Грешники

Глава 43

— Может, это? — Ленка показывает на какую-то безобразную пену из кружев в середине длинной ряда вешалок со свадебными платьями.

Я, как порядочная, натягиваю улыбку в духе: «Тебе все к лицу, дорогая» и молча смотрю, как консультант тут же бросается нахваливать свой товар.

Если бы не финальная часть нашего плана, я бы ни за что не согласилась на этот променад в компании «счастливой невесты», потому что меня тошнит от всего происходящего. В особенности от мысли, что я, пусть и с минимальным вовлечением, но все же становлюсь участницей свадьбы моего… даже «бывшим» его язык не поворачивается назвать.

Сегодня у меня в сумке лежат рабочие документы «особенной важности».

Мы с Ленкой ушли из офиса в обеденный перерыв, и я нарочно как бы между прочим сказала, что чувствую себя неловко, потому то выношу важные финансовые документы.

Она на это клюнула — я хорошо видела, как загорелись ее глаза.

И снова в который раз пожурила себя за то, что раньше была такой непростительно слепой дурой. Как будто у меня глаза были на известном месте сзади.

Что там за документы — я не очень в курсе, Гарик сказал, что «нужные надежные люди» подготовили все как надо. Суть в том, что там как будто важная информация о закупках сырья по немного завышенной цене, но нужно брать, потому что из достоверных источников известно, что данное сырье вот-вот попадет в группу товаров с высокими ограничениями и тогда цена на него значительно возрастет.

Насколько я понимаю, когда «Эллипс» клюнет на эту инфу, они просто скупят много тонн сырья низкого качества, да еще и по крайне завышенной цене. То есть, конкретно попадут на деньги. Вряд ли человека, который принес такую информацию, погладят за это по голове.

Стараюсь изо всех сил держаться за эту мысль, в особенности, когда Ленка выходит из-за ширмы в свадебном платье а ля «тюль на чайнике».

Хотя, конечно, я просто придираюсь — платье не такое ужасное и сидит на ней хорошо.

Просто если я буду думать, что у нее не за горами свадьба, то могу просто сбежать и поставить жирный крест на нашей с Гариком афере.

— Тебе очень идет, — говорю буквально по капле выцеживая из себя дружелюбие.

— Сидит идеально! — нахваливает консультант, и все время нарезает вокруг Ленки круги, поправляя складки на юбке или еще туже затягивая корсет. — Ни один мужчина не устоит!

— Да он уже и так не устоял, — довольно фыркает Ленка, вставляя напоказ палец с кольцом.

До свадьбы еще месяц, а она уже носит его и всячески выпячивает.

Я непроизвольно кладу руку так, чтобы спрятать свою «подделку с «алика».

Потом хватаю телефон и говорю, что совсем забыла перезвонить матери, и она с меня теперь шкуру снимет одними цензурными выражениями. Ленка проглатывает «наживку» — она в курсе о наших с матерью тяжелых отношениях, и не раз становилась свидетельницей скандалов, которые мать устраивала буквально из ничего, на ровном месте.

Мой портфель остается стоять на диванчике — нарочно расстегнутый, с как бы случайно торчащими наружу листами.

Это слишком лакомый кусок пирога, чтобы моя «подружка» не попыталась его урвать.

На улице я нарочно отхожу подальше — оглянувшись, замечаю, что Ленка поглядывает мне в спину через огромное окно-витрину.

За углом останавливаюсь, прижимаюсь любом к прохладному фонарному столбу и начинаю медленный отсчёт от одного до ста.

Все правильно, это бумеранг.

Нужно изо всех сил это думать, особенно сейчас, когда хорошая девочка во мне вдруг напоминает о своем существовании и начинает канючить, чтобы пощадила этих двух недолюдей, потому что где-то над нами всеми есть Бог и Высшие силы, и прочие товарищи, которые обязательно воздадут по заслугам.

Я вспоминаю чашку в доме Призрака, и потертую позолоту на имени «Елена».

Вспоминаю, что он занимался со мной любовью и предлагал к нему переехать, в то время как встречался с моей подругой и украл мечту всей моей жизни.

Наверное, я немного выдохлась, потому что все это уже не работает — я даже разозлиться как следует не могу, чувствую только дикую моральную усталость, как будто меня выпотрошили и внутри совсем ничего не осталось.

Дрожащими пальцами нахожу в телефонной книге номер Гарика, набираю его и напряженно вслушиваюсь в длинные гудки.

— Да, Маш, — он, как обычно, отвечает почти сразу.

— Мне срочно нужна помощь подельника, — пытаюсь прикрыть панику беззаботной шуткой, но выдох сквозь зубы портит весь спектакль. — Прости, я тут просто… Ну, воплощаю наш план и у меня кризис веры.

— Хочешь все переиграть? — У Гарика всегда такой спокойный голос, что порой хочется как следует вымотать ему нервы, чтобы посмотреть, какой же он там, поглубже, за всеми этими слоями невозмутимости. Не сделала этого до сих пор только потому, что боюсь узнать, что лук — это просто лук, сколько слоев с него не сними.

— Я просто… — заикаюсь. — Не настолько убежденная стерва, как оказалось.

— Тогда остановись, — предлагает он.

— Ты в курсе, что совсем не помогаешь? — злюсь я.

— Просто хочу, чтобы ты знала, что это только твой выбор и твое решение. Не думай, что прикрывшись нашим договором, ты избежишь мук совести — это так не работает.

— Чувствуется твой богатый личный опыт, — ворчу в трубку, и бросаю взгляд на часы — дам Ленке еще пару минут, хоть она уже наверняка успела перефотографировать каждый листок по два раза. — В субботу еду присматривать платье, — брякаю лишь бы потянуть время. Вряд ли ему это интересно.

— Тебе есть с кем?

— Ага. — Я позвонила Грозной и, не вдаваясь в подробности, предложила помочь мне с гардеробом невесты. Она почему-то даже не удивилась, но согласилась, как мне показалось, с радостью. — Это очень странно, что я буду выбирать платье не с мамой, не с будущей свекровью и не с подружками, а со своей бывшей работодательницей?

— Да нормально, — почти слышу, как он пожимает плечами.

Мы прощаемся, я заканчиваю разговор и быстро возвращаюсь в салон.

Извиняюсь перед надутой Ленкой, которая тут же делает внушение, что я совсем не исполняю роль преданной подруги.

Бросаю взгляд в сторону сумки — она стоит боком, не так, как я ее оставила. И листы торчат иначе — я нарочно запомнила, чтобы быть уверенной, что жертва проглотила наживку.

Уже поздно что-то отменять.

И в некоторой степени это приносит облегчение — уже все, уже все случилось, осталось только расслабиться и наблюдать, как зараза медленно уничтожит моих врагов.

Только что-то подсказывает, что я уже не получу от этого удовольствия.

Когда Ленка уходит из салона, оставив в залог деньги, консультант аккуратно меня окрикивает и вкрадчивым тоном говорит:

— Ваша… эта девушка что-то смотрела у вас в сумке.

Добрая честная душа — кто еще в наше время увидит предательство, и не промолчит?

— Я знаю. Так было задумано — это часть свадебного сюрприза. Но спасибо за вашу бдительность.

В пятницу вечером я — одна на хозяйстве.

Гарик очень неожиданно на пару дней улетел в Мюнхен, и я чувствую себя странно потерянной в этом огромном доме, который он уже успел отдать в мое полное распоряжение со словами: «Меняй дизайн как хочешь — если хочешь».

Я не хотела, потому что мне в нем нравится абсолютно все — далеко не всегда дизайнерская отделка не пригодна для жизни. Над этим трудился явно очень увлеченный человек, который прекрасно понимал, что дизайн — это не про красивое фото, а про красивый, но удобный быт.

Но все же, чтобы добавить хотя бы чего-то родного, намекаю, что хотела бы забрать в свое использование кабинет, который стоит без дела. Давно мечтала заняться фотографией, а там как раз солнечная сторона и прекрасный вид на сад для фото «с фоном».

Гарик, как обычно, вежливо улыбнулся и сказал, чтобы ни в чем себя не ограничивала.

Я устраиваюсь в гостиной, обкладывая себя свежими выпусками журналов о дизайне, включаю макбук и… охранник — их в доме явно больше одного, но на глаза попадается только этот — говорит, что приехала «Марина Ильинична, бабушка Игоря Сергеевича».

Бабушка?

С чьей стороны бабушка? Мама моей драгоценной похожей на смертоносную бомбу «Толстяк»[1]свекрови или мама меланхоличного, как бы вечно «немного вышел» отца Гарика?

Я не успеваю толком предположить, в связи с чем этот визит в восемь вечера пятницы, когда на пороге появляется Эта женщина.

Именно так, голосом Бенедикта Кембербетча, когда он вспоминал Ирен Адлер.

Только этой «роковой красотке Ирен» очень глубоко за шестьдесят, и она носит морщины с гордостью, словно ордена за мужество и отвагу.

И она, несмотря на преклонный возраст, убийственно красива!

Без дураков — у меня даже немного дергается глаз от того, что бабушки — а она объективно бабушка! — могут выглядеть настолько роскошно и элегантно. Так, наверное, выглядела бы Грейс Келли в эти годы.

Я как-то неловко поднимаюсь, и почти не обращаю внимания на грохот упавшего с колен ноутбука.

— Ничего, что я без официального приглашения? — прищуривается она, явно наблюдая мою реакцию. — Подумала, что будущей жене моего любимого внука понадобится помощь.

Я еще ничего о ней не знаю, но уже люблю и обожаю всем сердцем.

Так что очень резво выскакиваю навстречу, протягиваю руку для рукопожатия, но в ответ бабушка Гарика тепло меня приобнимает, и взглядом просит покрутиться.

— Ну наконец-то, — довольно улыбается она, — Гарик выбрал хорошую девочку.

Это звучит как бальзам на колотые раны, нанесенные тупым предметом по имени «свекровь».

— Марина Ильинична, — представляется она, и тут же грозит пальцем: — будешь звать по имени отчеству или «бабушка Марина», словно я какой-то трухлявый раритет — прокляну! Я — Маруся, поняла?

Улыбаюсь и энергично киваю до боли в шее.

Все люди в возрасте кажутся немного строгими, но строгость бабушки Гарика заставляет меня улыбаться и чувствовать себя членом нашей маленькой организованной банды.

— Я бы выпила коньяка, — говорит Маруся, и я несусь в сторону бара, где Гарик хранит свои раритеты. Она пальцами показывает, сколько ей и это приличная треть немаленького стакана.

Эта женщина мне уже нравится, я уже ее люблю!

Чтобы поддержать компанию, тянусь за бутылкой того самого жутко дорогого кислого вина, но Маруся прищелкивает языком и так я понимаю, что сегодня я тоже буду пить коньяк.

Наливаю себе столько же, и послушно иду за Марусей на кухню, пока она на ходу рассказывает, что привыкла вести задушевные разговоры там, где есть кастрюли и плита, а не «эти проклятые диваны».

Хотя, если честно, даже на отделанной бежево-белым мрамором стильной элегантной кухне, Маруся смотрится примерно как роза среди бетона. Так и не скажешь, что привыкла к нашим простым «кухонным посиделкам за жизнь».

Я нахожу в холодильнике сыр с черными трюфелями, прошутто, каперсы и огромные черные оливки, на скорую руку сооружаю на тарелке не очень стройные горки всего этого, а на большую доску высыпаю смесь орехового ассорти.

Садимся за стойку друг напротив друга, чокаемся.

— Подозреваю, никто не сказал тебе этого, девочка, так что: «Добро пожаловать в семью!»

Я широко улыбаюсь и на этот раз даже мужественно не морщусь после глотка крепкого алкоголя.

— Хочу знать, что у тебя с Гариком, — строго говорит Маруся. — Только честно, потому что меня еще никто не обвел вокруг пальца, а мой второй муж вообще называл «ведьмой».

Мне немного не по себе, потому что с одной стороны я ничего не знаю об этой женщине и понятия не имею, можно ли ей доверять, а с другой — у нас с Гариком договор о неразглашении. Может, его бабушке тоже лучше не знать, что мы с ним партнеры и подельники, а не «влюбленная парочка».

Интуиция подсказывает, что я должна ей довериться.

Осуждать она точно не будет.

Так что, вприкуску с орехами и трюфельным сыром, рассказываю ей все как на исповеди.

Странно, что все женщины в моей жизни, которым я хочу довериться и которые абсолютно точно меня не предадут — уже сильно в возрасте. И это при том, что отношения с собсвтенной матерью у меня, как в той поговорке — «оторви и выбрось».

— Я знала, что в конечном итоге Гарик найдет себе боевую подругу, — улыбается Маруся. Двойное дно наших отношений как будто не стало для нее сюрпризом. — Ему нужна женщина, которая вытащит из-под обломков, когда они с Анной снова столкнутся.

— Звучит как противовоздушная сирена, — невесело отзываюсь я.

— У тебя есть время морально подготовиться к боевым действиям, — предупреждает бабушка Гарика. — Она всегда хотела его подавлять, а он всегда сопротивлялся. А потом вырос, заматерел и стал огрызаться.

— И ей это не понравилось?

— Ну а какой ненормальной бабе с замашками Пиночета понравится, что мужчина не пляшет под ее дудку? — фыркает Маруся. Потом делает глоток коньяка, закусывает его оливкой, морща нос, словно съела гусеницу, и добавляет: — Моего Сергея она сломала, увы. Но с Гариком этот фокус не прошел.

Только после ее слов, я понимаю, что как-то нарочно обходила стороной это слово.

Да, именно так — отец Гарика выглядел сломленным. Человеком, который храбро сражался, но которому не дали шанса победить, в качестве подачки согласившись на перемирие. Не представляю Гарика с тем же лицом, что и у его отца, и невольно ежусь как от колючего сквозняка по плечам.

— Элька играла за мамашу, — снова фыркает Маруся, и я улыбаюсь, потому что в ее исполнении «Элька» звучит так, словно речь идет о женщине с «низкой социальной ответственностью». — Но Гарик немного по глупости потерял от нее голову. Мужчины вообще сначала бросаются на яркие перья, пока жизнь не настучит по лбу.

— Ну и женщины иногда тоже, — морщусь я, вспоминая тех немногих своих уже бывших подруг, которые сохли по роковым красавчикам, отвергая обычных хороших парней. Большинство теперь в разводе, с детьми и кусают локти.

— Когда Сергей привел эту женщину в наш дом, я сразу сказала, что эта Венерина мухоловка его сожрет, но… Дала ему сделать эту глупость. Это мое упущение, что он вырос бесхребетным и слабохарактерным.

— Не все мужчины рождены, чтобы держать на плечах небесный свод, — пытаюсь немного развеять эту явную грусть, но Маруся быстро отмахивается от меня, как от проказы.

— Чушь! Воспитание и характер — единственное, что нужно настоящему мужику. Сергея я упустила. Его отец ушел очень рано, а я так горевала, что перелюбила сына. Будь рядом с ним баба с нормальным характером — может, что путное из него бы и проклюнулось.

— Гарик не такой? — осторожно интересуюсь я, потому что, хоть это и звучит дико, я до сих пор не представляю, что он за человек. Он как оригами, где все решает сгиб — влево или вправо, и уже совсем другая фигура.

— Гарик рос вопреки, — скалится его бабушка. — Анна думала, что сломает и этого, что в ее жизни будут две подставки под каблуки, но крепко ошиблась.

Фраза про подставки под каблуки заставляет меня слишком резво проглотить коньяк, и я громко закашливаюсь, обмахивая рот ладонью и смеясь.

— Может, будете подружкой невесты, Маруся? — предлагаю севшим от кашля и крепкого алкоголя голосом. — Обещаю не придираться к цвету платья!

[1] Толстяк (англ. Fat Man) — кодовое имя атомной бомбы, разработанной в рамках Манхэттенского проекта, сброшенной США 9 августа 1945 года на японский город Нагасаки, спустя 3 дня после бомбардировки Хиросимы (ист: википедия)