Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

9. Патент

Димус решил вернуться в Москву, и Лёнька собрался ехать с ним. Провожающая их Нина была возмущена:

— Дима, у тебя ведь отпуск! Что ты там забыл? Тут воздух, овощи. А ты, Лёнь? Зачем? Но вот зачем ты тоже? А как же Шурочка?

— Первым делом, сама понимаешь, самолёты.

— Она же придёт, ты ей летегу обещал делать!

— Скажи, я скоро вернусь. Дня три, не дольше, пробуду я в столице нашей родины, в Москве, — ответил Лёнька левитанским голосом и пошёл собираться. Собирать было почти нечего. Деньги, паспорт и чёрный маркер в карман, на ноги — приличные кеды, а парашютные ботинки — отдельно, в пакет. Ходить в них было трудно из-за толстой подошвы, да и непривычно высоко, вровень с Толиком.

Ехать Лёнька решил после вечернего разговора с Димой, Толиком и Ромой о грядущем будущем. Валялись на сене, играли в шахматы у костра, пили чай из котелка, слушали ржание лошадей и гул самолётов. Рассуждали, чего ждать от городских и иных начальников, от попов, от любопытствующих тутовчан.

— Я хочу сбежать, — заключил, наконец, Лёнька. — Надоели.

— Они ещё не начинали надоедать, Леонид, — возразил Толик.

— Начинали. Газа нет, электричества нет, а меня и вообще нет, потому что нет бумаг на сарай, и я нигде не живу. Теперь все приедут и давай от меня чего-то требовать. Вот пусть меня и не будет, сами заставили.

— Что-то ты нынче озлился, — остановил его Толик. — Да ладно, поезжай. Не чтобы сбежать, а чтобы хате-хаосу помочь и Маховке всей. Иди-ка ты до патентного бюро, вот так.

Рома согласился кормить лошадей и даже косить траву, лишь за Пилотом, как обычно, обещала следить Нина, которая иной раз и на скаку его останавливала, особенно если Пилот рвался к морковным грядкам. Толик велел держать в курсе, звонить из Москвы Парамонову, а Парамонов уж передаст. Лёнька согласился, посмотрел на небо и вздохнул:

— А вообще я хочу в Коломенское и в музей. Вдруг картину с воздушным шаром увижу. И в Монино, да.

Утром Димус и Лёнька, приняв из рук Нины по простому бутерброду с маслом и, упаковав подарки для передачи в Сополимер, выехали из тупика Авиации по заброшенному шоссе на трассу. В Сополимере передали сонным Толиковым родителям банки с огурцами, помидорами, малиновым и вишнёвым вареньем, мешок картошки, мешок капусты, ящик моркови и свёклы, сумку репчатого лука, и налегке двинули в Москву. Пару раз, когда вокруг не было машин и населённых пунктов, Димус подлетал невысоко, орал в открытое окно и плавно опускался на асфальт. Новая степень свободы манила рвануть напрямую через поля и над лесами, но для этого был нужен лётный опыт. Димка терял направление, не узнавал сверху места и даже путал стороны света.

— Да и мало ли, кто-то увидит летящую машину, — оправдывался он, — офигеет, заглядится, врежется в столб. Нет, сначала найдём патентное бюро, получим документ и потом уж натренируемся.

Доехали быстро, обходя пробки по обочине и умудрившись при этом не попасться жаждущим крови гаишникам. У метро Лёнька вышел, чтобы успеть погулять и дать брату время поприветствовать безымянную девушку в Димкиной съёмной квартире.

В Маховке уже назревала осень, а Москва продлевала лето как могла. «Пассаты, муссоны, — подбирал Лёнька слова к улицам и прохожим, — авгуры, ауспиции. Ушельники, чортен, бардак, с ума сошедший, магия, а, ы». Лёнька иногда колдовал, гуляя по Москве, где образы набегали друг на друга, убегали, сталкивались, высекали искры. В лесу было по-другому, попроще, поспокойнее, там можно было думать предложениями, а тут с непривычки только картинками и словами, иногда и просто буквами. «Яблочко тыблочко выблочко воблочка. Гельскрабовые ванны, только у нас. Балыков, Мясопотам, чёрт». Лёнька представлял, что создаёт Москву в своей голове. Девушки улыбались ему, собаки узнавали лёгкую походку приезжего человека и улыбались тоже. Под землёй Лёнька заплатил уличному гитаристу рисунком на стене, маркер всегда пригождался. Гитарист понимающе кивнул и ответил песней о том, что даже самые лёгкие движения жизни прекрасны. Он редко встречал людей, которые готовы были слушать незнакомые песни, поэтому писал их мало, растворился в чужих мелодиях и разучился сочинять. Для внимательного слушателя ещё готов был вспомнить свои старые слова, полустёртую музыку, а придумать что-то новое — уже нет. Не хватало пары метров отрыва от земли. Лёнька очень убедительно представил себе жизнь подземного музыканта, закрыл маркер и пошёл дальше.

«Скинь лишние килограммы, — думал Лёнька в электричке подвернувшимися словами. — Тяжесть в ногах? Пьеса на дне, в ролях. Рабочие метрополитена, требуются. Твой дом, твоя крепость. Ещё не купил дачу? Торопись! Йодистое серебро, разгон облаков и туч. Недорого. Бесплатно. Приворожу».

Выйдя в Коломенском, Лёнька взглянул вверх и вширь, вдохнул пыльный воздух. Йодистое серебро оседало на волосах, Лёнька чесал голову и улыбался всем: девушкам, собакам, даже задрипанной лошади и её вычурному фаэтону.

«Ишь, рессоры. А конструкция хлипкая, телега-то понадёжнее будет», — подумал Лёнька уже своими словами и приземлился на скамейку. Эксперимент удался: в Москве тоже можно летать, пусть не телом, но головой — точно. Лишь бы под землёй не каждый день жить и побольше гулять.

Спал Лёнька на кухне, потому что в квартире у Димуса комната была всего одна. Проснулся от шума воды и эфирной музыки радиостанций: безымянная девушка слушала радио, мыла посуду и варила невкусную и некрасивую кашу по имени поридж. Девушка заботилась о Димусе, а когда его не было — скучала. Так и сидела у окна всё время, и даже не открывала холодильник, Лёнька в этом был уверен. Съев поридж и вымыв тарелку, Димус сказал, что готов к походу в патентное бюро. Лёнька от каши отказался, пил кофе и с удивлением наблюдал, как брат стоит у раковины. Нине Димка никогда не помогал с домашними работами, а тут вон как извивается перед безымянной. С другой стороны, Толик успешно увиливал от кухонных дел, так что не всегда общее с девушками проживание обязывает упражняться в женском труде. Главное — правильно себя поставить.

— Стеллочка, мы недолго, — Дима наградил, наконец, девушку именем и чмокнул её в щёчку.

Лёнька кивнул, надел кеды, взял пакет с парашютными ботинками, подумал, снял кеды, надел ботинки и вышел за братом. Изобретение надо показывать в действии, а не в пакете.

Димус уже сидел за рулем и изучал «Жёлтые страницы», искал ближайшее патентное бюро.

— Промышленность, производство. Так. Горнодобывающая, камнеобрабатывающая… не то. Бизнес, офис, финансы. Наверное, тут. Вот, услуги для бизнеса. Продвижение товаров и услуг? Так-так-так… не то. О! Патентные организации, услуги. Оно. Вот. «Балыков, Мясопотам и партнёры». Патентные поверенные. Это не так и далеко, кстати. Едем.

— Знакомые имена. Известная, наверное, фирма. Заводи.

Просторное здание патентного бюро блистало зеркальными стёклами на соседние более скромные дома.

— Вот это я ляху-приляху! — тянул Лёнька, пока Димус вписывал летаврию между иномарок и пояснял:

— Думаешь, всё здание их? Там офисы. Наш — семьсот семнадцатый, значит, на седьмом этаже. Нечего и охать.

Димус был прав, поверив нарождающемуся столичному чутью. Офис семьсот семнадцать начинался комнатой для ожидающих, украшенной компьютером, холёной секретаршей и такой же пальмой. На стене в рамочке под стеклом висел текст. Димус прочитал вслух:

— Патент — охранный документ, который удостоверяет приоритет, авторство и право собственности на изобретение. Оно.

— Да, охранный документ — это правильно.

Кресла пустовали, но секретарша выдержала паузу, прежде чем доложила боссу о посетителях.

— Проходите, — кивнула она пустоте между Лёнькой и Димусом, — сегодня сам Андрей Сергеевич принимает.

Приёмная была прохладна, мерзкая влага ползла из кондиционера по парашютным ботинкам и проникала в носки.

— Здравствуйте. Мясопотам.

— Где Мясопотам? — удивился Лёнька, но Димус ткнул его локтём и величественно кивнул:

— Дмитрий Ломоносов.

Лёнька опомнился и пожал Мясопотаму мокрую руку.

— Изобретатели?

— Он, — Димус указал на Лёньку.

— Я предполагал. Слушаю вас.

— Новое летающее э-э-э… — начал Лёнька, встряхнул головой как Пилот и продолжил бодрее:

— Новое летающее средство! Мы сделали.

— Тип?

— Типа вот, — Лёнька кивнул ботинкам.

— Вы хотите сказать, ботинки? Пружина, реактив? Подразумевается, что это — опытный образец?

— Опытный, ага.

— Пройдёмте.

Они вышли из офиса в коридор. Мясопотам в упор посмотрел на секретаршу, та понимающе скривила рот и спросила:

— Записывать?

— Пока не надо. Через полчасика.

Секретарша закрыла папку и продолжила смотреть в монитор.

— Видите ли, молодые люди, — сказал Мясопотам в коридоре, — изобретателей я навидался. Технические подробности — к специалистам, встречу организую, с условием — если опытный образец лётного средства выполнит свою функцию, то есть полетит. Для серьёзной техники мы предлагаем полигон, для вас, полагаю, хватит коридора. Потому что никто, — Мясопотам поднял палец и уплотнил голос, — никто не способен взлететь на этом, — он пнул Лёньке правую ногу. — Но попробуйте. Я предусмотрительно отойду.

Лёнька осмотрелся и заметил мелкие детали, которые пропустил по дороге в кабинет.

На подвесном потолке синела тень вмятин, кое-где по стенам будто провезли когтистой лапой, на дермантине двери кабинета семьсот шестнадцать был ожог. За дверью кто-то завозился, в замочной скважине исчез свет.

— Да, да. На этаже будет ремонт, и не из-за меня, а из-за неаккуратности таких как вы.

Давайте, заводите. Секунду, — он втянул воздух и рявкнул:

— Просмотр, просмотр!

Двери офисов приоткрылись, только обожжённый кабинет не заинтересовался действом. Было ясно, что просмотр изобретений был общепринятым развлечением. Мясопотам спрятался в приоткрытую дверь и зажмурился. Димус кивнул. Лёнька взлетел.

Сперва полёта никто не заметил: дамы уткнулись в мужчин, а мужчины зажали уши ладонями и закрыли глаза. Первой среагировал кабинет семьсот шестнадцатый. Дверь приоткрылась, в коридор вышел человек в сером неприметной как у Мясопотама внешности, и другой человек в сером, но приметный, особенно для Лёньки с Димусом — глава выселенческого кооператива города Тутова А. Шопышин.

— Вы? — ахнул он, потеряв солидный вид, — здесь? — и потом, заметив, что Лёнька висит под потолком, шепнул: вот… вот… — и уже в полный голос:

— Вот! Что я говорил, Миша! Это они. Летают! А ты — не может быть, не может быть! А я заявляю — без нефти! Ни бензина, ни солярки, ни даже спирта! Отец Христофор, уважаемый человек, сам лично наблюдал. Держите! Караул!

Мясопотам, уже открывший глаза, ожил, лихо прыгнул к Лёньке и схватил его за ботинок. Димус схватил Мясопотама. Дамы завизжали, в конце коридора сверкнула вспышка.

— Вывести прессу! Тревога номер пять — альтернативщики!

Загудела сирена. От неожиданности Лёнька опустился на пол, придавив руку Мясопотама толстой подошвой. Увидев направленный на себя огнетушитель и дикие глаза секретарши, обхватил Диму за пояс, взлетел опять и понёсся под потолком вдоль коридора к спасению — открытому окну.

Страха падения у Лёньки не было, помогло давнишнее испытание кресла над башенным краном у тутовской девятиэтажки. Димус же так высоко на летаврии не поднимался, да и вообще не поднимался так высоко — на самолёте не летал, в горах не был. Он врос в Лёньку и с ужасом смотрел вниз. Лёнька стремительно нёсся к земле, но не падал, а торопился удрать. Сверху было видно, как из здания выскочили люди в камуфляже, как их лица повернулись в сторону открытого окна. Можно было исчезнуть в крышах соседних домов, но Лёнька помнил о летаврии, да и Димус, хоть впивался ещё одной рукой в Лёнькин свитер, другой уже указывал на единственную белую машинку среди орды длинных и чёрных. К счастью, летаврия стояла недалеко от ворот. К несчастью, ворота были закрыты.

— Не боись, прорвёмся! — выкрикнул Лёнька стандартный лозунг и ухнул вниз. Когда Димус завёл мотор, к ним уже бежали.

— Давай! — закричал Лёнька в азарте погони.

— А-а-а-а-а! — подхватил Димус, и летаврия рванула вверх. Приняв на себя руководство полётом, он больше ничего не боялся. Лихо проскочил над троллейбусными проводами, опустился, чтобы не задеть рекламную растяжку, вильнул между огромным полузнакомым лицом яркой дамы и фотографией колбас и приземлился за перекрёстком. Сзади горел красный, машины послушно вздрагивали на старте, пешеходы неторопливо шли по зебре.

— Пока шофёр в воздухе, он едет без правил, — выдал Лёнька неожиданную сентенцию и улыбнулся, — ну, вроде спаслись.

Прежде чем ехать домой, Димус решил схорониться и переждать. Заметив ярко-оранжевый супермаркет, он загнал летаврию в середину стоянки и только тогда ответил:

— Спаслись. Но что случилось-то? Может, мы зря это?

— Выходит, не зря. Я прикинул — всё одно к одному. Смотри.

Он рассказал неизвестные Димусу подробности противостояния города и Маховки: про то, как Срубаю запретили читать научные исследования, про случай на рынке и угрозы Шопышина, про странный интерес отца Христофора к полётам.

— А теперь, оказывается, он приятель Шопышина! Прикинь, а? Какие иконы, какие еретики. Наивный Рома. Они боятся, что люди полетят без их нефти. Помнишь про нефтедоллар-то? Вот. Шутки-шутками, а дочка его не наврала.

Тут Лёнька вспомнил глаза честной Шуры и захотел немедленно вернуться в хату-хаос. Пусть вражья дочка, но летает не для папы. Надо сделать летегу, и поскорее, мало ли.

Братья сговорились встретиться на стоянке через три часа и разошлись в разные стороны обдумывать ситуацию по совету покойного Силантия.

— Если что случится непоправимое, — говорил он неоднократно в беседке на мосту, поглядывая то на хату-хаос, то на Тутов, — не беситесь. Найдите место, где никто не тронет, обдумайте. Может, поправимо всё, кто ж сразу-то поймёт.

Димус для размышлений выбрал супермаркет, а Лёнька пошёл в Пушкинский музей. В Монино он явно не успевал, но не огорчался. Зачем самолёты, если теперь и кресла летают?

«Всё же и высоту они держат, и скорость. Это, видно, если опасность рядом. Удобно. А нет опасности — берегут нас. Хорошо».

Лёнька увидел букву «М», нырнул под землю и вынырнул через полчаса в центре Москвы.

«Нет, высоты я не боюсь, а вот об стену стукнуться страшно. Стены — они такие», — думал Лёнька, показывая билетёрше старый студенческий билет Димуса. С билетом из худучилища пускали бесплатно, только приходилось каждый год переправлять даты. Димус хорошо владел техникой чистки надписей: брал лезвие и срезал тонкий слой чернил. Главное, не вспоминать о том, что билетёрша может заметить подделку. Когда у человека задумчивый вид, неудобно изучать его документ и придираться к неровностям бумаги.

«Не заметь. Не заметь, всё равно денег нет! Так. Думать о хорошем. Завтра домой. Что там? Будут ли искать? Записали номер машины или не успели? А имена наши этот Мясопотам знает, засада. Может, забыл? Забудь, Мясопотам, забудь».

— Молодой человек, проходите, о чём задумались? — разбудила Лёньку билетёрша, — Вот они, художники. Как вы дорогу-то переходите.

— Спасибо, хорошо перехожу, — ответил Лёнька и направился к таможеннику Руссо.

«А ведь он — таможенник. Государственное дело, вроде Шопышина или Мясопотама. Плюнул на серый костюм — и рисовать. Вот бы и наши так. Шопышина, например, в скульпторы, а Мясопотама — в уличные музыканты. Эх, господа, и что вы такие у нас серьёзные».

Тигр и бык всё так же валялись в траве. Лёнька никогда не верил, что они дерутся.

«Это игрушечная борьба, спор, как у нас с Толиком. А потом ветер налетит — и вах, уже не тигр и бык, а осенние листья. А заросли-то какие, у меня в болоте такие же. Быдл только не хватает. Крутятся, крутятся… вон рябинка красная высоко, не достать ни тигру, ни быку. Бедные, особенно бык, он листьями питается».

— Молодой человек, прекратите! — возник начальственный голос. Тяжёлая рука схватила Лёньку за свитер и опустила вниз.

— А что я такого делаю?

— Знаете что. Постеснялись бы. Здесь — место культуры, летать домой к себе идите.

— Как летать? Я что, это?

— Не москвич?

Лёнька, наконец, разглядел владелицу голоса — статную бабку с повязкой на руке.

— Нет, я проездом.

— Ладно. Но больше так не делайте.

— А что, так часто бывает? Ну, чтобы летали?

— Ещё как. Не все специально. Таких предупреждаю. А есть и любители. Придут — и ну к потолку. Мы, говорят, художники, свободные люди. А запрещено. Дома — пожалуйста, чтобы никто не видел. А здесь — храм искусства. Здесь надо смотреть и впитывать.

— Я впитываю.

— Вы лучше вниз идите, к восемнадцатому веку, там приличные художники. Вон туда, против стрелки.

— Спасибо, — ответил Лёнька и вышел вон из начала двадцатого.

До Димкиной квартиры братья добрались без приключений.

— И хорошо. Пронесло.

— Да, хорошо.

Стелла встретила их ненавидящим взглядом в дверной глазок.

— Молодец, приехал, — сказала она Димусу сквозь Лёньку. Позвонить, конечно, было нельзя.

— Откуда я позвоню?

— Я так волновалась, — взорвалась Стелла, — так переживала! Ведь чёрт-те что делается! А если бы с тобой что случилось?

— Стеллочка, успокойся, — Димус окружил девушку собой и увёл в комнату.

Лёнька снял ботинки и внимательно их осмотрел. Ну, ботинки. Парашютные. Может, и ни при чём они? Может, и босиком получится летать?

«Нужно провести эксперимент, снять ботинки в музее, попробовать взлететь. Идти в другой музей, попробовать там. Будет ли повторяемость? Хотя. Зачем повторяемость? Лечу и хорошо. В ботинках, без ботинок — какая разница. Всё равно враги нефти, альтернативщики. Вот и фиг тебе, наука. Приеду — дневник проекта выкину, чтобы никто не повторял, а то сами и пострадают».

Примирённая парочка вышла на кухню как раз к чаю. Лёнька распаковал купленные Димусом конфеты, нарезал найденную в холодильнике колбасу.

— Присоединяйтесь.

— Да. Надо бы. Послушай, Леонид, дело-то серьёзное.

Их искали. Имена в прессу не попали, похоже, Мясопотам не старался запоминать, как зовут приходящих изобретателей, а официальную бумагу секретарша завести так и не успела. Номер машины тоже в новостях не упоминался, но цифры региона охранник подсмотрел, а может, были известны и все цифры, и сейчас они передавались в отделения ГАИ.

Стелла услышала, как в новостях говорят о предотвращённом террористическом акте.

По словам телевизора, бдящий охранник седьмого этажа известного офисного здания вовремя подал сигнал тревоги. Террористам удалось уйти через окно по верёвке, сплетённой из простыни, украденной с дивана одного из офисов. Террористов было двое, оба среднего роста, среднего телосложения, лица скрыты чёрными масками. Личности устанавливаются, поиск белой таврии ведётся. Телевизор просит передавать сведения о подходящих под описание граждан и похожие автомобили, если таковые будут обнаружены в спальных районах столицы.

Передачу повторили пять или шесть раз. Стелла волновалась и пила новопассит.

— У тебя машина похожая! Вдруг в милицию забрали, допрашивают, избивают дубинками, морят голодом? А ты не мог позвонить.

Димка с Лёнькой одновременно поняли, что разговор надо уводить в другую сторону. Лёнька вспомнил музейные картины, Димус — цены в супермаркете. Стелла запивала страдания белым вином, а как захотела спать — посетила душ, пожелала Лёньке спокойной ночи и ушла в комнату.

— Ехать надо, — сказал Лёнька, — уже темнеет.

— Да. Бежать, — ответил Димус, — со Стеллой только поговорю или записку напишу, если уже заснула. Скажу — на работу выдернули, так бывает, несколько дней домой носа не кажу. И ты со мной, помогать будешь.

— Буду. А жвачка у тебя есть?

— Вон, на холодильнике.

— Прекрасно. Жду внизу.

Пока Димус собирался, Лёнька поколдовал с номерами: залепил жёваной резинкой промежутки в цифрах «три», и тройки превратились в восьмёрки. Теперь для гаишников это была машина из другого региона.

Димус одобрил маскировку и они поехали, соблюдая все правила дорожного движения.

— Пробка? — спросил Лёнька, проводив глазами перечёркнутую надпись «Москва».

— Пробка, — ответил Димус.

Дорога спускалась вниз, открывая вид на толпу газующих автомобилей. В темноте красные огни сливались в ручей, поток, а ближе к горизонту — в полноводную реку.

— Что делать будем?

— Пока стоять, а там посмотрим.

Они стояли и стояли. Пространство заполнялось машинами. Лёнька высунулся из окна узнать, ясное ли небо, и не увидел неба, оно растворилось в свете фар.

— Как на дне морском, честное слово. Колония диких рыб на ночёвке.

— А впереди хищники. Через пару километров — пост ГАИ. Радио что ли включить.

— Да, давай-ка.

Димус понажимал кнопочки и добыл прекрасную подводную музыку.

— Во, пойдёт.

— Да.

Через несколько мелодий сами собой вклинились новости. Радио, как и Стеллин телевизор, было обеспокоено поимкой сбежавших террористов.

— Чтоб вас. Давай пой, а то отрублю, — пригрозил Лёнька, и радио послушалось, но подводное настроение ушло. Песни стали грубее, злее, и вместо лёгкого девичьего голоса их запел хрипящий мужской. Димус выключил приёмник, и братья остались сидеть в условной тишине над работающим мотором.

— А вот и они, — указал Димус на жёлтую будку и два силуэта, украшенных светоотражательными полосками.

Гаишники пропустили синюю иномарку, красную ниву и остановили Димину таврию. Один постучал в окно, другой пошёл в обход машины. Лёнька опустил стекло.

— Здравствуйте.

— Лейтенант Жахов. Документы.

— Что документы?

— Покажите документы.

— Сейчас, — ответил Димус и посмотрел на Лёньку. Лёнька оглянулся. Второй гаишник активно жестикулировал, указывая на номера.

— Сейчас-сейчас, — ответил Димус ещё раз и состроил Лёньке вопрошающую физиономию. Лёнька понял, что решение придётся принимать ему. Так было и раньше, в критические моменты Димус полагался на старшего брата.

Напарник Жахова заглянул в боковое стекло и уставился на плоских людей, сидящих в задних креслах. Толик, конечно постарался. Один человек был синий, с высунутым языком и пустыми белками глаз. Второй — голая зелёная женщина с красными вампирскими губами. С другими пассажирами Димус бы не полетел. Гаишник ненавидяще посмотрел на синего и потянулся к объёмному карману формы. Жахов заметил искажённое лицо напарника и сунул руку через открытое окно к ручке. Лёнька не знал, что найдётся в форменном кармане. Один знакомый, инспектор из-под Тутова, обычно держал там пакет с семечками, ещё один, из Сополимера — фотографию жены и сына, специально заламинированную в полиграфическом центре. Но и тот, и другой утверждали, что карманам полагается оружие, и только природная доброта не позволяет его носить.

— Поехали! — крикнул Лёнька и махнул рукой. Таврия дёрнулась, стряхнула впившихся в двери гаишников и устремилась к непроявленному небу.