Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

7. Красота

Рома очень тихо и незаметно начал жить на втором этаже сеновала. Помогал Лёньке с работой в «Муму», учил Стасика чтению, полол огород и сгребал сено. Отказывался лишь летать.

Кроме него полетели все. У Срубая получилось сразу, стоило лишь украсить колесо от маза затейливым орнаментом.

— Вот что значит любовь к прекрасному! — говорил он Василию Ивановичу. С белым узором не летел, а с золотым — пожалуйста. Бронзянка — лучшая для меня краска, с самого детства.

Василий полетел следующим. Колесо из пластиковых бутылок не поднималось, пока закатное солнце не осветило его.

— Какая красота! — сказал Василий Иванович, сел в центр колеса и поднялся в воздух.

Позже он вмонтировал в бутылки новогоднюю гирлянду, за которой специально съездил в Тутов.

— Батарейки только менять придётся, но ничего, в полёте отключать буду. Мне ж только воображение подтолкнуть.

Гусейн, не рискнувший на самостоятельный полёт, сидел в центре колеса и смотрел вниз через прозрачный пластик. Летали только по вечерам, поэтому видимость была плохая, Гусейн начал скучать и вспоминать о ветряке, устанавливал на колесо деревянные крылья и перелистывал не отданный Роме и потому не сгоревший номер «Науки и жизни».

Нина перепробовала всё — кухонный стул, украшенный цветами, раскладушку с кружевами — но результата не было. Наконец, она поняла, что прекраснее семьи ничего нет, и это свойство надо пустить в дело. Взяла из альбома фотографию себя, Толика и совсем юного Стасика, приклеила к цветочному стулу и полетела. Приколола к кружевной раскладушке — и тоже полетела. Прилепила скотчем к бочке — сперва не полетела, но, разрисовав с помощью Стасика бочку бабочками и цветами, полетела и занялась поливкой огорода. Правда, приходилось за бочку держаться двумя руками, чтобы не упасть, но Нина умудрялась из этого положения ещё и полоть, а когда Толик прикрутил сбоку деревянное сиденье с поручнями, Нина стала заядлым пилотом. Даже отсутствие бесплатного электричества её не очень огорчало, раз брат изобрёл полёт, и с электричеством разберётся.

Лёнька разбираться не торопился. Он помогал Толику найти прекрасное в хате-хаосе, на помойках, на берегу Уловки, в нагромождении железяк внутри мастерской, даже демонтировал бога ветра в надежде собрать подходящую конструкцию из деталей бывшего Ала. Толик лететь не мог.

— Где симметрия? — говорил Толик. — Покрашено неровно. Слева семь болтов, а справа — шесть. Дурацкий дизайн. Неэргономично, необтекаемо, сидеть неудобно. Может, сперва сделать чертёж?

Лёнька соглашался и на чертёж, хотя понимал, что здесь инженерный подход непригоден. Но Толик настаивал и, наконец, призвал Парамонова. Парамонов приехал с Михалычем, которого зауважал за медную проволоку, сломанные вентиляторы, компрессоры от холодильных установок, алюминиевые трубки и другие внезапные вещи, найденные на складе аэродрома.

— Показывайте аппарат! — сказал Парамонов, поздоровавшись. Лёнька выставил кресло, Срубай попросил подождать и выволок из-под брезента колесо.

— Это что?

— Это наши аппараты.

— Ясно. Выманили в гости пить чай, купаться ночью и болтать? А у меня, между прочим, плановый проект, и храм Прибавления ума заказал колокол. Ну вы молодцы.

— Чай пить, конечно, тоже. Но смотри, — Лёнька сел в кресло и поднялся на полметра.

Парамонов подошёл ближе, осмотрел зазор между землёй и ножками кресла.

— В чём фокус?

— Нет фокуса. Вова, давай, — Лёнька снизился, Срубай схватил Парамонова и усадил на Лёньку, бухнулся на своё колесо и тоже взлетел. Парамонов сопротивлялся, но молча, а потом успокоился. Был тихий вечер, воздух пах рекой и клубникой, Лёнька уверенно совершил облёт полмоста, паноптикума, огорода и вернулся к верхнему дому. Вова на всякий случай держался рядом и показывал Парамонову кулак, когда тот начинал слишком сильно вертеть головой:

— Но-но, будь инженером, не бесись. Спокойнее, спокойнее.

Успокоить Парамонова не удалось никому. Он заперся с Толиком в верхнем доме, лишь наутро, не выпив ни чашки чаю, отбыл домой. В руке у него был туго скрученный ватман, а за ухом — карандаш. Нина целый день проветривала дом и ругалась, летая над грядками:

— Накурили! Нет бы на улицу шли.

Толик ходил по тропинкам и доказывал ей, что прорыв в креслостроении не за горами, инженерная мысль сможет поставить производство кресел на поток, и тогда — поездка на море, строительство нового дома и газификация немедленно ждут семью.

— Конечно, — поддакивала Нина, — последи за Стасиком, чтобы далеко не улетел и соседям на глаза не попадался.

Изувера тем временем сходила в храм Прибавления ума. Сперва она хотела идти в милицию, но внутренний голос ей подсказал, что её неправильно поймут, скажут: «Какие летающие соседи? Какие кресла? Идите, гражданка, вон».

Она заранее вон и пошла, свернула за милицию направо и попала прямиком в ворота церкви отца Христофора. Батюшку маховские знали, именно к нему ходили жаловаться те, кто был недоволен отцом Романом. Ходила к нему и Вера Борисовна. Поговорили недолго, по-свойски, Христофор выдал Изувере бумажную иконку и ампулу с маслом от мощей святого Николая, закупленного на епархиальной оптобазе, а когда Вера ушла, достал мобильник из шкафчика с кагорами и долго говорил с кем-то важным, приседая и жалобно истончая голос.

Вера, вернувшись, повесила иконку на ломоносовский забор со своей стороны, нарисовала маслом крест и продолжила тайные наблюдения, благословлённые отцом Христофором.

Парамонов приезжал каждый вечер, рулон бумаги становился всё толще, на плече появилась объёмная сумка. Во дворе верхнего дома росло металлическое ничего не напоминающее сооружение.

— Затягивай, Толик! — командовал Парамонов.

— Тяну, а ты крути! — приказывал Толик, и они отступали, недовольные друг другом. Наконец, звали для помощи Лёньку и руководили им, нервно куря сигареты:

— Тяни!

— Крути!

Михалыч не принимал участие в инженерных работах, он строил свой аппарат. Обременённый складским барахлом, Михалыч не стремился к усложнённости и орнаментальности. Сделал простой куб в свой рост из подсобных материалов, прорезал в одной из стенок дыру, покрасил куб в голубой цвет и на том успокоился. На издёвки Срубая отвечал:

— Красота — в простоте. У меня и пол, и крыша, и камуфляж, никто не заметит голубой кубик на голубом небе. Найду много фольги — оклею фольгой, пусть зеркалит, буду над городом летать белым днём как невидимка. А ты на колесе только по вечерам и летай, а то за тарелочку примут.

И правда, Михалыч прилетал в хату-хаос в любое время, и всегда незаметно. К этой простоте приглядывался Парамонов, осматривал куб, измерял его, но ругался:

— Угол у тебя кривой, и круг вырезан неровно.

— Так ведь летит!

— Медленно, и только ты можешь. А надо, чтобы любой человек мог летать. Работаем над этим. Сделаем.

И они сделали. Инженерная мысль, применённая к поиску красоты, дала удивительные результаты. Количеством декора Превосходный, как назвал сооружение Парамонов, превосходил даже Лёнькину каморку. Толик просчитал средний вкус среднего человека, и строители воплотили его в нечто, похожее на инкрустированный самоцветами катамаран. Не зря Парамонов таскал рулоны бумаги и тяжёлую сумку, борта Превосходного были оклеены под лак живописными репродукциями, и в каждом дециметре поверхности торчал стеклянный кабошон — результат бартерной сделки Парамоновского завода металлоконструкций с заводом ювелирных изделий. Превосходный дважды измерили штангенциркулем — отклонения от симметрии были, но допустимые даже по мнению Парамонова. Под одно из сидений вмонтировали магнитофон, чтобы каждый потенциальный лётчик мог услышать любимые мелодии. По замыслу, в множестве цветов, форм и образов любой человек мог найти свою красоту, которая и сделает полёт возможным.

Парамонов демонстрировал полёт, Толик сидел в кресле второго пилота. Превосходный облетел паноптикум, завис, покачнулся и бухнулся в стог свежего сена под голос Робертино Лоретти, выбранный Парамоновым для настроения. Нина ахнула, Лёнька с Василием, бывшим в тот вечер в хате-хаосе, побежали спасать товарищей. После барахтанья в сене на землю вывалился Толик, следом — Парамонов. Замолчал Робертино, Леонид вылез, держа кассету:

— От такого голоса как не упасть! Вот ведь пищит.

— Кстати, да, вероятно, — Толик смущённо посматривал на сердитого Парамонова. — Не та музыка! Зря ты мне управление передал.

— А как вы передаёте его? — заинтересовался Лёнька.

— Устно. Передача ответственности, и ты, Анатолий, не справился.

— Вы в порядке? — Нина вытащила соломину из волос мужа.

— В порядке он. Давай-ка, Толик, сам попробуй, без меня.

— Да, продолжаем. Повреждений нет, только сено раскидали.

— А я эту траву, между прочим, полдня косил!

— Ладно тебе. Испытание ведь, — Толик полез в Превосходного. — Отойдите, а то сеном и накроет.

Он включил неназойливый джазик, потом кассету с популярной классикой — ничего не помогало. Попробовал взлететь Лёнька, затем Василий, и тоже безрезультатно. Превосходный летал только с Парамоновым.

— Вот так и случаются откровения, — говорил Рома за утешительным чаем. Красота не бывает общей, у каждого своя. Я бы на твоём месте, Толик, подумал ещё, прислушался к себе. О чём ты мечтал в детстве? Какие любил фильмы? Вспомни.

Толик помолчал, посидел, сходил в верхний дом и принёс рисунок виманы.

— Вот. Это я буду делать. Поможете?

Все немедленно согласились помочь, и чаепитие завершилось сушками и умиротворением. Толик улыбался, как будто вернулся в дедово кресло, так кстати попавшее однажды в Лёнькины руки.

Когда окончательно стемнело, Парамонов укатил верхом на Превосходном к Михалычу, где собирался проводить дальнейшие эксперименты в свободное от работы время, а Толик сел за стол чертить схему виманы, потом опомнился, срочно перестал и ушёл спать. Так за один вечер он отказался от немецкого идеализма. Идеалы, как выяснилось, не летают.

Виману удалось сделать быстро, за один день. Отрезанная от аэростата гондола как раз подошла.

— Я, наверное, когда её делал, о вимане и думал, — говорил Толик Лёньке, грунтуя гондолу. — Разрисую её камуфляжем, как самолёты второй мировой. И акулью морду. Но как мы их будем называть?

— Кого — их?

— Предметы эти, которые летают. Самолёт, аэроплан… Самоплан? Мойлёт? Надо что-то особое.

— А по-чешски самолёт — это летадло.

— Грубо. Надо имя красивое дать. Мотылёт?

— Это как мотыга что ли? Или летающий мотоцикл?

— Ялёт. Яплан…

— Дядя Лёнька, а ты обещал утром на летеге за сеном, а не покатал, — прервал их сонный Стасик.

— Как ты сказал?

— Обещал на телеге!

— Летега. Стасик, ты молодец. Завтра утром — в лес, и дам вожжи потягать.

— Какое слово — летега! — Толик пожал сыну руку. — Принято. Властью, данной мне Ромой… Рома-то уже спит?

— Это мы только колобродимся.

— Отлично. Нарекаю эту летегу Вимой, Виманой Станиславовной. Она прекрасна. Лёнька, Стас, прыгайте в летеги, и вперёд.

После того, как запустили Виману Станиславовну и улетались до ощущения полной свободы — над полями, над лесами, над крышами домов Маховки, над светящимися окнами Тутова, с позднего вечера до раннего утра — Лёнька упал в сон, где Ломоносовы жили в идеальном квадратном кубометре на асфальтированном дворе. Толик ходил с чертежом и поправлял карандашом неровности кубометра, смотрел в план, тыкал грифелем в трещинку на стене, и трещинка зарастала. Утром, когда Лёнька рассказал сон, Толик вздохнул:

— Ты был прав. Пусть лучше крапива, щепки и навоз. Зато летаем.

А Нина добавила:

— Вот! Мы вам не одни из всех, как горожане, а Ломоносовы! Давайте быстрее электричество придумывайте, отрежут скоро за неуплату у всего посёлка.

Шопышин, глава выселенческого кооператива, часто наведывался в Маховку. Не вылезая из серой машины, он зазывал проходящих мимо жителей вступать в кооператив:

— Вы все идёте на снос! Вот будет зима — посмотрим, как к нам побежите. Пока предлагаем третий этаж, элита, а потом — что останется.

Из другого окна машины высовывалась Галифе и поддакивала:

— Хороший дом! Я скоро переселяюсь, а вы — как хотите.

Мужики хмурились и шли мимо агитаторов, но некоторые женщины останавливались и брали информационные листки. По вечерам в маховских домах разгорались споры: соглашаться на переезд или нет? Нина точно знала — не соглашаться, ходила по соседкам, уговаривала подождать:

— Скоро соберём всех, вон, отец Роман соберёт, и про электричество объявим, и ещё кое-что. А Галифе не слушайте, и серого того — не нужны нам их квартиры! Здесь проживём, здесь лес, и грибочки, и цветы — а там только квадратные кубометры и асфальт.

Лёнька с Толиком вовсе не думали о кооперативе и угрозе переселения. Они носились по полям, помогали соседям делать летеги из кресел, стульев, шкафов, чемоданов — кому из чего. Слух об удивительном изобретении просочился через Изуверин забор, хотя отец Христофор просил никому не говорить о бесовском занятии Ломоносовых. Он обещал приехать сам, но всё откладывал поездку в Маховку, говорил Вере:

— Видеть не хочу еретика Романа.

— А мы тихонечко, через забор. Летают ведь по ночам, а теперь и днём стали, безбожники!

— Говорили, говорили мне, что слухи недобрые ползут. Не ты ли распускаешь? Тридцать поклонов земных, и до субботы не приходи.

Не каждый человек, как выяснилось, мог сам выразить красоту. Тут-то и пригодились закупленные Лёнькой краски.

— Красиво — это для тебя как? — пытал Толик очередного соседа. — Ты каких художников любишь? Шишкина? А фильмы какие, музыку? Цвет, может, любимый есть? Вот эта футболка на тебе — красивая?

Красота плохо поддавалась классификации, летать начинали самые неожиданные сочетания цвета и формы. Тамара Тимуровна приволокла купленную на рынке плетёную корзину и попросила выкрасить каждый прутик в отдельный цвет. Баба Зоя сказала, что ничего красивее верхнего дома, сделанного Силантием, она не видывала, особенно если его подлатать, но в доме летать опасно, может развалиться, хотя подлатать всё равно надо, а вот если Лёня сделает маленькую одноместную избушку… Лёня сделал, посадил тонкие брёвнышки сруба на клей и саморезы, и Зоя с Тамарой начали грибную инспекцию ближних и дальних лесов. А вот для жены Вовы Срубая кровать, на которой она непременно хотела летать, пришлось расписывать под гжель. Прежде чем отпустить жену в небо, Вова приладил ремни безопасности, хотя Лёнька утверждал, что авария невозможна, это проверено в многочисленных испытаниях, в дневнике проекта даже не осталось пустых листов, пришлось подклеивать.

Проверяли летеги на скорость, на высоту полёта, на крен при маневрах, пикирование — они вели себя идеально, не доводили человека до страха. Когда хозяин начинал чувствовать дискомфорт — замедляли ход и переставали набирать высоту. Лёнька умудрился подняться выше башенного крана возле той девятиэтажки, в которую грозили заселить всю Маховку, а потом, по его словам, почти вошёл в штопор, но кресло мягко затормозило и полетело ровно. Толик поднимался чуть выше крыши своего дома, Нина — лишь на пару метров выше земли. А вот большой скорости добиться не смог никто, летеги оказались медлительным транспортом, хотя всё равно добраться на них до центра напрямую через реку было куда быстрее, чем на автобусе или пешком через Второй Центральный. Из-за этого маховчане начали нарушать запрет дневных полётов, и один раз отец Христофор увидел в небе два странных предмета, удаляющихся в сторону Маховки. Он перестал сомневаться в словах Изуверы и решил, наконец, лично посмотреть в дырку её забора на бесовские проказы Ломоносовых.

Пока Леонид и новообращённый Толик помогали соседям найти их красоту, Василий Иванович с Гусейном занимались электричеством по убедительной просьбе Нины.

— Правильно, сколько можно — налетались уже, — говорил Василий, поедая борщ на кухне верхнего дома. — Хорошее дело, правильное, помощь людям. А электростанцию на летающих этих креслах сделать — что бы нет? Вон и колесо водное полетело, а если бы его крутиться заставить, чтобы генератор работал…

— Зачем колесо? Пусть рамка в генераторе и крутится сама, — уточнял Гусейн, — украсим как для полёта.

— Ты когда-нибудь видел красивый генератор?

— А краски на что? Красить давай, Лёньку попросим.

— Ага, и потом Лёнька на генераторе жить будет. Электричество-то всегда нужно.

— Что же делать?

— А вот и не знаю. Как-то по-другому подойти надо.

— К Лёньке?

— Тьфу на тебя. К электричеству. Вот смотри, Гусейн. Сидишь ты дома, смотришь телевизор. Как заставить тебя идти, скажем, в магазин?

— Так это… Денег обещать, еды или ещё что-нибудь.

— А как заставить идти туда сто человек?

— Денег, еды и что-нибудь!

— Вот. И электроны надо приманить. Бегут электроны — есть ток. Стоят — нет тока.

— Электроны не бегут, они не живые.

— Мы думали, и вещи не живые, а вон смотри, летают сами по себе.

— Нет, сами по себе они точно не летают.

— Да, человек нужен…

— Ну, и что делать будем?

— Берём проволоку, берём магниты. Полетели отвезём ко мне во двор. У Лёньки случайно вышло кресло, и у нас, может, что-то выйдет. Нам и нужнее, мы для общей пользы, а не только чтобы как Лёнька, для веселья. Ему бы всё летать и радоваться.

— Радоваться хорошо. Роман не летает, и вон грустный какой сидит.

— Ладно, Гусейн, не наше это дело. Хватай проволоку.

Лёнька много раз пытался развеселить Рому, заставить его думать о будущем.

— Не жить же вечно над конюшней? Мы тебя не гоним, что ты. Но давай про дом сообразим. Мы поможем, Диментий скоро приедет до осени, лишняя пара рук.

— Не то меня мучает, Леонид.

— А что? Колокольню жалко? Давай церковь тебе летучую сделаем — всех конкурентов уберёшь. У меня колокольчики есть парамоновские, из твоего же колокола и отлили. Поделюсь.

— Рассказать мне надо кое-что — не знаю, тебе ли, отца ли Христофора беспокоить.

— Это как хочешь. Если дела церковные — лучше, наверное, к нему, а если что ещё, то я тут.

— Вечером пошли тогда в беседку. Всех позовём, всех это касается.

— Хорошо. Сейчас я убегаю. В город надо, краски закончились.

— А я навоз кидать, и Нина просила со Стасом в магазин сходить за маслом. На ужин картошка будет с грибами.

Отец Христофор постучал в Верины ворота, когда она нарезала колбаску. Наученная жизнью Изувера спрятала колбасу подальше от гостей, в холодильник, и пошла отпирать ворота.

— Ай, батюшка Христофор, какие вы гости неожиданные. А я ужинать собралась.

— Пост соблюдаешь?

— Как же, чаёк и хлебушек. И варенье свежее, малиновое. Вам чашку поставлю праздничную, доча подарила, приезжала на новый год.

— Телевизор не смотришь, хорошо.

— Я только проповеди и смотрела, так сломалась антенна-то. Всё у нас в Маховке ломается, отделяют от города, переселяют. Что делать нам? Смиряться, или этот Шопышин — чёртово орудие?

— Не упоминай. Разберёмся. Показывай Ломоносовых, только чтобы Роман не увидел. Или он отселился уже?

— Тут он, тут, но врать не буду — не летает, хотя и не мешает, не запрещает, вот как вот вы.

— Слаб он, скоро ушлют его, а вы будете в Прибавления ума ходить.

— Так и ходим же!

— То-то. А чай на улицу давай, будем смотреть и ожидать.

— И дождётесь! Они каждый вечер, а теперь и день, безбожники.

Лёнька разрисовывал стул для Клавдии Иннокентьевны. Розовые кусты, полученные от неё в обмен на навоз, вовсю цвели, и Лёнька старался изобразить розу на будущей летеге как можно точнее.

— Пожалуй, белую… и красную. И вон ту жёлтую, — подсказывала Клавдия Иннокентьевна, — Лепестков побольше, Лёнечка! Не надо, не обводи, так красивее.

Летега не получалась. Лёнька был недоволен своими художественными способностями, и ещё больше недоволен Клавдией Иннокентьевной. Нет бы сама рисовала, и так дел полно. К тому же надо было думать и над летегой для Ивана Николаевича, хозяина фермы «Муму».

«Вот тебе и научный метод, — бурчал про себя Лёнька. — Да какой он научный, метод тыка. Тык, тык, и никак».

Помучившись до поздних сумерек, Лёнька выпроводил гостью и снова отложил работу до завтра.

Верхним домом тем временем овладела суета. Захлопали двери, зажёгся свет в окнах, аромат настоящего чёрного чая долетел из Нининой кухни до конюшни. Пилот заржал в полный голос, Чайка и Стёпка захихикали по-лошадиному. Лёнька, догадываясь уже, что произошло, проскочил конюшню насквозь, подхватил большую сумку у верхних ворот, помедлил, затаился в тёмном коридоре перед кухней, прислушался, распахнул кухонную дверь и ожиданно наткнулся на брата Диментуса.

— Здорово, Левонтий! Здорово, Диментий! — завопили братья и, под надзором сестры соблюдая принятый в семье ритуал, постучали друг друга кулаками по спинам, посмотрели в глаза, обнялись ещё раз. Успокоенная Нина запорхала по кухне, подвинула в угол Стасика с чашкой, освободила стул от моркови, ещё не найденной Лёнькой, а то скормил бы лошадям.

— Чай уж заварила, вот варенье, садитесь. Дима, сними полотенце, пролезай. Чайку-то дёрнуть после дороги как хорошо.

Присела и сама, поглядывая на Димкину сумку, вероятно, набитую снедью далёких супермаркетов. Будет облегчение на целую неделю, а при экономии — на две. Мужикам и чаю подавай, и борща, и мяса, Толику ещё и сигарет с кофе, а деньги где?

Нина была всегда рада приезду брата. Диментий имел хорошую работу, привозил не только еду, но и ощущение успеха, стабильности, чего часто не хватало Нине в жизни. Его приезд показывал контраст между столицей и Тутовым, и примирял с этим контрастом. Если Толик и Лёнька совсем разгильдяи, зачем Димус обращается к ним за советами? Каждый раз идёт на мост, зовёт их с собой, втроём в беседке они болтают, спорят, машут руками. Если холодно — сидят у Толика в комнате, чай пьют по пять кружек. Потом Димус, насыщенный свежими мыслями, закидывает пустые сумки в машину и, собираясь в дорогу, на прощание непременно произносит вслух, повернувшись в сторону тёмной тени над рекой: хата-хаос, я скоро приеду!

Нина набрала из ящика картошки, налила в таз воды, начала чистить. Авось в сумке найдётся колбаса или копчёный кур, ужин будет поздний, зато праздничный.

— Димус, а борщ будешь? Тут осталось прямо специально для тебя. Ешь!

Димка опустил ложку в прозрачную глубину тёмного борща. После супермаркетов бывает особый аппетит на нарезанный колечками репчатый лук, серую капусту, всплывающие со дна мелкие шкварки, добавленные для нажористости, как выражалась сперва Зоя, а потом стала и Нина.

Пока Димус ел, Лёнька поглядывал на Толика, а Толик — на Лёньку. Их ожидал чудесный аттракцион — демонстрация летег столичному скептику. Димка не воспринимал всерьёз лётные проекты, предпочитал привлекать родственников как мозговых штурмовиков к проектам «Монстролайфа». Толик как-то дал пару идей для новой игры, а Лёнька даже стал прототипом одного из её героев.

Толик ковырял вилкой трещину в разделочной доске, щёки его покраснели, глаза сверкали. Димус не замечал нервного волнения, трясущего стол, и продолжал болтать с Ниной.

— А где мама? Опять у Тамары Тимуровны? Пусть бы дома сидела, пасьянсы раскладывала, со Стаськой занималась, а то опять замучает сериалами, как ни встретишь, кругом сплошь доны педры. А вкусный у тебя борщ!

Наконец, Димка отодвинул пустую тарелку и взглянул на Толика, Толик на Нину, Нина на Стасика, Стасик на Лёньку, и Лёнька скомандовал:

— Айда на мост!

И все посмотрели в окно. Сам мост был тёмен на фоне ночного города, под мостом сияли глаза болотных быдл. Осветить мост быдлы не могли, выхватывали лишь серьёзное лицо Оскара и кучу красного железа — остатков бога ветра. За рекой была городская жизнь, не похожая на жизнь деревенской Маховки. Хорошо было забраться на мост и смотреть сверху вниз то на дальний берег, то на свой, сравнивать их друг с другом. Ещё подростками Лёнька с Димкой пускали с моста бумажные самолётики, учились ловить рыбу. С той стороны реки был дикий пляж для несолидных людей: мальчишек, парочек, мам с детьми. Сорная трава за пару лет покрыла и насыпь, и бетонные конструкции упавшей части моста. Мальчишки доплывали до хаты-хаоса, безуспешно пытались забраться на мост, соскальзывали и поворачивали обратно, что устраивало всех Ломоносовых. Не хватало ещё захвата чайной беседки городскими дикарями, как называл пляжных людей дед Силантий. Он учил тогда совсем ещё зелёных Лёньку и Димуса, что дикарей пускать на мост нельзя, нельзя и дразнить, плевать на них сверху вниз, бросать бумажки, показывать своё превосходство. Ломоносовы — не дикари, а выбранные смерчем хранители природного духа.

— Вы идите, идите, я чуть задержусь, — сказал Лёнька. Стасик сел было на свой стульчик, но Толик подмигнул, покачал головой и указал на Димуса. Стасик понял, встал и взял дядю за руку:

— Дядя Дима, пошли.

— Кружки захватите! А я чай организую и догоню.

По дороге Толик, не поднимаясь по деревянной лестнице, постучал палкой в дверь Роминой каморки:

— Эй, Рома! Выходи. Дмитрий приехал, мы на мост.

Дверь скрипнула, и Рома, прижимая к груди солидный свёрток, спустился вниз.

— Привет, Димус.

— Здорово, Ромус.

Рома кое-как пожал Димину руку и присоединился к процессии.

С моста Лёнькин загон показался плоским, приземлённым, только быдлы просились в небо, тянулись вслед за белыми огнями самолётов. Толик первым прошёл в чайную беседку, щёлкнул выключателем. Хата-хаос исчезла в темноте, зато осветились знакомая тетрадь на круглом столе и две скамейки. Рома поставил свёрток в угол и понюхал воздух:

— Рекой пахнет.

— Лёнька снова забыл дневник в беседке, — начал Толик, — А если городские залезут? А если…

— Толь, успокойся, — Нина выдала ему кружку. — Воздух-то какой. Сказочный.

— Воздух… дышу. Пролистай, Дим, подготовься.

Пока Димус изучал дневник, Нина расставляла посуду. Толик стоял у перил, скрестив на груди руки, и ждал нападок на записи о последних испытаниях, но не успел ответить на Димин вопрос:

— Какие летеги? Вы тут с ума посходили?

Сверху спланировал Лёнька с чайником в одной руке и банкой варенья в другой. Дима молча сел на скамью и закивал головой, принимая объяснения.

«Не совсем Москва Димку испортила, — думал Лёнька, слушая Толиковы слова, — завтра и ему летегу соорудим. А потом и Георгию, наконец».

Отец Христофор до наступления темноты ждал в кустах у забора, а когда зажёгся свет в беседке, перебрался под мост тайными Изувериными тропами.

— Вы видели, батюшка? Лёнька вон прилетел!

— Молчи уж, вижу, господи помилуй.

Димка, наконец, понял, что летеги — не шутка брата, а настоящие летающие аппараты, и потребовал ещё чаю. Молитвы отца Христофора, наблюдающего из болота, как ловко Лёнька тормозит у беседки с кипящим чайником в руке, на летегу не действовали.

— Ну, Роман, — уселся, наконец, Лёнька, — рассказывай.

— А ещё недавно я тебе так командовал, помнишь?

— И правильно делал, а то никаких летег не было бы. Давай, давай, не отлынивай.

Роман поднял на стол свёрток, скинул тряпицу, под ней оказалась спасённая Лёнькой икона.

— Я так и знал, что ты икону приволок. Зачем, спрашивается, она мне в руки упала? Правильно, чтобы Роме было о чём подумать.

— Ты видел, что там, на иконе-то?

— Рассматривать было, честно скажу, некогда.

— Так смотрите.

Толик повернул лампу, чтобы осветить изображение. В нижней части иконы были нарисованы разнородные предметы.

— Свалка?

— Свалка, да.

Над предметами, сверкая нимбом, нагнулся человек. Он держал в руке шестерёнку, улыбался, висел в воздухе и напоминал Лёньку.

— Видите? Приснился образ такой. Летит человек над отбросами, и рад найденному. Святой дурик, название тоже во сне пришло. Потом уж понял, на кого похож, когда Лёнька в кресле взлетел. Как такое может быть? Это мне что приснилось? Но отец Христофор сказал — сожги и покайся. Всё сгорело, а образ жив. И я не покаялся. И не буду, я чувствую, тут у вас творится что-то незлое, радостное.

— Прикольно, — Лёнька нагнулся над иконой, — нимб, жалко, поцарапался.

— Леонид, ты понимаешь?

— А что тут понимать. Отлупить бы тебя — сколько времени из-за ерунды голову морочишь. Я вон однажды во сне в изоляторе парашют увидел, это в армии, а на следующий день узнал — наши прыгали, пока я валялся с ангиной. Красивая у тебя картинка вышла, вот только не надо…

И тут погас свет. Хата-хаос исчезла, пропала Маховка, видимыми остались лишь дома на том берегу и деревенский трансформатор на этом. Его освещали горящие фары большой машины.

— Что там?

— Электрики приехали. И машину вон пригнали.

Под светом фар копошились рабочие в знакомых оранжевых комбинезонах. Лёнька побежал к воротам, следом рванули остальные, и даже Роман, и даже отец Христофор с Изуверой бежали вон из тёмного болота.

Через полчаса электрики уехали. Подошли жители окрестных домов, и Нина поведала им страшное: света больше не будет. Маховку лишили электричества до конца судебных разбирательств между неплательщиками и городом, и скорее всего разбирательства будут вечны, потому что городским начальникам нужны не деньги маховчан, им нужна сама Маховка.

Когда огорчённые люди разбрелись по домам, освещая путь сигаретами и спичками, Нина потребовала у Лёньки срочно решить проблему с автономным энергоснабжением.

— Какие слова-то из тебя, Нин, полезли, — вздохнул Лёнька, — ты как Шопышин говоришь.

— А что делать, Лёня? Жить-то надо, как мы перезимуем без света?

— Завтра с мужиками поговорим. Гусейн вон изобретает что-то с Василием. Пошли в беседке приберёмся, уже глаза вроде привыкли к темноте.

— Леонид, я подумал, я попробую всё же полететь, — сказал Роман, собирая кружки в авоську.

— Отлично! Завтра и займёмся. Тебе и Димке соорудим по летеге.

— Завтра — электричество! — Нининого лица не было видно, но голос её был грозен.

— Да-да, и электричество. Ладно, я спать. Так, постойте, а где моё кресло?

Отец Христофор ехал домой в такси. Подаренный паствой мобильник очень пригодился. К сожалению, грузовое такси вызывать было поздно, и Лёнькино кресло осталось в Изуверином сарае. Христофор смотрел через мутные стёкла на звёзды и обдумывал мысль, озарившую его, когда чудесным образом отключился свет, что было явным знаком божественного происхождения мысли.