Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

6. Переворот

Новая Лёнькина девушка была чудо как хороша. Вера-Изувера из-за забора шёпотом крикнула Лёньке на ухо:

— Молодец, Силантьич, барышню-сударышню какую отхватил!

Барышня покраснела и ушла рвать малину. Изувера ожидала чего-то большего, но Лёнька напоил даму мятным чаем в верхнем доме, показал ей конюшню, покатал на Чайке и отпустил.

— Я, Вера Борисовна, ещё молодой, первым делом самолёты.

— У Нинки вон ребёнок и муж, а у тебя только лошади и взрывы, а возраст-то один.

— Мужчинам можно не торопиться. А эта, малину которая рвала, доверчивая слишком. Поверила, что я — художник. Из городу до дому проводила. Картины, что ли, хотела увидеть? А я её самолётами заболтал.

Лёнька с таким остервенением закупался в магазине красками, что за художника его приняла не только новая знакомая. Когда он по Новому Центральному возвращался в Маховку с девушкой и двумя хрустящими пакетами тюбиков, коробочек и баночек, прохожие замирали и начинали думать о хорошем. Только из серого автомобиля потянулся неприязненный взгляд Шопышина, главы выселенческого кооператива, но Лёньку он не смутил.

Стасик неодобрительно понюхал масляную краску, захватил фломастеры-кохиноры о двадцати четырёх цветах и ушёл красить стульчик. Лёнька открыл дневник проекта, оставил пустой листок для Толикова отчёта об аэростате и принялся сочинять план обязательных экспериментов с летающими предметами. Пока это было только одно кресло, но Лёнька очень надеялся, что научный подход быстро приведёт к устойчивым результатам.

Лёнька повалился на траву и попытался подробно вспомнить ощущения от полёта. Ощущения были хорошими, даже от самого кресла исходила приятность. Со времён армейских будней и даже раньше, с детского возраста, с первой поездки на мазе Георгия, Лёнька понял и полюбил шофёрскую эклектику. По своему вкусу оформил жилую каморку, даже в мастерскую проникли два плаката с девушками и бумажная иконка. Толик ругался, но Лёнька пошёл дальше, изобразил на воротах петуха и смерть с косой. Чёрная дыра, похожая на кривую звезду, тоже была из давних лет. Лёнька нарисовал её на дембельском альбоме, подразумевая окончание старых дней, а потом увидел такую же на обложке грампластинки в магазине «Мелодия», правда, пластинка из-за неприличного названия скоро исчезла с витрины по просьбе добропорядочных граждан. Пустая чернота звезды хорошо срифмовалась с воспоминанием о смерче. Блеск фольги под акрилом и звон колокольчиков радовали Лёньку, но только с чёрной дырой кресло полетело, и это не случайность, а совпадение с характером хозяина. Кресло должно быть красивым для того, кто в нём полетит, даже если другим оно не нравится.

Лёнька подёргал волосы на макушке, продолжил: «сделать красиво для испытателя, если не сумеет сам». Подумал, посмотрел на божью коровку, упорно идущую вверх по травинке и дописал: «провести полевые испытания кресел, когда подключится Анатолий». В том, что вскоре будет несколько кресел, Лёнька уже не сомневался. Но как рассказать Толику об открытии, да ещё после явной неудачи с аэростатом? Беда.

— Дядя Лёнька! Смотри!

Лёнька отжался и сел. Стасик крутил над головой разноцветный стульчик.

— Во! Уже лучше. Ну, мне так кажется. А сам что скажешь?

Стасик наклонил голову и прищурил глаз.

— Покрасить там красным. Ножки внизу, чтобы копыта. И бусики, мы делали из гаек с тобой. Их повешу, и не надо колокольчиков. Нарисуешь вон там Пилота?

— Конечно. Каким цветом?

— Тоже красным.

Лёнька принял стульчик из рук племянника, установил его в траву.

— Дядя Лёньк, а можно твою подушку меховую? Тогда будет ещё красивее.

— Да можно, можно. Давай-ка сперва хоть лаком покроем.

— Нет, нельзя!

— Краска же сползёт.

— У меня фломастеры ещё есть. Много!

— Ладно. Но коня нарисуем нитрой. Беги за подушкой и бусами, а краска у меня тут вон, под скамейкой. Сам сделаю, тебе вредно нитру нюхать.

Стасин стульчик полетел, когда Лёнька нарисовал красному коню чёрный глаз.

— Вот теперь настоящий Пилот, — сказал Стасик, сел на подушку со слоном, поправил гаечные бусы и стартовал.

— Стой! Стой, Стасик. Давай подстрахуемся.

— Нет, не надо подстрахуиться! Я не упаду.

Лёнька прыгнул в кресло, поднялся к Стасику, уцепился за подлокотник.

— Вместе тогда полетаем. Айда под мост!

— Лучше напугаем дядю Гусю. А он ушёл, тогда дядю Васю.

— Ну это… Ну давай. Авось не окажется, что мы с тобой дураки, скачем по земле и думаем, что летим.

— Мы не дураки! Ааааа Уууууу Жжжжж, — завёлся Стасик, и они невысоко, в паре метров от земли, поплыли к строителям водного колеса.

Вова хотел максимально облегчить конструкцию, чтобы колесо крутилось слабым течением Уловки. От идеи дополнительного русла он всё же отказался, слишком много земляных работ. Основу собирали из пластиковых бутылок, которые Лёнька привозил на телеге. Ради добычи бутылок он совершал ежедневный объезд свалки, а также заглядывал в продуктовый магазин у Второго Центрального, где хорошо знали и самого Лёньку, и Лёнькины неординарные потребности. Бутылки искал в мусорных ящиках, брал в неограниченном количестве, даже без крышек, за доброту и содействие в разборке хлама расплачивался с продавцами доставкой навоза на магазинную клумбу. Навоз был кстати, из Тутова пришёл приказ о благоустройстве прилегающих территорий, штрафы грозили немалые, и мода на декоративное садоводство начала внедряться сперва насильно, потом уже и сама по себе, захватывая в оборот даже некоммерческих жителей Маховки. Особенно ратовала за озеленение газонов и клумб Клавдия Иннокентьевна, любительница роз. Она рекламировала конский навоз, и бутылки сами прыгали в телегу.

Тем временем Василий Иванович размышлял над бумагой об оптимальном варианте сборки колеса. Диаметр метра три, ширина два метра, и лопасти метр длиной, чтобы как у пароходов. Шестьсот бутылок поставить вертикально, связать, запаять горлышки, перевернуть, согнуть, соединить. Это середина. Пятьдесят бутылок разрезать вдоль, уложить друг в друга, чтобы вышли желоба, и собрать в плоскость. Это будет лопасть, а лопастей надо сто штук, итого ещё пять тысяч бутылок. Срубай, заглядывая Василию Ивановичу через плечо, тоже начинал морщить лоб, и однажды придумал крепить лопасти тонкой нержавейкой.

— Это, Иваныч, теория струн, полезная вещь, в библиотеке мне давали, да. А самые тонкие называются суперструны, они как леска, но очень надёжные. Этих в Тутове точно не продают. А вот нам бы их надо.

Когда Лёньке пришёл запрет на строительство, водное колесо было уже почти собрано. Оно лежало прекрасное как упавшее на луг облако. Чтобы не смущать тутовчан, Вова прикрыл его брезентом со стороны берега, но со стороны подлетающих Лёньки и Стасика колесо сверкало и отражало небо.

— Привет, массовка! — сказал Лёнька над Вовиной головой.

— Дядя Вася, ку-ку, — добавил Стасик.

Мужики охнули и посмотрели наверх.

— Вот это никогда себе…

— Околеть…

— Здрасьте, граждане отдыхающие. Спокойно. Это мы. Стасик, садимся.

Лёнька, придерживая детский стульчик, опустился вниз и проследил, чтобы племянник отошёл в сторону.

— Мама пусть разрешит кататься, тогда пущу. Пока только со мной.

Стасик было надулся, но увял — он был героем-лётчиком, а лётчики не хнычут.

Срубай, осматривая лётные кресла, тёр шею и вздыхал. Василий Иванович стоял прямо и не верил происходящему:

— И не поверю, пока сам не попробую. Где управление? Что за движок? Очень тихий.

— Да вообще вас не было слышно! — Срубай сел на траву и заглянул под сиденье кресла. — А пропеллер где? Мотор?

— Не знаю я, — Лёнька лёг рядом с Вовой, решив проверить, не вырос ли чудом какой пропеллер. — Они сами летают. Но только красивые.

— Красивые? Это — красивые? Это, извини, чушь собачья, а не красота, — Срубай встал и покрутил в руках Стасин стульчик. — Фигня какая-то.

— В том и дело! И для меня фигня. Стасик, извини. А моё кресло для меня самая красота. Понимаешь?

Они поняли. Не сразу, а после долгой беседы на берегу Уловки. Стасик ходил кругами возле стульчика, а Лёнька рассказывал об идее индивидуальной красоты для каждого, о подъёмной силе, возникающей из-за напряжения чувств, и о внутреннем смерче, который есть в любом предмете, одушевлённом силой духа.

— Значит, говоришь, сделать красиво. Да и на запруду наплевать, если так. Это же новая жизнь получается!

— Да, Вов, я сам умираю третий день.

Василий Иванович предложил немедленно делать новые кресла.

Лёнька уточнил:

— Не обязательно кресла. Я думаю, летать может всё. Любой предмет. Моё-то кожаное, а у Стасика-то из пластмассы. Что угодно полетит наверняка.

Срубай оглянулся по сторонам в поисках подсказки и, заметив на том берегу велосипедиста, решил:

— Тогда я тащу колесо от маза, а тебе, Иваныч, стул прихвачу.

— Я бы взял колесо.

— Тогда привезу два.

— Нет, вот это колесо, водное.

— Оно же здоровенное!

— Зато лёгкое. Заодно проверим, летают ли большие размеры.

— Просвечивать будет в небе как Толиков шар. Кстати, Лёнька, а Толик где? Он что, не в курсе?

— Это… да. Нет то есть. Не в курсе. Как я ему скажу? У него чертежи, а у меня тяп-ляп. У него лежит, а у меня летает, и неизвестно, как. Обидится же.

— Да ладно, всё равно говорить. Лучше уж сразу.

— Давайте вам сделаем и вместе скажем.

— Ну, Лёнька, детсад. Ладно. Завтра начнём, надо подготовиться. Но я всё равно хочу на этом попробовать, — Срубай сел в кресло и напрягся. — Ых. Ых. Клином клин. Лёнька, покажи.

— Садись на коленки тогда.

— Тебе что ли?

— Не Стасику же. Давай.

Срубай, хихикая, уступил место Лёньке и сел сверху. Кресло без усилия поднялось, скользнуло над водой, развернулось и скрылось за смородиной, унося замирающий вопль Вовы.

Василий Иванович проводил кресло взглядом из-под ладони.

— Что, Стасик, пошли и мы. Надо мне подумать.

— Дядя Вася, я вас могу покатать.

— Да полно, сломаешься.

— Я крепкий!

— Ты-то да, конечно. Стул твой не выдержит, вот я об чём.

Стасик попрыгал на стульчике, побил кулаками сиденье:

— Нельзя тогда. Я сам.

— Погоди!

Но какой бы ребёнок послушался на месте Стаса? Стульчик аккуратно поднялся, нырнул в паноптикум, покрутился между быдл и уплыл огородом в верхний дом. Василий Иванович, вспомнив бывшую супругу и семейные скандалы, поспешил вон с берега спрятаться в мастерскую. А мог бы не торопиться, Стасик успел попасть домой за несколько минут до передового отряда грибников.

Грибники не шли, они бежали, опасно размахивая корзинками. Тамара Тимуровна с бабой Зоей отставали, а Нина неслась в полную мощь.

— Ой, Лёнька! Лёнька, Лёнька! — Нина проскочила через конюшню, оттолкнув Толиков шар к забору.

— Нина, да ты что… — успел возразить Толик и замолчал в пустоту: Нина была уже в мастерской. Она пролетела мимо станков в закуток, где мужики продолжали выяснять, как действует кресло.

— Лёнька! Ой, Вова, Василий! Беда. У Ромы дом горит, и всё там горит.

— Да ты что. Сейчас? А сам он где?

— Рома там, хотел добро спасать, да уж поздно. Мы шли себе, и вдруг…

— Так. Берём вёдра. — Лёнька потянул Вову и Василия в мастерскую, ткнул пальцем в красный противопожарный стенд, устройство которого было тщательно продумано Толиком ещё в первый послеармейский год. — Чёрт, где вёдра? И багор надо взять. На телеге у меня бочки с водой. Ты, Вов, беги, мы с Иванычем прискачем мигом. Хватай Рому за патлы и не пускай внутрь, он от рвения сам сгорит, в последний раз смурной был. Давай.

Срубай побежал к воротам, Лёнька вышел к аэростату:

— Анатолий! Пилота выводи.

— Чего? Что случилось?

— Рома горит.

— Я же… не, Пилота не могу.

Лёнька открыл денник и, пока Толик расспрашивал Нину, а Василий Иванович искал вёдра, запряг Пилота и запрыгнул в телегу.

— Залезайте! Некогда. Толь, держи багор. Поехали.

Горел не только вагончик. Дощатая колокольня полыхала над крышами, мальчишки орали от восторга несмотря на окрики родителей. Люди собрались за церковной оградой, крестились, задевая друг друга локтями и охая при особо сильных вспышках огня. Рядом с Романом стоял Срубай с висящей на руке женой.

— Быстро Вова бегает. И эта мигом примчалась, интересно ей. Эх, люди… Давай узнаем, что там, — Лёнька спрыгнул с телеги и пошёл к погорельцу, Василий Иванович отправился следом, а Толик остался при вожжах.

— Ну, как ты? Рома?

— Привет, Лёнька. Как? Как видишь.

— Он-то что, — Вова ещё тяжело дышал после пробежки, — вот с вагончиком хреново.

— Пожарных вызвали?

— Вызвали, как же. Телефоны в Маховке всю неделю не работают, Георгий на мазе погнал в город, ждём.

— Сам-то цел? — Лёнька оглядел Рому. Отец Роман в горелой рясе, джинсах и тапочках выглядел неважно, но отвечал спокойно:

— Я цел. Журналы сгорели, иконы, краски, всё моё… А виновата проводка и больше никто.

— А есть кого обвинять? Кого защищаешь-то?

— Нет никого. Голова с Телом ничего плохого сделать не могли. И отец Христофор не мог. Значит, проводка. По статистике, это основная причина пожаров. После курения в постели, конечно, но я не курю.

— А при чём тут Голова с Телом и городской поп?

Рома не успел ответить из-за рёва машины. Возвратился маз Георгия, с борта соскочили люди в синей форме, встали в толпе.

— Это кто такие?

— Пожарных привёз, — ответил Георгий, спрыгнув на траву. — Техники у них для нас нет, самих хоть подвёз. Ни шлангов, ни воды — безобразие. Морду бы набить их начальству.

— Вода есть у меня! Так, внимание! Граждане пожарники! Здесь на телеге три бочки с водой. Вот вёдра, вот багор, правда, один, — Лёнька потряс красным багром и, видя, что призыв не услышан, пошёл в огонь первым.

— Лёнька, стой! — Рома попытался удержать Лёньку за багор, но Срубай, помня Лёнькины слова, схватил Рому за патлы.

Лёнька слышал крики толпы сзади и треск огня впереди. Треск переходил в гул, в пламени метались книжки, чайная утварь, мебель. Над головой пролетела табуретка с красной гривой, упала и корчилась в траве, пока не почернела и не рассыпалась в пыль.

Лёнька смотрел на суету вещей и думал о красоте. «Огонь красивый, вот и летает. Может, и двигатели работают в машинах потому, что люди знают об огне, спрятанном внутри. Запрягли красоту и ездят на внутреннем сгорании. А внешнее пламя всё же красивей, только живёт мало, фырх — и всё».

Лопнуло окно вагончика, Лёнька поймал выкинутую пожаром доску. «Икона. Больше ничего тут и не спасти. Ладно, зато огонь изнутри посмотрел».

Лёнька вернулся к людям, пройдя сквозь растерянных пожарных. Двое из них держали вёдра с ключевой водой, а из телеги бежал ручеёк — в спешке опрокинули бочку. Колокольня потянулась за Лёнькой и упала головой к воротам, никого не задев. Пламя начало гаснуть, пожарные, победив оцепенение, вылили оба ведра в сторону креста и потребовали увезти бригаду обратно в часть.

— Только распишитесь тут, — попросил бригадир и протянул Роме бумагу с незаполненной формой отчёта. — Вот тут напишите «Претензий не имею» и подпись. Спасибо за понимание, — бригадир улыбнулся, выплюнул жвачку и скрылся в кабине маза.

— Это пожаловаться тебе, батюшка, надо, — возникла из кустов Изувера. В пожарное управление пиши, и в прокуратуру, и ещё на приём в исполком.

— Рома, пошли к нам, — позвала Нина, отодвинув Изуверу. — Пошли, переночуешь. Лёнька, а ты натуральный дурак. Положи палку, и доску сюда давай. О нас не подумал? А если бы газовый баллон взорвался? А если бы…

— Не, в огне я не горю. И в воде, кстати, не должен тонуть. Толик, помоги бочку поставить. Вот так. Айда в телегу, поехали отмываться и чай пить.

Толик продолжал молчать, а Лёнька за недолгие минуты обратного путешествия рассказал Срубаю о красиво горящей табуретке, не дал Василию Ивановичу перевести разговор на летающие кресла, успокоил Нину и предложил Роме поселиться в бывшей конуре Толика, на втором этаже конюшни.

— Пока не придумаем что-то поинтереснее. Но Толик жил, ничего, полгода там протянул. Мы теперь вместе бездомные, моего-то сарая не существует как бы, пустое место. Так что не подерёмся. Но рясу свою сними, мне от неё тошно.

Рома прижимал икону к груди и кивал.

Вечер прошёл в трудах, печалях и бытовых радостях. Рома помылся в бане, Толик выдал погорельцу рубашку, Гусейн — кеды, а Лёнька — зелёные носки и футболку со звездой. Футболку купила баба Зоя Толику в секонд-хенде, не разглядев, что звезда напоминает чёрную дыру на Лёнькиной сарайке. Лёнька впечатлился совпадением, выпросил поносить футболку на день города и потом на радость Толику не вернул. Рома нашел в предбаннике ножницы и зеркало, укоротил бороду и стал похож на художника не меньше, чем утренний Лёнька.

Пока Рома мылся и приходил в себя, Лёнька с мужиками съездили на остывающее пожарище в надежде найти что-нибудь полезное, но только забор и куча бронзовых осколков продолжали иметь ценность. Бронзу погрузили на телегу, а забор оставили торчать, пока Рома не решил, что делать дальше.

Когда стемнело, Лёнька воткнул вилку от гирлянды паноптикума в переноску несмотря на косые Нинины взгляды, и обитатели хаты-хаоса собрались в беседке на мосту вокруг большого алюминиевого чайника. Подошли Срубай с Василием, а Тело с Головой заранее сидели в кустах — вдруг и картошки жареной дадут? Но Нина лишь выдала праздничные чашки и посеребрённые чайные ложечки, а для поднятия Роминого настроения выставила миску пенок с земляничного варенья. Поход в лес был не напрасный. Грибов мало, зато все секретные поляны краснели поздними ягодами, надо лишь было пройти потайными тропами между двух болот в ту часть леса, где мало кто бывает. Тамара Тимуровна с бабой Зоей отбыли в город с полными корзинами, а Нина сварила две трёхлитровые банки варенья, не пожалев сахарного песка, купленного в мае, пока были деньги.

— Смородины уж не ждите, наварю кислой, а земляника должна быть сладкой. Кушайте на здоровье. Пригодился песочек, а покупала так, на запас, на всякий случай.

— Случай. Какой случай?

— Что ты, Рома?

— Всё не случайно, Леонид. Ничего не случайно.

— Ты про пожар? Ну так рассказывай.

— Да что тут. Совпадений много, это знак. Колокол вон треснул, потому что я самонадеялся, не слушал опытного человека. А вчера отец Христофор приезжал, смотрел новую икону, отругал меня, велел соскоблить, а я в угол поставил и решил: не буду.

— Это ещё почему?

— Горд больно.

— Нет, почему соскоблить-то?

— А потому, — он приподнял край банного полотенца, и на скамейке обнаружилась спасённая Лёнькой икона. — я уже всё обдумал. За гордыню мою и погорел. Мало того, что паству инженерным работам учил, от церкви отвлекал, ещё и посмел образ новый запечатлеть. Привиделся мне, приснился, и я без благословения взялся написать. Отец Христофор увидел бесов у меня за спиной, пригрозил: давно в епархии на меня смотрят как на отщепенца, как бы не было чего, сошлют в дикие места, а в Маховку поставят кого посмирнее, не деревня ведь, а город почти. Пригрозил, а я чай пью спокойно, не возражаю. Так он встал и пошёл вон, чай не допил, потом Голову с Телом усовещал за оградой, как раз они забор цветами украшали.

— Так-так. Голова, что тебе поп говорил?

Голова уткнулся в чашку и прикрыл обеими руками карман куртки. Тело заурчал и бросился под стол.

— Не мучай их, Лёнька. Что говорил Христофор, то и говорил, на всё воля божья.

— А загорелось как?

— Так и загорелось.

— Ишь, — Лёнька дотянулся до Тела и вытащил из его кармана зажигалку, — Это что такое?

Голова заплакал.

— Оставь, Леонид, по делам мне.

— Рома! Ты же мог погибнуть! — возмутилась Нина. — Баллон газовый мог рвануть, дверь заклинить. Как так можно? А ну не трогай варенье! — она отняла у Головы миску, — Безобразники. Пускай вот вас.

— Баллоны не меняют два месяца, мой у дороги стоял, потом пропал. Нечему и взрываться.

— Неужто украли. А еду как готовил?

— На плитке электрической, а земля подсохла — на костре, как Лёнька.

— И к нам не приходил. Конечно, гордец. Нет бы по-соседски заглянуть, Нина, мол, налей борщика. Да и баллоны все из города возят, мог бы Георгия попросить.

— Попросил бы — и правда бы сгорел.

Разговор затих. Загудел самолёт, зажёг в наступающих сумерках посадочные огни.

— Летают. Удивительно. Давно их не замечал, — Лёнька придвинул тихому Голове миску с пенками, — кажется, время замедляется. Сколько мы здесь после армии? Пять лет? Шесть скоро. Вон Стасик какой кабан. Стасик! Удрал. А мы будто бежать перестали этой весной. Наверное, проекты делаем, вот и перестали. Как начало получаться, так и день длиннее, и вечер тянется.

— День длинный потому, что событий много. Дай сюда, — Толик взял отнятую зажигалку и закурил. — Стас наверняка за клубникой ушёл. Вот про «начало получаться» подробнее расскажи. Самолёт уронили. Шар не летит. Где подвижки?

— Есть у него подвижки, есть, — вмешался Вова.

— Не рассказывал.

Лёнька покосился на Срубая и вздохнул:

— Так расскажу ещё, и покажу даже.

— Нет, погоди, что за секреты? Выкладывай.

— Да проверить я хотел…

— Проверить! Мои идеи проверяли вместе.

Василий Иванович положил руку Толику на плечо:

— Поверь, Анатолий, тут дело куда серьёзнее самолётов.

— Вы все всё знаете, а мне не говорите? И Парамонов в курсе?

— Нет, Парамонов ещё нет.

— А ты, Рома?

— Что я? Я ничего не знаю.

Нина встала:

— Перестаньте! Что вы как всегда. Скажи им, Рома! Пусть перестанут. Меня не слушают вечно.

— А меня что же слушать? Какой я судья.

— Вот так вы всегда. Мужской клуб, ага. Хорошо, Стасик не ругается с вами. Рисует себе и рисует. Стасик, смотри — ещё самолётики. Стасик! Где Стасик?

Нина заглянула под стол.

— Стас! Толик, где он?

— Да за клубникой сбежал. Или за карандашами.

— Пойду в дом схожу, темно уже.

— Погоди, — Лёнька смотрел на паноптикум. Там, в пустом воздухе, перед светящимися глазами быдл тёмным силуэтом плыл некий предмет. — Что же, Анатолий, зря и ругались. Стасик нас выдал раньше всякого срока. Нина, только не пугайся — вон Стасик к нам летит.

Чтобы успокоить Нину и Толика, пришлось снова греть чайник. До утра в беседке раздавались ахи, вздохи, радостные возгласы. Толик сверху вниз поглядывал на самолёты, Лёнька уговаривал его разобрать аэростат, а шарики отдать Стасику. Василий Иванович и Срубай обсуждали планы полётов. Нина попросила первым делом сделать кресло для неё:

— И побольше! Или сразу летающую бочку. Мне капусту поливать надо, вас-то не допросишься.

Рома смотрел то на икону, то на Лёньку и иногда тайно крестился.

Голова чесал Тело за ухом.

Все понимали, что в жизни хаты-хаоса произошёл переворот, и новый день будет не похож на безумный сегодняшний. Он будет безумным завтрашним.