Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

12. Лужа

Клавдия Иннокентьевна не решалась опуститься вниз посреди толпы голодных поклонников святого дурика, да ещё в обеденное время, поэтому она кричала прямо со стола, висящего над крышей верхнего дома:

— Лёня! Позовите мне Лёню! Очень нужно!

Кроме стола над двором летали скамейка, санки, непонятного назначения предмет, похожий на катушку и, наконец, контрабас. Но только у Клавдии Иннокентьевны летега работала на красивой сервировке и вкусной еде. На этот раз не было тарелок с салатами, зато бутерброды с сыром, фигурно нарезанной колбасой и измельчённой петрушкой показывали влияние городской Шуры на деревенскую моду. Летега источала ароматы и парила выше остальных.

Лёнька не слышал призывных криков Клавдии Иннокентьевны. На этот раз Шура ночевала у себя дома, а сам он вчера скосил траву на последнем участке болота, недалеко от паноптикума, устал, был недоволен и ленился вставать. Болотное сено невкусное и малопитательное, лошади всегда на него морщились, хотя голодной зимой жевали и хвощи, и осоку. Нежную лесную траву добывать трудно, надо ехать два раза: сперва скосить, потом подсушенную траву везти домой. Такое сено лошади получали только по праздникам и перед тяжёлой работой. Теперь и болотное, и лесное никуда не годились. На сеновале Лёнька обнаружил нескольких новых обитателей. Они спали на сене, жили на сене, и сено сминалось, переставало пахнуть, становилось несъедобным. Лёнька избавился от тунеядцев, применив силу, но понимал, что они скоро вернутся. Надо же им где-то ночевать. А потом Лёнька спал и видел непереводимый сон.

Позвать Лёньку согласился хозяин контрабаса, бледный молодой человек в панаме. Он скрылся на несколько минут в сарайке, затем оседлал контрабас и поднял найденного Лёньку прямо к столу, за что получил от Клавдии Иннокентьевны бутерброд. Чтобы лететь, молодому человеку приходилось щипать струны, а когда звук стихал, контрабас быстро снижался.

«Неудобно, — подумал Лёнька. Люди оборачиваются, незаметно не полетаешь. Зато оборачивается каждый, все до одного. Тоже дело».

— Лёнечка, слушай, — Клавдия Иннокентьевна волновалась, взвизгивала и фальшивила. — Мы это, сделали с Иваном-то! Навоз-то! Василь там, лопатой накидывает, а потом, говорит, как электричество изобретёт, летежки сами и грузиться будут. Вася и велел тебя звать, говорит, прорыв.

Лёнька поёрзал среди бутербродов и попросился вниз:

— Толика возьму, пусть тоже заценит. Вы летите, мы скоро будем.

— Хорошо, хорошо, а то уж батюшка туда уехал с утра, а Иван Николаевич на него ругается.

— Какой батюшка?

— Да Христофор же.

Лёнька хмуро посмотрел в тарелку с петрушкой и спрыгнул на крышу. Спускаясь по приставной лестнице мимо Толикова окна, постучался в раму:

— Лежебока, подъём. Силы небесные вербуют тебя и летегу твою. Айда на ферму.

Пока Толик умывался и собирался, Лёнька произвёл разведку на местности. Он выяснил, что несмотря на прохладу и непроходящие лужи, народ расходиться не собирался. На мосту завелась особая форма жизни — люди Кири. Киря учинил раскол в зёмином движении, нашёл десяток соратников и захватил мост, изгнав ортодоксальных зём. Вова с Димусом делали ставки.

— Я думаю, эти подружатся с Христофором, будут заодно, — говорил Димус. — Зря что ли поклоны отбивают. А дурика запишут в святые как полагается.

— А зёмы зато буйные! — возражал Вова, — они запросто скорешатся да хоть с Хоттабычем, вон уже и с бульдозерами подружились. Спорю на щелбан, Вован, завтра вытурят Кирю с моста.

— Так и подружились. Утром Христофор на бульдозере сам укатил. Хиляки твои зёмы, и техника им не поможет. Ставлю мои шашлыки против твоих, а щелбан жене своей отвесь по-семейному.

— А что жене-то?

— Она с Христофором вчера беседовала, а потом доказывала мне — мне! А я, между прочим, в Москву по воздуху сгонял и обратно! — что летать мог только святой Леонид, а люди уж никак — обман и бесы.

— А мне Христофор про Георгия втирал.

— Он, значит, с именем ещё не определился. Так спорим на шашлыки-то?

— Как из Москвы на выходные приедешь — сразу и проставишься. Короче, спорим. Лёнька, разруби!

Шопышина с вечера ни Димус, ни Вова не видели, да и серой машины поблизости не было.

— Шопышин взял Галю Говядину и уехал с начальством советоваться, — Толик подогнал летегу и навис над Лёнькой и его собеседниками, — мне Парамонов сказал. Полезай в Виму. Куда, ты говоришь, летим?

Обычно ферма казалась Лёньке сонной, а тут ожила. Мычали коровы, валялись перевёрнутые контейнеры, и даже бульдозер был заляпан навозом до самого верха, не говоря уже о людях.

— Польза всем была бы! — кричал Иван Николаевич, — стыдно должно быть, а ещё поп!

Христофор крестился и повторял:

— Бесы, бесы, бесы.

— Да какие, проспи твой будильник, бесы! Работа двигалась. Сам ты бес, чертушник!

Василий стоял в отдалении у накрытого Клавдиного стола, его летучее колесо торчало из-под гусеницы бульдозера.

Лёнька соскочил с летеги и подошёл поближе к ссоре.

— Мы тут тихонечко прилетели, уж не давите будвайзером вашим. Что за семейные сцены?

— Бесы, бесы Ивана обуяли. Слаб человек, — причитал Христофор.

— Да сам ты… — подпрыгнул Иван Николаевич.

— Бес просрамлён, а тебе — епитимья.

— Да я… Да ты… — Иван Николаевич покраснел и запыхтел громче бульдозера.

— Объясните нам с Толиком, зачем колесо сломали? Василий, где прорыв? Мы хотим посмотреть.

Василий Иванович указал на контейнеры и откусил от колбасы.

— И Христофор всю работу порушил?

— Сам бы никак, — ответила за жующего Василия Клавдия Иннокентьевна. — Бульдозером. Они верой сильны, а не мускулами. Батюшка, да вы успокойтесь, откушайте. Василий сейчас водички принесёт, умоетесь.

— Клавдия! — Иван Николаевич топнул по жидкой грязи, выругался и замолк.

Чуть позже, поедая предложенные бутерброды, Лёнька спросил Клавдию:

— На чём обратно стол полетит? Мы бутербродное горючее спороли. Спасибо, вкусно.

— Батюшка на бульдозер обещали нас взять.

— Со столом?

— Да пусть он здесь стоит, бесовский предмет.

— Теперь уже бесовский? Василий, а ты как обратно? Давай с нами.

— Я это. Я с Клавдией.

Толик посмотрел на Лёньку, Лёнька на Толика.

— Спасибо за перекус, — сказал Лёнька столу. — Мы домой.

— Брысь! — Толик оттолкнул Христофора, который подошёл к Виме и показывал тайные знаки бульдозеристу.

— Ты бы, батюшка, шофёру бутербродец выдал, — крикнул Лёнька из улетающей Вимы, — а то он совсем слушаться не будет.

— Что же это творится? — спросил Толик, когда ферма скрылась за высокими ёлками.

— Да ну их к бесу.

— Леонид, ты поверил в бесов?

— Я-то что. А вот им, похоже, теперь придётся в меня верить. Слушай, Анатолий. Давай пристанем к какой-нибудь ёлке. Пытаюсь мысли собрать. Как думаешь, они там с ума посходили, или что? Даже Василий. Дивлюсь я.

— Не знаю. Вон к той полетели, самая большая.

Летега пристала к высокой ёлке. Две возмущённые птички сели на соседнюю берёзу, немного пошумели и затихли. Ёлка торчала над верхушками других деревьев. Сверху лес казался ровным и плотным ковром, Маховка прилегала к нему как кайма, только непокорный мост выбивался из идиллической картины. Слева от Маховки лес редел, в проплешинах виднелась строительная свалка, где-то там лежали и останки самолётов, выкинутых давно, до критического повышения цен на цветные металлы. Разбитая дорога синела лужами, даже отсюда была видна глубокая колея.

— А красиво у нас всё-таки, — сказал Лёнька и кинул в обиженных птичек сухой веткой, чтобы скрыть смущение.

— Красиво. В Сополимере не так. Там поля. А тут леса и болота.

— И никто, кроме нас, сверху на них не посмотрит.

— Лётчики, наверное, смотрят, когда с тутовского аэродрома взлетают.

— Это вряд ли. Они быстро высоту набирают, лес как заплатка становится, совсем другой вид, — Лёнька провёл взглядом по небу, по земле и снова уткнулся в Толика. — Смотрю я на это всё… и чего они прицепились к летегам? Чудо, чудо. А это — не чудо?

От добрых слов птицы успокоились и запели. Солнечный луч побежал по лесу, зажигая деревья ярко-зелёным, весенним.

— А там — красным. И жёлтым. Похоже, скоро снова будет осень. И зима. Вот бы опять зимовать и собирать самолёт.

— Леонид, не чуди.

— Не буду. Смотри, бульдозер обратно едет.

— Дороге окончательный каюк. Но нам-то что. Слушай, Леонид, а давай просто полетаем, а? Зачем мы летеги придумывали? Летеги — летать. А у нас всё дела какие-то.

— И правда. Полетаем. И почему не делают еловых чупа-чупсов? И травяных. Наверное, вкусно.

Лёнька сунул в рот хвоинку, Толик закурил. Они помолчали, вдыхая дым с кислородом, и поднялись над лесом.

— У Гусейна ковёр-самолёт. У Иннокентьевны — скатерть почти самобранка. Нина летает в бочке, а бочка — это почти ступа.

— Любишь ты, Леонид, сказки.

— Люблю, Анатолий.

Сказка стелилась слева, летела справа, плыла под ними. Лёнька видел, как зарастает травой дорога, как неторопливые летеги пристают к деревьям, садятся в болото. «Мама, смотри — лось», — кричит Алёнушка. «А вон полянка с земляникой. Красная!» — перебивает её брат Иванушка. «А я вижу сухое дерево, на обратном пути прихватим, — отвечает отец семейства и опускается на поляну, — а лосю потом соли привезём, да?» «Да!» — кричат дети и бегут к землянике. А над рекой тоже суета. В беседку на мосту запорхнули девушки, несомые пышными платьями, а позже юноши с расписными гитарами. Тутовские мамы выгуливают младенцев по берегу, держась за летучие коляски и сумки, а дети повзрослее визжат и кувыркаются в воздухе на велосипедах.

— …позволят?

— А? — Лёнька выпал из сказки и переспросил:

— Чего?

— Как, говорю, думаешь, что теперь будет?

— Где будет?

Толик постучал Лёньку по голове:

— Вроде, не деревянная. Ты меня слушаешь?

— Ну… теперь — да.

— Я про Христофора говорю. Он собрался все летеги поломать что ли?

— Не знаю. Да и без разницы. Мы-то всегда новые построим, а вот кому Срубай сделал — пусть прячутся.

— Надо бы возвращаться. Бульдозер — почти танк, а с таким руководством всякое может быть.

— Тогда, капитан, к штурвалу. Лево руля!

— Выпендрёжник ты. Лёнька.

— Я не выпендрёжник. Я волшебник.

Весь день Стасик вёл тайную жизнь в сене. Он готовил маме подарок: кислило, горчило, слатило, солило, мятило, укропило и земляникило. Ингредиенты пришлось добывать через бабу Зою, а в земляникило вместо самих ягод класть земляничные листья: баба Зоя сказала, что в лесу осталась одна неспелая клюква. В сено Стасик спрятался от людей-журналистов, которые атаковали вдруг хату-хаос. Надя выгоняла их, жаловалась Роме, но и Рома не мог ничего поделать, только отмахивался от диктофонов, а когда возвращался с колодца, уже и отмахиваться не мог, вёдра мешали, поэтому мотал головой и упрямо молчал. Зато Голова с Телом стали лёгкой добычей. Правда, Голова отвечал только «да» и «не знаю», а Тело прикрывал лицо руками и ныл, но и этого оказалось достаточно. Стасик, спрятавшийся за спиной Тела, всё слышал и всё понял. На мосту произошло чудо, с неба спустился волшебный человек и научил всех, кто был рядом, летать. Потом человек ушёл, и теперь летать никто не может, а кто может — тот плохой. Очень грустно.

Стасик добавил в горчило ещё немного земли и высунулся из конюшни. Сел в стульчик, покачался, позвенел бусами из гаек и не полетел всё равно. Журналисты не наврали. Стасик посмотрел в небо, где жил волшебный человек, и увидел папину Виму, а в ней папу Толика и дядю Лёньку. Журналисты всё-таки наврали.

— Пятьдесят шесть! — говорил Лёнька.

— И всё? — переспрашивал Толик.

— О, пятьдесят семь.

— А пятьдесят восемь?

— Вылезем из Вимы, будет аж пятьдесят девять.

— А шестьдесят?

Они разговаривали как обычно, они были весёлые. Стасик закопал подарок поглубже в сено и побежал рассказывать папе о журналистах и глупом Голове.

Ещё сверху Лёнька заметил, что над хатой-хаосом нет летег, а Толик осмотрелся и не обнаружил ни одного летающего предмета над всей Маховкой.

— Если не считать самолётов, — уточнил он, начав диалог, который обычным способом перешёл в абсурдный и закончился подсчётом людей в гомонящей у трансформатора толпе. Среди них были и журналисты. Увидев Виму, они проникли сквозь забор и успели к высадке друзей раньше Стасика.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Скажите, это тот самый артефакт, полученный чудесным образом?

— Встаньте вот так, на фоне этой…

— Как вы считаете, вписывается ли чудо в современный контекст постмодернизма?

Последний вопрос Лёньке понравился, он ответил, что да, святой дурик или как его там, у Христофора спросите, говорил что-то про дерьмизм, но точных слов уже не повторить. Может, поспрашивать зём, они собирают записки святого дурика из обрывков волшебной бумаги. И Лёнька указал на главаря, тщетно пытавшегося протиснуться поближе к Виме.

— Да ты тактик, Леонид, — сказал Толик, уводя Стасика от переметнувшейся к зёмам группы журналистов.

— А теперь уж надо быть и стратегом. Привет, — Лёнька поздоровался с контрабасистом, который стоял у верхнего дома, извлекал летучие звуки из тяжёлых струн и подпрыгивал в надежде опять зависнуть над землёй. — А вообще знаешь что, Анатолий. Надо устроить общий сбор. Где мои колокольчики?

— Дядя Лёнька, их зёмы в сено закопали, прятали от Кири.

— Зёмы сейчас интервью дают. Как тактик и стратег, приказываю тебе, Станислав, выкопать колокольчики. Они звонкие, авось заменят Ромин колокол. С моста далеко будет слыхать.

Когда Стасик убежал, Толик попытался отговорить Лёньку от идеи идти на мост.

— Там Киря и народ! Их так просто не выгнать.

— Посмотрим, — ответил Лёнька и поскакал вниз, в сарайку, проверить, вернулась ли Шура.

Мост освободился сам собой. Отец Христофор, обделённый вниманием публики, предпринял решительный шаг к сближению с прессой.

— То небесное кресло, ниспосланное людям чудо, хранит наша духовная дщерь, раба божия Вера, — заявил он, взобравшись на телегу, украшенную цветными полосками. — Я открою вам врата и явлю воплощённую в земную…

Тут Христофора заглушили крики, и Лёнька с Шурой больше ничего не расслышали.

— Смотри, Лёня, они к Изувере уходят!

— Пошли, расскажем Кире.

— А вот он сам, на мост побежал! Подслушивал Христофора.

— Значит, минут через пять на мосту никого не будет. Толик на Виме — это бесовщина, а кресло с блёстками — чудо. Причём подняться на нём они не смогут. Натурально папуасы.

Подговорив Голову с Телом, Лёнька принялся исполнять задуманное. Шофёрская эклектика выплеснулась из сарайки и облепила мост и беседку журнальными вырезками, ленточками, бумажными цветами, снежинками и красными пятнами — остатками нитры, которой покрывали Ала. Лёнька легко превратил дорогу к мосту в стадо бетонных летег и переместил их к сарайке, позволив Уловке отгородить мост от берега. Приказал Стасику:

— Бросай кисточку. Давай звони.

Стасик взял палку, постучал по колокольчикам, развешанным на перилах, и мост запел. Звук побежал по воде и призвал мужской клуб к общему сбору.

Когда люди начали приходить, Толик на Виме перевозил их одного за другим, а Лёнька встречал. Наконец, все собрались в беседке.

— Я ухожу, — сказал Лёнька прямо.

— Куда это ты вдруг, Лёнь? — спросила Нина.

Рома посмотрел внимательно, Василий Иванович виновато, а Вова с сожалением. Толик отвернулся.

— Пора. Проект закрыт. Всё, что могли, мы сделали. Думали, будет хорошо и польза, получилось так себе.

— Ну как же. Полоть и поливать было удобно.

— Нин, и где эта твоя бочка-летега?

— Утащил кто-то. Найду — уши оторву. Главное, фотографию жалко, скотчем на бочку прилепила. Стасику там годик.

— А стул ты ещё делала, летает ли?

— Сломался. Сейчас проверяла. Чай согрела, чашки хотела привезти.

— С Христофором, наверное, говорила?

— С Галей Говядиной. Она сказала, за полёты теперь штрафы будут брать. Вам ещё не передала, подумала, врёт Галифе.

— А всё равно штрафа испугалась и теперь пешком ходишь.

— Хожу.

— Тут всё понятно — полёты нам урезали. Толик, перевези Михалыча, он тоже пеший. Нина, перестань, я не передумаю. Шура вещи уже собрала, телегу я подготовил. Запряжём и поедем.

— Куда хоть? — спросил Димус.

— По отцовым местам. Про Сибирь думаю. Помнишь про Афанасия-то, который с коровами зарядку делал?

— Помню, рассказывал отец.

— Вот и я вспоминаю. Поселимся в лесу, найдём пару лосят-сеголеток… Привет, Михалыч.

— А полёты? — Толик посмотрел в Лёньку, в непролазную его темноту.

— А что полёты? С ними разобрались. Можем. Давайте лучше выясним, кто чем теперь будет заниматься и как жить. Это что там?

— Киря вернулся с народом, хотят на мост.

— Пусть, не пройдут. Стасик, покажи им язык. Василий?

— А что я?

— Чем займёшься?

— Ну как же… Мы с Клавдией Иннокентьевной…

— Вы с Клавдией Иннокентьевной? — не удержался Вова Срубай, но закашлялся и замолк.

— Мы с Клавой займёмся хозяйством. Меня выселят, а её дом не тронут, он у старого моста. Парник, сад разобьём. Ещё про нутрий думаю, «Тутовский скорняк» шкурки принимает, там Клавин племянник работает.

— Так. А ты, Вова?

— Я! Берут меня бульдозеристом мужики. Со своей машиной. Четыре бульдозера круче трёх. Обещали, каждый день халтура будет. Покрашу в жёлтый, стану как родной. Василия бы позвал вторым пилотом, да он теперь весь, понимаете, в розах.

— А мы с Парамоновым летеги всё-таки продолжим, — сказал Михалыч. Поставим, как говорится, на научный принцип. Не может быть, что нельзя их делать как самолёты. Ну, и огород у меня. Следить надо.

Парамонов кивнул и забарабанил по столу.

— Парамонов, ты же понял, что не получится летеги по чертежам строить! Подумали бы про ветряк. Хорошее начинание было. Да и запруда.

— Понял, Леонид, понял… Но Шопышин денег выделяет на эксперименты.

— Он? Зачем? Шура, ты не знаешь?

— Нет, папа не говорил. Ботинки всё наденет твои и ходит, и подпрыгивает. Но не говорит.

— Ясно тогда и с ним, и с вами, мужики. Дело хорошее. А ты, Гусейн?

— Я сказку написал.

— Что?

— Сказку. Про ковёр-самолёт.

— Послушай, а у тебя что за национальность? — спросил Рома. — Извини, что пристаю, но я думал, ты грузин, а сказки про ковёр-самолёт — это Персия с Индией.

— Русский я. Живу тут как? Говорю с вами как? Русский.

— Ну и правильно, — Лёнька почесал голову, — наш ты. А куда русскому человеку податься? Разве что в кусты. Пиши сказки, живи тихо, Хоттабыча не слушай. Можешь весь цветмет из паноптикума вывезти. А сам-то ты, Рома, чем займёшься?

— Да всё тем же. Уж определили меня в деревню храм отстраивать. А в библиотеке как раз «Науку и жизнь» списывают, заберу. Тебе, Вова, привет передавала библиотекарь, говорит, новую книгу по этике привезли.

— Угу. Я зайду.

— А книги по теории тебе не нужны. Не ведает человек, что за силы ими управляют, — включил Рома первый режим, но одумался, когда Лёнька и Димус в один голос обозвали его Христофором, и заговорил по-человечески:

— Вечный двигатель хочу в деревне строить. Чтобы на нём и летать, и электричество, и телепортация.

Лёнька хотел возразить, не смог и переключился на брата:

— А ты, Димус, стало быть, в Москву?

— Да, завтра утром.

— Летаврию-то спасёшь?

— Даже не сомневаюсь. Плевать мне на их крёстные ходы. Что нам, материалистам.

— Прилюдно только не летай.

— Что уж я, с ума съехал? Не буду.

— А мы? — спросил вдруг Голова.

— Голова! — удивилась Нина. — Ты спрашиваешь? Вы не бойтесь. При часовне будете, в хате-хаосе. Отец Христофор говорил. Вы же это… Он их юродивыми назвал, — обернулась она к Лёньке. Просил их беречь и кормить, как будто я без его советов — жадина. Ни за что не выгонит. Правда, вместо нас уже будет Изувера всем заправлять.

Тело потёрся щекой о Нинину руку и замурлыкал.

— То есть, Нин, вы уже всё обдумали?

— Обдумали, Леонид, — ответил Толик. — Мы в кооператив. Хотели завтра тебе сказать, да уж теперь-то что.

— И правильно. Стасику в школу скоро. А летать его учи, хоть по ночам учи, хоть в квартире. Лучше так, чем в школе ему скажут, что человек — рождённый ползать.

— Разберёмся. О, посмотри-ка, они по воде прут, кресло несут!

Киря и остальные, даже сухопутные зёмы, даже отец Христофор, задравший рясу, шли к мосту через поток Уловки в месте, где недавно ещё лежали бетонные плиты. Киря уже подтянулся на краю моста и болтал ногами в поисках опоры.

— Эх, я простой крестьянин. Дайте мне вилы и я переверну Землю — сказал Лёнька. — Все готовы? Взлетаем.

Он поднял беседку над мостом, оставив за бортом уже почти совсем подбежавшего Кирю.

— А что весь мост не поднял? — спросил Толик, глядя, как варвары захватывают его Виму.

— Я же по делу, а не народ пугать. Слишком много было бы шума. Поможете вещи перетащить?

— Ты же сам себе богатырь.

— А вы смотреть будете? Нет уж. Пока я копаюсь, зёмы набегут — растащат, а то и колёса телеге открутят. Хотя это неважно.

Вещей было немало. Кухонная утварь, одежда, одеяла и подушки, мешок овса, лопата, коса, грабли, молоток и прочий инструмент. В отдельной коробке лежали фломастеры и краски.

Лёнька надел на Пилота новую узорную узду и запряг в телегу. Дуга тоже была изукрашена орнаментом, а телега отделана акриловыми палочками, как и первое кресло-летега, которое зёмы установили на мост, туда, где была беседка.

— Ну, всё, вроде, — сказал Лёнька. Нам пора.

— Не передумаешь? Если что — приезжайте. Хоть на лоджии, да поселим.

— Не передумаем. Нин, Дима, мать не оставляйте, да и Тамару. Им теперь пешком в лес придётся ходить, хотя кто их знает. Привет передавайте, я напишу потом.

— И папу… — Шура вздохнула, и Нина сразу согласилась помогать покинутому дочерью Шопышину.

— Не бойся. В одном городе живём, не бросим.

— Стасик, — Лёнька поднял племянника на телегу и что-то нашептал ему в ухо. Стасик кивал, потом пожал дяде руку и спрыгнул вниз, расплескав лужу.

— Я сперва думал бульдозер угнать, пригодился бы бульдозер. Но телега мне удобнее. Вот ещё что. Белку и Стёпку взять я не могу. Пока остаются на Нине, а что дальше — не знаю. Травы накосил, сена насушил, только народ с сеновала гоните — затопчут его. Овёс в мастерской, в мешках.

— Я возьму лошадей, — Василий Иванович выпрямился и посмотрел, наконец, Лёньке в глаза.

— А и правда, бери.

— Не даром. Деньги Нине отдам.

— Василий Иванович, да я… — начала было Нина, но Василий её остановил:

— Тебе не надо — Стасу пригодится. Да, Стасик?

— Да, — ответил Стасик. — А можно я буду кататься приходить?

— Конечно. В любой день.

— Вот, вроде, всё и решили. Мы поехали. От винта!

Лёнька подал руку Шуре, усадил в кресло второго пилота, телега стронулась и ровно поплыла по дороге.

Все махали руками, или вытирали слезы, или молчали, глядя на дорогу и дальше, в небо. И только Стасик наблюдал, как в зеркальной луже от лошадиных копыт и колёс телеги не образуются круги.