоплечий коренастый мужчина с фигурой тяжелоатлета нисколечко не походил на журналиста, драматурга и сценариста, коим он являлся по анкете, прочитанной мной в Москве. На его круглом с боксёрской челюстью лице читался один немой вопрос: «Какого лешего вы сюда припёрлись, в столице не могли поснимать?».

— Я вас отлично понимаю, — сказал я, пожав сильную ладонь товарища Рахимова. — Выполнять наши хотелки у вас нет ни времени, ни желания. И сразу отвечу — почему мы не снимаем в Москве? Нам нужны горы, песок, а ещё теплая и солнечная погода.

— Которой в Москве уже нет, — поддакнул Левон Кочарян.

— Я ничего такого и не спрашивал, — замялся директор киностудии. — Вам на сегодня нужен кинопавильон, он уже свободен. Актёры на кинопробы с минуты на минуту подойдут.

— Нам бы ещё чайку и кофейку, — распорядился Дмитрий Месхиев.

После чего мы проследовали в фойе первого этажа. Кстати, центральный корпус киностудии также был украшен колоннами, правда какой-то странной вогнутой формы. В самом же павильоне до нас проходили съёмки восточных танцев, поэтому для кинопроб нам оставили декорацию резной ограды, сквозь которую просматривалось нарисованное ярко-синее небо с белыми кучевыми облаками.

— «Задник» пойдёт? — спросил меня Месхиев, устанавливая миниатюрную кинокамеру канвас-автомат на мощный железный штатив.

— По барабану, — буркнул я. — Больше 10 секунд на человека не трать. Хотя сделаем ещё проще — если я головой кивну и скажу: «внимание съёмка», то снимай. Если я скажу: «внимание съёмка» без кивка головы, то не снимай. Значит сразу видно, что это не тот типаж.

— А какой нам требуется типаж? — поинтересовался Кочарян и по-деловому вынул блокнот.

— Нам нужны трое интеллигентных и смешных пьяниц, один сердитый дядя, одна сердитая тётя, юная влюблённая пара, мужчина с лицом плутоватого кинорежиссёра и детский танцевальный ансамбль вместе со строгой руководительницей, — ответил я.

— Не понял, а дети-то нам зачем? — удивился Кочарян. — Какие танцы в звёздной саге?

— Детишек переоденем в маленьких промышленных роботов, — ответил вместо меня Месхиев. — Первая сцена фильма: промышленные роботы грузят ящики на «Сокол тысячелетия», а Хан Соло ругает их за неповоротливость.

— И не только, — усмехнулся я, мысленно похвалив оператора за смекалку, — когда над городом начнётся бой летающих тарелок, дети, которые вместе с учительницей пришли на экскурсию к зданию местного театра оперы и балета буду жарко спорить — мираж они видят или нет. Один мальчик будет утверждать, что в небе летают космические корабли, а все остальные дети, включая учительницу, будут обзывать его фантазёром.

— Смешно, — с серьёзным лицом буркнул Кочарян.

— Меня только одно интересует, как мы снимем погрузку на «Сокол», когда двухметровый макет этого космического судна всё ещё делают в Ленинграде? — спросил Дмитрий Месхиев, оторвавшись от кинокамеры.

— Для этого, Давыдыч, существует голова и искусство монтажа, — сказал я, похлопав себя по лбу. — Сначала снимаем погрузку ящиков в жерло грузового самолёта АН-12 с камеры, установленной внутри. Потом покажем план сверху, где зритель увидит макет «Сокола» и рядом с ним ползающие маленькие фигурки людей и роботов. Это мы сделаем на «Ленфильме» в ноябре. А на третьем кадроплане на фоне бокового корпуса корабля уже появится недовольное лицо Крамарова, то есть контрабандиста Хана Соло. Этот кадр мы запечатлеем на «Мосфильме» наложением, используя зелёный фон.

— Умно придумано, — сказал Левон Кочарян. — Совместим реальность и макет. Думаю, получится хорошо.

«Обязано получиться хорошо, так как у меня другого выхода просто нет. Строить „Сокол тысячелетия“ в реальную величину долго, дорого и ещё не ясно насколько данный макет окажется эффективен и востребован», — подумал я и попросил первого актёра, записавшегося на кинопробы, пройти под свет киношных софитов.