Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

11. Плотина

— Лёнька, отгадай, ты заходишь в тёмную комнату, что ты зажжёшь первым: свечу или газовую плиту?

— Свечу!

— Неправильно, спичку!

— Я и зажёг бы спичку. А потом свечу.

— Серьёзный ты какой-то.

— Ну и что. А если отключили газ, что ты зажжёшь первым: стол или стул?

— Дурак ты, Лёнька.

У Лёньки с Толиком было одно прекрасное настроение на двоих. Даже на троих: Димус тоже улыбался и ворошил траву, подсыхающую под крышей в проходе конюшни. Решение не выходить на улицу в дневное время само собой забылось. Лёнька сперва опасался, что его узнают зёмы или кто-нибудь ещё, мало ли глаз наблюдает за жизнью хаты-хаоса в щели старого забора. Оказалось, что, по мнению большинства, тот человек, который дал людям полёт, совсем не Лёнька Ломоносов, а другой Леонид, с нимбом, или, может быть, Георгий, а может, и не человек вовсе. На этом месте рассуждающий обычно переставал озвучивать поток безудержной мысли и устремлял загадочный взгляд в небеса. Ромина икона, нечаянно оставленная им в мастерской, пошла по рукам, и именно тот, нарисованный, был истинным чудотворцем. Лёнька не возражал, такое положение дел оказалось очень удобным.

— И переодеваться не надо, и прятаться, и даже кепку на уши натягивать. Славно!

За окнами второй день шёл дождь, по двору приходилось перемещаться короткими перебежками. Редкая летега поднималась над Маховкой, никто не хотел мокнуть и вдобавок наблюдать сверху, как бесцветно и тоскливо выглядит земля под дождём. Только зёмы бродили туда-сюда, искали сдувшиеся шарики и обрывки великой мудрости. Геройство зём ещё больше убедило людей, что дело не в Ломоносовых, а в силах небесных, неведомых. Вспоминали и давнишний смерч, прошедший прямо над хатой-хаосом. «Неспроста, — говорил многозначительно один собеседник другому. — Нет, неспроста, — отвечал второй, — и знаки с неба падут». Мудрость из обрывков бумаг начала появляться то там, то тут уже без помощи зём. Рома даже поприсутствовал при канонизации куска тутовской газеты, упавшей кому-то в огород.

— Это часть мудрости! — воскликнул хозяин, прижав к груди влажную бумагу, — я избран!

Рома попытался образумить избранного, но безуспешно, и бежал, принуждаемый лопатой. Лёнька веселился, Толик недоумевал, Рома размышлял. А дождь продолжал идти.

Радость Лёньки и Толика была того же происхождения, что и недавняя тревога. Проблемы сами по себе переродились в развлечение. Даже надоедливых зрителей, которые превращали хату-хаос чуть ли не в зоопарк, разогнала нелётная погода.

— В баню идёшь — и тут через забор смотрят. Пусть теперь скучают по домам. Может, летеги освоить попытаются, бездельники, — весело бурчал Лёнька. — Давай, Димус, давай, и ты не ленись, выгребай из угла-то.

Дождь убаюкивал монотонным стуком по крыше, сено бодрило хрустом и запахом. Самое время и место было валяться, обсуждать удачи и неудачи. На звук голосов вылез Рома с пледом, бухнулся рядом с Лёнькой. Прибежал Стасик в модной упаковке из полиэтилена и резиновых сапог:

— Папа, мама ушла к Изувере, а ты за мной следишь.

— К Вере Борисовне. Она пожилая женщина, называй правильно.

— К Изувере, — повторил Стасик назло отцовскому поучению и спрятался за Рому.

— Тсс! — погасил Лёнька Толика, — внимание. Мужской клуб моряков, адвокатов и циркачей в сборе. Малый состав. Остальные пусть подтягиваются. Пилот?

Пилот за стенкой послушно заржал, а Чайка фыркнула, понимая неправильность своего нахождения в мужском клубе.

— Ничего, лошадь — не человек, — успокоил её Лёнька, постучав по двери денника сапогом, — главное — Нине не говори. Итак!

Лёнька заговорил о летегах. В последние дни количество желающих получить помощь в их изготовлении возросло. Особо наглые просители протягивали деньги, как будто деньги что-то значили для полёта. Жители Тутова и даже, по вчерашним словам Вовы, некоторые сополимерцы начали прибывать на консультации всё чаще и кучнее. Один раз, когда хозяин отсутствовал, двое тутовских перелезли через забор и умоляли Вовину жену растолковать мудрость на клочке бумаги. Жена поочерёдно стукнула нарушителей сковородой и кинула бумагу в печь. Правда, потом сразу пожалела бедняг, накормила их пловом и дала другую бумагу — вырезку из кулинарного журнала. Нарушители ушли, довольно потирая одинаковые синяки. Новая мудрость выглядела как осмысленная инструкция по приготовлению лётного зелья.

— И это, Лёня, большая проблема, — вздохнул Рома. — Начудили вы с Толиком.

— Я? Что я? — вомутился Толик.

— Мог бы остановить балабола. Наплодили мракобесов. Что за обряды с шариками и записками? Люди же доверчивые, мало кто своей головой думает.

— Значит, им польза — думать поучатся.

— Это навряд ли.

— Да и тьфу с ними. Зато мы можем смотреть как летеги на общественную жизнь повлияли.

— И как, о знаток умных слов?

— А вот так…

— Ты-то на дорогу больше смотришь, не идёт ли Шурочка.

— Отстань, Димус, в лоб дам. Слушайте.

Следующий час Лёнька жевал сухую травинку и создавал калейдоскопическую картину из наблюдений за изменяемой летегами жизнью. По его словам, жизнь меняется круто и навсегда.

Заборы теряют смысл, зато актуальными становятся навесы — они скрывают частную жизнь не только от дождя, но и от взгляда наблюдателя с летеги.

Другое важное изменение происходит в технике. Скоро большая её часть станет не нужна. Нет, машины полностью не заменить, не вышло же вывозить летегами коровий навоз с «Муму», хотя подвижки, по словам Василия, есть. Но лучше для подобных работ использовать машины, и для скорости — тоже. Ручку от себя, и едь, а летега слишком зависит от настроения хозяина. И колхозные поля придётся вскапывать тракторами, а вот для личных участков, для удовольствия можно летегу запрячь. Но лошади всё равно не переведутся, они дают превосходный навоз. Итак, машинам — тяжёлые работы, а для свободных полётов лучше летеги нет ничего. Теперь можно побывать в непроходимых болотах и подняться хоть на Джомолунгму, хоть на Эверест — легко. Можно даже море перелететь, да что море! Море — преграда натурная, то есть, природная…

— Ты ещё про гитики забыл. И это, как его. Табула раса! С точки зрения банальной эрудиции, то есть.

— Молчи, несчастный! — вскричал Лёнька в темноту, — можно будет перелетать границы! Низко-низко, никакой пограничник не заметит.

— Низенько-низенько. Как крокодил.

— Да! Пока военные до летег не добрались, а и доберутся — не сразу сообразят, как их делать, а сообразят — так не каждый сделает. Кто ради службы покажет, что красотой считает какие-нибудь кружева и слоников? Все камуфляж будут рисовать, как полагается, и хаки.

Лёнька повернулся в сторону Тутова, упёр указующий перст в деревянную стенку и продолжил:

— В городе летеги вообще будут незаменимы. Храни кресло дома, надо в магазин или мусор выкинуть — шапку натянул и ныряй с балкона. Другое дело, что придётся ставни или решётки сооружать. Соседям в городе доверия нет. А может, никто и не позарится. Кому нужны какие-то сервизы, утюги? От полёта люди улучшаются.

— Тут бы я поспорил, — вставил Рома, но Лёнька отмахнулся. Он знал, что Рома с Толиком кидают реплики лишь для того, чтобы подобраться поближе к миру, растущему с Лёнькиной помощью перед их глазами.

Толик видел, как дотошные старушки на мётлах высматривают мусор на городских улицах и собирают его в вёдра; как упорядочивается мир благодаря изменившейся точке зрения; как подросший Стасик помогает строить дом, не привязанный ни к земле, ни даже к колёсам, Нина украшает дом симпатичными занавесками, и семья улетает на юг, к морю. Стасик сидит у окна, смотрит на подножные пейзажи, а Толик учит его практической географии: это, сынок, Воронеж, а это уже Геленджик.

Рома увидел летающую церковь, храм науки, искусства и веры в прекрасное, дарующее людям счастье полёта. Потряс головой как Пилот, выкинул прочь мысли о пастве. Пусть Христофор из полёта выгоду выкраивает, а Роме самой возможности полёта достаточно. Не её ли он искал на колокольне, в колоколах? Лететь и звенеть.

Стасик заснул и увидел сон, но и сон был о том же. Выкинув детский стульчик, Стасик обхватил большой мыльный пузырь и медленно поднялся вверх, поглядывая сквозь радужные разводы на Маховку, на маму в огороде и на Лёньку, летящего рядом верхом на крылатом Пилоте.

Подошедшие Василий с Гусейном успели разглядеть бесплатное электричество, а Вова Срубай, вовремя сбежавший от жалоб супруги на надоевших посетителей, заметил, что электричество не только бесплатно, но и спускается в дома само, без проводов. Тут под ногой Вовы хрустнул черенок граблей, и видение начало исчезать.

— Спасибо, друзья, за грабли, — поздоровался Вова, — хорошо, что на черенок наступил, а не на железку. Мог бы по лбу получить вместо привета.

— Пожалуйста, — вежливо ответил Лёнька и протёр глаза.

Они ещё немного посидели, наблюдая тающую в дожде картину прекрасного будущего, и пошли на Нинин призыв:

— Мужики! Обед!

— А у милиции тоже летеги будут, — за поеданием супа Толик изобретал негатив, чтобы Лёнька перестал глупо улыбаться.

— То же, что с пограничниками. Не смогут полететь, зуб даю.

— А вдруг летеги чем-то опасны? Вдруг ребёнок полетит, испугается, например, собаки, и врежется в стену?

— Исключено.

— Почему же?

— Потому что.

Пока Толик подбирал слова для новых нападок, Рома понял, что затея Христофора беспроигрышна, раз сам создатель летег отбросил критическое мышление и уверовал в них до конца.

Хорошее настроение не ушло вместе с дождём. Лёнька, продолжая улыбаться невнятным мыслям, запрягал Пилота и готовил себе новое приключение. Он надумал добраться верхом до фермы «Муму», чтобы переговорить с Иваном Николаевичем о дальнейшем сотрудничестве. Если Василию удастся сделать летеги для перевозки навоза, то пусть ферма платит натурой, но уже не навозом, а молоком. На молоке и без мяса можно прожить, и работать придётся меньше, а больше — изобретать новые новшества. «Это интересней, чем по тракторной колее на телеге ездить. А что, если разукрасить Пилота и сделать коня-летегу? Прилепить ему крылышки, и в Москву на Красную площадь. Весело будет». И тут перед мордой коня опустился накрытый стол. Клавдия Иннокентьевна сидела в чашках и тарелках, а на краю, между миской с салатом и горкой вилок приткнулась Шура.

— Спасибо, я уже пообедал, — сказал Лёнька от неожиданности. — То есть, здравствуйте. Привет, Шура.

Настроение от прилёта Шуры не улучшилось, а наоборот. Дело было не в ней — Шуре все радовались — а в принесённой бумаге.

— Требования к нарушителям, — прочитал вслух Толик. — Первое. Сдать незаконные летающие средства. Второе. Ломоносову Леониду Силантьевичу явиться в городское отделение УВД. Третье. Обеспечить беспрепятственный проезд комиссии по описи нелегального имущества, для этого открыть ворота и освободить проезд специальной техники.

— Да, бульдозеры, — рассказала Шура приунывшему мужскому и отчасти женскому клубу. — Едут уже, жёлтые такие. У них документы какие-то. Природоохранная зона, незаконные постройки.

— Это что за незаконные? — возмутилась Нина.

— Не шуми, Шура не виновата. Если бумаги есть — значит, подготовили. Значит, стали мы незаконными, — Толик потушил окурок о стол, забыв о благоприобретённой любви к порядку. — Думать надо. Что делать будем? Есть предложения?

Когда такие вопросы заставали Лёньку на кухне верхнего дома, он начинал чесать голову и смотреть в окно, на мост. Мост был символом стойкости, упрямства посреди болота. Со временем упрямство обросло травой, под ним завёлся паноптикум, а сейчас в беседке поселились зёмы, но осталось таким же непреклонным, нагло торчащим из воды.

За окном солнце пробивалось сквозь уходящие облака, ветерок подсушивал траву, сошедшие с моста зёмы шли вымаливать сухие поленья в окрестных дворах. В огороде приземлился Парамонов и побежал к верхнему дому, размахивая руками. Лёнька переплёл в голове последние события и выдал решение:

— Утекать надо, вот что.

— Куда? Как? Почему? — спросили все одновременно.

— Да хоть куда. Построим ковчег.

— Построим что?

— Бульдозеры! — ответил невпопад Парамонов, ввалившийся в дверь, — Челябинцы! Уже близко!

— Да мы знаем.

— И что?

— А вот думаем.

Парамонов хотел выкрикнуть ещё что-то важное, но вздохнул, присел рядом со Стасиком и вписался в контекст.

— Убежим, а дальше как? — возмущалась Нина. — Поселимся в диком лесу? Нет, извиняйте. Стасику учиться надо.

— А полетели в Германию.

— Лёнька, ты с ума сошёл. Так мы там и нужны, без документов и без их немецкого. Нет уж. Я не полечу.

— Так женщина провалила прекрасный проект, — вздохнул Лёнька и прикрылся полотенцем.

Толику прикрываться было нечем, пришлось подтвердить, что ни лес, ни Германия семье не подходят.

— А может, Сополимер? К родителям. Да, там квартира, а не дом, зато школа рядом хорошая, математическая. И на садовый участок обещают воду провести.

— Сколько лет обещают? Нет, лучше тогда вступим в кооператив.

— Так, позвольте! — встрял Парамонов. Неужели не будете бороться с насилием? Надо идти в суд, надо сопротивляться!

— Мы-то? — задумался Лёнька. Он представил жизнь в борьбе. Слушания дел, судебные бумаги, ночные бдения у бульдозеров, постройка баррикад, предупредительные взрывы… — Не буду я бороться, — сказал Лёнька. — Я лучше в лес подамся.

— Тебе первым делом и надо улепётывать. Другие скажут — не знаем никаких летег, их, может, и не тронут. А ты не отбрехаешься.

— Да, я на мушке. И ты, Димус, между прочим, тоже. Тебя Шопышин видел.

— Я в Москву возвращаюсь, меня в семейные планы не включайте. Машину только жалко, ну да перенесу её под нос гаишников, они найдут и вернут. Век буду благодарен.

— Ясненько, — Лёнька продолжил чесать затылок. В детстве эта привычка помогала сосредоточиться на алгебре или физике. Иногда Лёнька представлял, что у него есть мыслительный бугорок, на который стоит посильнее нажать — и мысли потекут могучим потоком. А если к потоку приложить водное колесо…

— Плотина! — воскликнул Лёнька.

— Что?

— То есть, придумал я, что делать надо. Делать надо так.

Стратегический план с говорящим названием «Плотина» начали приводить в действие после бурного обсуждения. Шура, подхваченная Лёнькиным мыслительным потоком, отказалась идти домой.

— Я уже большая, да. На третий курс перешла. Нина, я помогу, начнём с блинов.

Пока Нина с Шурой колдовали над сковородками и кастрюлями, а Толик выбирал дрова для ритуального костра, Лёнька подготавливал паноптикум к приходу гостей, расчищал место под костёр, раздвигал скульптуры.

— Извини, Оскар. Девушка, обопритесь веслом на меня. Пионер, держи горн пистолетом, — подбадривал Лёнька сам себя. — Так надо. Вам понравится.

В это же время Вова Срубай летал снаружи вдоль забора и скликал народ. Когда Вова поднимал летегу повыше, он видел морды трёх бульдозеров. Одна почти уткнулась в деревенский трансформатор, а две других скромно желтели в отдалении. Бульдозеристы активно общались с народом и с человеком в костюме, который размахивал руками, призывая к тому же, что и Парамонов, только наоборот:

— Что стоите? Вперёд, покажите им! Давайте!

Но от запаха Нининых блинов бульдозеристы утеряли инстинкт подчинения и отказывались рушить забор, а когда Лёнька скомандовал: «От винта!» и Парамонов распахнул ворота, они ринулись к костру во главе толпы, едва не прихватив и человека в костюме.

— Прорвало! — сказал Лёнька костру. — Вся надёжа на тебя. Гори хорошо.

По одному, а то и по два блина досталось каждому пришедшему в тот вечер. Шура, не стесняясь папы, грозно молчавшего в воротах, разносила угощение, приговаривая:

— За вознесение святого дурика!

Клавдия Иннокентьевна летала над головами собравшихся на празднично сервированном столе, кидала в толпу приготовленные специально для Лёнькиного плана пирожки с картошкой и вторила Шуре тонким голосом.

Из-под чьей-то полы появилась Ромина икона, Лёнька мигом установил её на удобную выпуклость девушки с веслом.

— …и завещал! — кричал Вова, научившийся в последнее время читать людям лекции, — не ругаться! Не спорить! Он дал нам чудо вознесения и оставил чудо полёта. Смотрите! — Вова пригласил Шуру забраться на мазовское колесо и взлетел вместе с ней. — Каждый из вас сможет как мы! Стоит только захотеть.

Рома тоже слушал, мысленно сравнивая речь то с проповедью Христофора, то со словами блудных брокеров, иногда забредающих в Маховку.

— Смотрите, к нам присоединяется отец Христофор! — Вова опустил колесо вниз, позволил Шуре сойти и подал руку батюшке. — И Гассан ибн Хоттаб! — выдернул из толпы Гусейнова друга. — Будем как братья!

Христофор пыхтел молча, а Хоттабыч вслух: «Альхамдулиллах я!», но никто его не слушал. Вова подсадил обоих на колесо и плавно прокатил вдоль забора. Христофор безуспешно пытался спихнуть Хоттабыча вниз. Хоттабыч, имея опыт полёта на ковре-самолёте Гусейна, крепко вцепился в резину.

— Напишите ваши желания! — продолжал вдохновенно врать Вова, одновременно не давая пассажирам скинуть друг в друга, — Кидайте в костёр! Он доставит послания нашему святому. У Нины бумага есть и фломастеры. От винта!

— От винта! — подхватили воодушевлённые люди и кинулись в битву за бумагу.

— Вот это экспромт! — хвалил потом Лёнька Вову. — Я сам бы лучше не завернул.

— Ты бы летегу себе соорудил. А то сапожник без сапог получается.

— Не, пока не буду. Сделать — ерунда, да только пока моя хата с краю… — тут Лёнька замолчал и приподнялся над землёй, потому что его осенила новая красивая, пусть и печальная, мысль.

А что, если Маховка, притянув шумных граждан, которые мечтают о полётах, или рассчитывают использовать полёты в личных корыстных целях; или, как отец Христофор, хотят заполучить право на явленное чудо, или просто хотят чуда; что, если новая Маховка станет известной, а старая — неизвестной, как стал неизвестен Лёнька, сгинувший от глаз врагов в народной суете будто иголка в сене. Маховчане быстро откажутся от пригородной бедности и отстроят особняки, заработав на буклетах и сувенирах. Хата-хаос потеряет недавнее прошлое с общими бедами и семейными обедами, с лошадьми и старыми мазами, мост окружат забором, и циник, победивший в битве за право на владение святым дуриком, установит в беседке вместительную коробку для пожертвований. Образ дурика раздуется от важности, нимб засияет, одежда станет узорчатой, украсится драгоценной чеканкой. Прошлое уйдёт и забудется вовсе и навсегда. Не было незаконного сарая, не было бульдозеров, только святота и благолепие.

«Да и хорошо. Хата-хаос с краю. Пора изобретать новый прожект».

Ночью народ гудел так, что Стасик просыпался два раза, смотрел в окно и дивился теням, пляшущим под луной. Вова обнаружил не подписанную пока никем коробку для пожертвований, вывалил из неё деньги и учредил грандиозную пьянку, побив собственные былые рекорды. Нина не возражала против праздника. Пока во дворе народ, никакой бульдозер не подойдёт близко, это она знала точно и потому спала крепко, обняв Толика, мечтающего выпрыгнуть из постели и присоединиться к праздничному гулянию.

Шура так и не вернулась домой. Она выдержала длительную беседу с папой, захлопнула ворота, задвинула щеколду и уже почти уснула на сеновале в Ромином пледе, когда явился Лёнька, пришедший в себя после мыслительных завихрений, и потребовал переселиться к нему в сарайку.

— А тут спать буду я. Ночи уже холодные, после дождей влага, простудишься. Нельзя. И потом, посмотри — народ бушует. Мало ли кто ночью на сеновал полезет, не будем рисковать. Пошли.

Шура повиновалась, по дороге уговаривала Лёньку не возвращаться на сеновал, не гробить ради неё здоровье и нервы. Лёнька не соглашался, спорил, но на сеновал вернулся только к утру, классически наступив на брошенные кем-то грабли.