Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

2. Пятки

Всё казалось Лёньке неправильным после Германии: разбитые дороги, праздные мужики, сварливые женщины, которые не давали мужьям спиться и имели негласную власть пресекать любое начинание. Они видели в семье Силантия угрозу матриархату, поэтому хату-хаос не одобряли. Мужики, правда, захаживали как бы навоза купить или выпросить для хозяйства железяку — на самом деле поболтать о жизни — а потом оправдывались перед жёнами за грех самостоятельности, обзывая хату-хаос помойкой, а её обитателей — чудаками. Чаще всех бывал Вовка Срубай, бульдозерист-шабашник. То ему проводов, то гвоздей, а послушать, как потом жене сказки сочиняет — так он Ломоносовым благодетель.

Нина один раз послушала и с тех пор подозревала, что их жизнь слишком выпадает из жизни Маховки. Лёнька же с Толиком гордились этим выпаденьем.

— Мы флагманы болотной воды, — говорил Толик, двигая пешку.

— Да, пусть подтягиваются, — Лёнька чесал затылок и давил пешку конём.

Только через пять лет после возвращения друзья приземлились в маховскую действительность. Лёнька прилаживал новую ручку к двери мастерской и агитировал:

— И всё же, Анатолий, пора наводить мосты, живём как среди врагов. Вот Гусейн, например, мне обещал показать, где лежат старые движки от яков, если Ленина ему отдам. Правда, всё равно лазит, дырки в заборе делает. Будет зима — точно упрёт Ленина на санках. Не пёрлось ему, пока я в армии был.

— Да наводи что хочешь, — как бы соглашался Толик, глядя в ватман, — но пьяниц нам не надо. Силантия с вилами на них нет.

В первые годы после прихода друзей из армии, до смерти Силантия, население хаты-хаоса имело общее крестьянское хозяйство. Самолёты и тем более виманы официально не обсуждались. Силантий умело управлял семейным нравом как запряжёнными в одни сани Белкой, Пилотом и Стёпкой, только Толика к огороду не принуждал — парень не местный, городской, зарабатывает рисованием.

— Но-но, я вам! — серчал глава семейства, и летающие лодки прятались в листы карандашных чертежей на столе Толиковой каморки, или прорывались песнями из чайной беседки на ломоносовском полмосту: небо наш, небо наш родимый доооом! Даже приблудные Голова с Телом участвовали в общем труде. Голова вёл смирную Белку за повод, приговаривая ей на гуигнгнмском языке: еху, еху; а Тело, уже совсем взрослый растительный парень, висел на бороне. За это они иногда получали долю семейного супа в зимние дни, хотя и не связывали суп с летней работой.

Лёнька после армии продолжил жить на старом месте. Чтобы пройти туда из верхнего родительского дома, можно выбрать три пути, в жизни всё как в сказке. Направо пойдёшь — вокруг деревенского трансформатора обойдёшь. Налево пойдёшь — огород перейдёшь, зимой и летом почти без ущерба для обуви, весной же по колено утонешь в земле. Прямо пойдёшь — мимо лошадей пройдёшь, потому что прямой путь лежит сквозь двухэтажную конюшню. На первом этаже в денниках стоят лошади, по сторонам сквозного прохода — вилы, грабли, сбруи на гвоздях, на втором этаже сено. В любом случае путь упирается в горы ржавеющих железяк, огибает сортир, ведёт в мастерскую и дальше, между станками, в спальную Лёнькину каморку.

Официально это был не жилой дом, а сарай, тот самый, где раньше жили свиньи. Лёнька ничего бы не имел против неофициального бытия, если бы не общий электросчётчик, установленный на кухне верхнего дома. Счётчик накручивал киловатты за свет семи лампочек, работу холодильника, нагрев одного утюга верхнего дома, за весь Лёнькин нижний дом, за станки, за освещение беседки на мосту. В самые морозные дни Лёнька топился электрообогревателем, запаривал лошадиный овёс кипятильником, самодельная печка не справлялась. А когда бывал в неладах с родителями из-за оплаты счетов, то и еду готовил на электроплитке.

После очередной семейной ссоры Лёнька подрубил себе линию напрямую от уличного трансформатора. Иногда электрики приезжали осматривать трансформатор, но Лёнька был хитрее их, прерывал ток левого электричества рубильником, а разобраться в сплетении проводов электрикам было не под силу. За свои антиобщественные действия Лёнька не переживал, даже наоборот, ему было весело чувствоваться романтическим героем и противопоставляться современности. Современность думала о деньгах, огородах, маленькой зарплате; Лёнька только о своих и Толиковых идеях. Много света нужно для их осуществления, так пусть будет в мастерской много электричества.

Толик после армии поселился сперва у Лёньки, вскоре, промёрзнув январской стужей, перебрался на второй этаж конюшни, очистил от сена уголок возле мутного оконца, отгородился досками и пенопластом, кинул провод, поставил армейскую электропечку, стол, стул, смастерил полку, привёз из Сополимера чертежи, десяток книг, повесил на дощатую стену детский рисунок виманы. Через две недели был готов черновик конструкции с обтекаемыми бортами. Когда подготовка к пробному моделированию почти началась, начались и плановые пахотно-огородные работы. Лёнька увяз в ненавистном навозе под приглядом Силантия, Толик поневоле отвлёкся на срочный заказ, только к концу лета оба были готовы продолжить проект.

— В таком-то бардаке? — оглядел Толик мастерскую, усыпанную опилками, кривыми гвоздями и другими остатками ремонта телег и лопат.

Потребовалась уборка, которая закончилась капитальным ремонтом. Сварили печку-буржуйку, чтобы не мёрзнуть зимой, постелили и покрасили пол, поставили вдоль стен стеллажи для инструментов, смонтировали продуманное Толиком освещение: три лампы на потолке и по навесному светильнику над каждым столом.

Снова пришла зима. Толик незаметно перебрался в верхний дом, в комнату Нины, там и остался. Силантий хмурился, иногда делал вид, что Толика не существует, лишь после скромной свадьбы признал его родственником. К лету родился Стасик. Толик рисовал самолёты для журналов, Лёнька занимался по ночам мазами, а днём помогал Силантию с лошадьми. Мастерская не простаивала, хотя использовалась не по идейному назначению. Бумажный проект лежал в каморке над конюшней. Толик изредка поднимался туда, поправлял что-то карандашом, вздыхал, смотрел на стену, где висел рисунок виманы, опять вздыхал и спускался на землю. Так и прошли три года, сырые идеи кипели; жажда полётов, подавляемая огородом, усиливалась. Толик на досуге строил макеты непонятных Лёньке аппаратов, вечера скрашивала игра в шахматы и надежда, что однажды всё изменится.

И всё изменилось, но изменённая жизнь выправилась не сразу. С тех пор, как умер дед Силантий, единовластие в семье было потеряно, началось странное время. Нет, не пьянство и не делёж имущества смутили Ломоносовых, а обретённая свобода действий. Все привыкли к отцовскому авторитету, к противостоянию, к своим тайным мыслям о гараже взамен конюшни и о превращении примыкающей к реке части огорода в тестовый аэродром. Когда стало некому запрещать, стало некому и противостоять. Проекты легли на полку, Лёнька через силу кормил осиротевших лошадей, Диментус тайно продал корову, купил компьютер, безвылазно засел мочить монстров, Толик зачастил к родителям в Сополимер. Все были недовольны друг другом, ходили по двору и огороду разными путями, старались по возможности не встречаться. Бывали и показательные скандалы, не хуже тех, что иногда вычитывала в газетах скучающая по новостям Нина:

— Вы с Лёнькой только чай на мосту дуете! — возмущалась она. — Нет бы и меня позвали. Я весь день у плиты, живу в деревне, а как в тюрьме! И даже ремонт сделать некому!

Не объяснишь ей, что у мужчин бывают свои интересы, свободно обсуждать которые можно только без женщин. Придумали же англичане мужские клубы. Толик специально пересказывал Нине статью из журнала «Англия» про традиции английских клубов моряков, адвокатов и циркачей. Нина не понимала, лишь сердилась:

— Сегодня в нашем цирке человек-женщина! Детей рожает, бельё стирает, еду готовит, посуду моет, лошадей кормит, пока не летает, но, того гляди, запустят!

После одной ссоры Толик ушёл жить в Лёнькин сарай навсегда, только навещал сына, играющего в песочнице возле верхнего дома, и иногда носил деньги. Шёл пятый послеармейский год, была золотая осень, улетающие на юг птицы и уединённое общение двух друзей снова пробудили умерший было проект. Они часто ходили на мост. Толик курил, Лёнька болтал о полётах, и оба смотрели сверху на болотные скульптуры. Толик с самого начала называл Лёнькину коллекцию паноптикумом, Лёнька сперва злился, даже привесил на забор табличку «Пантеон», а потом махнул рукой — паноптикум так паноптикум, лишь бы дело делалось. Большую часть времени они проводили в мастерской, забыв о лошадях и ремонтах, и обсуждали чертежи конструкции, условно названной летающей лодкой, а никакой не виманой. Слишком уж звучит вимана иностранно, да и способ полёта пока не решён, одни туманные идеи и обтекаемые борта, ясности нет.

Навсегда закончилось через пару недель. Нина выманила обоих особо сытным запахом, вернула Толика в семью, Лёньку в навоз.

— Вот она, женская хитрость, — вздыхал Лёнька в ухо Чайки. Лошадь Чайка, хоть сама была женщина, молча его понимала. Покойный Силантий говорил, что раньше, до полёта на смерче, она работала в цирке, может быть, и английском.

Переждав год разброда, тихая Зоя, утратившая мужа и привычный домострой, ушла в начале зимы из назревающего семейного краха к подруге по лесным походам Тамаре Тимуровне, которой было скучно доживать одной в двухкомнатной квартире после полувека работы в самой шумной школе Алма-Аты, не с кем даже обсудить текущий сериал. Зоя, не имевшая раньше времени на сериалы, быстро подсела на них и стала завзятой сериальщицей, а летом они с Тамарой планировали продолжить занятия грибным собирательством вместо работы на огороде. Дети Силантия и Зои, которых не учили командовать собой, вмиг стали старшим поколением Ломоносовых. Лёнька попытался было дорваться до руля, но был осмеян Диментусом и Толиком: иди, мол, конюшню сперва вычисти, антишный герой. Семья потеряла общий знаменатель, который объединяет членов в единство.

И тогда пробудилась мудрость Холмогор. Нина приняла на себя обязанность варки ежедневного семейного супа. Нажористая уха, окрошка, серые жирные щи зазвучали ложками, задали ритм жизни, а вместе с ритмом — удивительное дело — и смысл. К лету Толик привёз в хату-хаос дедово кресло, поставил у окна, перевесил рисунок виманы из конюшенной каморки в свою комнату, будто соединил два мира, сополимерное мечтательное детство и бытовую зрелость. Диментию надоело бессмысленное геймерство, он неожиданно поступил в художественное училище, увлёкся моделированием компьютерных монстров и написал резюме в известную компанию Монстролайф. После выгодной продажи конского навоза в огороды, которые выросли на месте некогда престижного заречного района, Лёнька смирился с лошадьми. Они производят удобрение, в любое время готовы к работе во всю лошадиную силу, главное не лениться косить по утрам бесплатную траву. Весь остальной день можно творить в мастерской, продажа навоза и пахота участков даёт достаточный минимум денег для поддержания скромной Лёнькиной жизни. И потом, вспоминал Лёнька отцовы слова, лошади тёплые и в них есть душа. Семья собиралась вместе на кухне верхнего дома, когда крышка подпрыгивала на большой кастрюле и вкусный запах перебивал стойкий дух конюшни и сена. Варка семейного супа похожа на поднятие флага страны: раз пар летит в воздух и щекотит носы даже в худшие дни, то жизнь продолжается несмотря на все трудности и размолвки. Есть вещи временные, и есть вещи вечные как ежедневный обед.

Когда быт хаты-хаоса успокоился и наладился, Лёнька начал подгонять мечту. Многие вопросы потребовали разрешения: строим классический фанерный биплан или виману? Выпрашиваем на аэродроме старые движки от Як-55 или продолжаем опыты с маховиками? Строим взлётную полосу или думаем о вертикальном взлёте? Мечта увязла в конкретике, куда раньше её не пускал авторитет Силантия. Толик ушёл в депрессию, Лёнька вымещал злость на картофельных бороздах. Наступила шестая неприкаянная осень. Лишь упрямство не давало Лёньке переоборудовать мастерскую в место починки телег, саней и кос. За отсутствием настоящей работы он красил полочки, перекладывал инструменты, заменял электропроводку и дверные ручки. Толик тоже иногда спускался к чертёжной доске, бурчал что-то под нос и портил карандашом чистоту ватманов.

В один из сентябрьских дней, когда друзья столкнулись в мастерской и им, чтобы не молчать, пришлось ещё раз обсудить состояние дел, планы на ближайшее будущее и отношение жителей Маховки к хате-хаосу, Лёнька и решил найти единомышленников.

— Вот, например, Роман. Может, ему любопытно будет? Со мной чертежи не обсудишь. Парамонов городской, редко заезжает. Роман, вроде, с руками и с головой, с Парамоновым наравне говорит. Сходить, что ли.

— Иди, Лёнька, иди, только запомни — не вимана, а летающая лодка. Хватит романтики. И привет Роме передавай.

На следующий день Лёнька до обеда перекидывал навоз, потом умылся, переоделся и ушёл к отцу Роману в строительный вагончик возле одноимённой церквушки. Пусть церковь называлась громким словом Вознесенская, не слишком воцерковлённые жители Маховки звали её романской. Роман, появившийся в Тутове незадолго до приезда Лёньки из армии, сам возродил дряхлую церквушку, сам надел чёрную рясу. Официальная церковь подтвердила его статус позже, чтобы не терять пусть и немногочисленный, но приход. В пастве ходили слухи, что отщепенец этот Роман, что не соблюдает он пост и слишком добр к грешникам, девчонок пускает в храм в джинсах и без платка на голове. Осуждали батюшку и всё равно любили. Он и денег одолжит, и поговорит душевно, успокоит.

Чаще всего по вечерам Роман сидел в невысокой колокольне из труб и досок, подаренных непроизносимым вслух благодетелем. Что-то подвязывал, где-то подкручивал, строгал деревяшки и крепил арматуру. Обещал дать звон на пасху ещё три года назад, но робкий удар по металлу раздавался только когда грузовые самолёты, убивая тишину, гоняли на недалёком аэродроме движки, потом колокол смолкал. Роман вибрировал под летящими звуками, изучал их новое сочетание и начинал опять подпиливать балки, укорачивать верёвки, стачивать наждаком колокольный язык. А ещё иконы, бывало, рисовал. Вроде правильные иконы, золото на нимбах, санкирь, пробела, оживки — всё как полагается. Но лики у святых выходили уж очень выразительными, так упорно изучали людей, что хоть ладонями лицо прикрывай и беги в тайных грехах каяться. Еретик, одним словом. А ещё Лёньке нравилось, что Роман упорен в поисках идеального звона. Мучается — стало быть, он товарищ по творческому тугомыслию, а товарищ, даже и поп, всегда подставит плечо.

— Чаю, Ромыч, чаю! — поздоровался Лёнька, входя в вагончик, — весь день в навозе проторчал.

— Стой, Лёнька, золото улетит, — отец Роман убрал золотарную подушку в шкаф, прикрыл бородатый лик иконы чистым полотенцем.

Чай с яблочным вареньем и разговоры за жизнь были привычны обоим. Частенько Лёнька посещал Романа, спугивая иной раз из-за стола полузнакомых местных мужиков с «Наукой и жизнью» в руках. Здесь, за чаем, он познакомился с инженером Парамоновым, старым приятелем Романа, потом познакомил и Толика. Толик заходил редко. Роман не слишком уважал логическое мышление, и Толик нервничал, терял ориентиры. Парамонов был спокойнее, но тоже не выдерживал Романовых ехидств. Они говорили о современной науке, о религии, ругались, пару раз Толик выбегал вон, хлопнув дверью, и курил за воротами, пока ему не становилось одиноко, тогда возвращался. Роман смеялся и говорил, подливая Толику кипяток:

— Горяч ты, Анатолий, хоть вместо печи тебя ставь. Да и ты, Парамонов, хорош.

Согрелся чайник, поплыл по комнате запах кипрея, сушёного по рецепту «Науки и жизни». Других журналов и газет, даже церковных, Роман не признавал, зато «Наука и жизнь» копилась многими годами сперва в старой мирской квартире, затем под скамьёй в храме. Иногда страдающий смыслом жизни прихожанин возвращался из церкви воодушевлённый не запахом ладана и свечным воском, а номером журнала, кое-как втиснутым в карман, и потом Маховка удивлялась на воздвигнутую посередине чьего-то огорода деревянную пирамиду или на баню, сложенную из самодельных глиняных кирпичей.

Лёнька пил чай и говорил:

— Смотри, Ромыч, вот у нас мастерская, идеи, время свободное, желание работать. А не работается. Я крашу полки в мастерской, дело стоит. И инструменты есть, и знания, Толик учился в авиационном, накрайняк — Парамонов поможет. А мы вроде подлетели и зависли. И висим. У тебя бывает такое?

У Романа именно такое и было. Виднеется цель вдалеке, а не приближается. Да что Роман, вся Маховка будто потеряла чувствительность пяток, не слышит ногами ни земли, ни асфальта. С тех пор, как прошёл смерч, люди стали жить на обочине. Перспективный район с потерей моста не стал селом — народ ездил работать в центр через реку на автобусе — но и городом уже не был. У каждого дома вырос огород, половину дохода жители Маховки получали на рынке от продажи зелени, овощей и ягод. Вроде бы, пиджак и галстук, так нет, к вечеру снова трико и кеды.

— Зависли, зависли, — Роман чесал бороду. — А чтобы полететь, от земли оттолкнуться надо. Ты знаком с нашими?

— С вашими?

Лёнька потом рассказывал Толику, что сразу почувствовал важность момента. Отец же Роман утверждал, что пришлось уговаривать — мужики-де свои, думающие.

— Да вы масоны какие-нибудь, — сопротивлялся Лёнька.

— Сам масон. Ты кроме навоза и лошадей мало что видишь, а народ кругом думает о том, как жить дальше, и чтобы не притыкой городу, а отдельно и с достоинством. Ко мне приходят за советом, ну и говорю я, что молиться — это хорошо, а ещё работать надо. Показываю хитрости из журнала, собираемся, думаем. Планов много, и не самолёты твои дурацкие, а электричество, и улучшение жизни, и вразумление людей.

Лёнька поморщился на поповское слово и задумался о самолётах. Дурацкие?

— Ты же вроде как батюшка, тебя начальство не ест?

— Да не знает оно, — просто ответил Роман. — В общем, подожди. Я позвоню, сейчас придут.

Пока Лёнька оглядывался — сроду не видел в вагончике телефона — Роман накинул куртку и вышел во двор. Лёнька поспешил за ним и остался на крыльце, а батюшка полез на колокольню, крикнув в сторону вагончика:

— Жди, жди, не убегай.

Лёнька сел на бревно и вдохнул запах увядающей травы. Начинался прозрачный вечер бабьего лета. Во дворе топорщились бумажные мешки с окаменевшим цементом, монументально лежали увитые мышиным горошком бетонные плиты, какие и сам Лёнька часто использовал в строительных работах. Рыжие листья из близкого леса переползали через брёвна и замирали в траве. В колокольне скрипели доски.

Лёнька проследил скольжение красного листа. Тот опустился на ботинок, вспорхнул, перекувырнулся и прыгнул на крыльцо. «Как рыбки или птички, — подумал Лёнька, — а Романов вагончик как подводная лодка, или… летающая лодка».

Колокольня перестала скрипеть, послышалось сопение, хрип и после секундной тишины — одиночный удар колокола. Потом снова сопение, скрип — ниже, ниже — и Роман, перешагивая через брёвна, вернулся к вагончику.

— Сейчас придут. Надо большой чайник согреть.

— Да ты никак колокол доделал?

— Нет, пробую только, — он прошёл в вагончик, пропуская Лёньку — Новый хочу лить, вот что. Погоди. Будет ещё звук. Пока для себя пользую, кому надо — слышит.

— А нам, значит, не надо, — Лёнька вернулся к остывшему чаю, — мы думаем — звякнуло что-то — наверное, Гусейн медяшку волочёт.

— Он для себя, что ли, волочёт? Не суди ближнего своего! — включил Роман второй режим, то есть начал вещать по-церковному. В такие моменты Лёнька пинал Толика под столом и показывал два пальца. Когда Толика рядом не было, два пальца он показывал никому, не вынимая их из кармана.

— А не для себя что ли?

— Сейчас поймёшь. Давай-ка, я переоденусь, чтоб на равных. Где мой свитер-то?

Когда Роман возвращался к обычной человеческой речи, следовало показать один палец — первый режим. Пока Лёнька вспоминал о последнем — третьем — режиме, в дверь постучали, поэтому он встретил гостя дурацкой улыбкой. Гостем оказался Гусейн.

— А, Гусейн, привет, чертежи принёс? — Рома натягивал через голову старинный, с оленями и снежинками, свитер, и говорил глухо. Это был несомненный режим номер три, фаза технического бунтарства. В этом режиме Рома вёл беседы о ветряках, запрудах на Уловке, автономных источниках энергии, а иногда завирался до перпетуум мобиле. — Проходи, проходи, я чаю поставлю. Срубай и так хотел вечером заскочить, а Василий Иванович всегда приходит на колокол, с Василием нам повезло.

Гусейн молча сел в угол. При виде Лёнькиной ухмылки он сделался сдержан, а не хихикал, как обычно в разговоре с обитателями хаты-хаоса.

— Привет, привет, Гусейн, — Лёнька с ехидным удовольствием пожал холодную ладонь, вспоминая, как вчера заколачивал дыру в заборе паноптикума и срезал с Ленина чьи-то верёвки, — не удалась вылазка? Ленин привет тебе передаёт.

— Да мне… Бронза нужна, Леонид Силантьич! Тогда Роман трубы даст.

— Я не понял, — Роман поставил на стол ещё три кружки, — при чём тут Ленин?

— На колокол, на колокольню ставить. Лить в землю, яму зачем же копали?

— Ну да, колокол лить, а Ленин при чём?

— Бронза! — Гусейн достал из кармана тряпку, развернул. Там оказались жёлтые металлические опилки.

«Ах ты гад, — подумал Лёнька. — Подпилил».

— Так ты что, Гусейн, воровать? Для церкви-то?

— Поменять! Место знаю, где дыра в заборы, где аэродром, — Гусейн от волнения стал косноязычен и помогал себе руками, рисуя в воздухе забор и дыру. — Там можно движки взять, Михалыч друг есть. Движки на бронзы, бронзы на трубы, трубы — на ветряк, ставить надо.

К приходу Вовы Срубая Лёнька успел подарить Ленина отцу Роману, а трубы, припасённые под новый забор — Гусейну. Он начал понимать, что такое чувство локтя.

Срубай пришёл не один. Не закрыв дверь, он оглядел присутствующих, и, увидев Лёньку, заморгал беспомощно длинными ресницами:

— Леонид? Тебе ж далеко бежать досюда. Или ты верхом?

— А я тут живу, в подполе. Огурцы солёные ем. Ням-ням. Чаю хочешь?

— Да ну ты прям… Сейчас хвост за мной будет. Две кружки ещё ставь, только холодненьким разведи.

Хвостом Срубая оказался Голова, а у Головы был свой вечный хвост — друг его Тело.

«Интересно, а про что они дружат? — подумал Лёнька, — мы вот с Толиком… а мы про что? Только про самолёты что ли? Не. Не только».

Когда Голова с Телом протиснулись к столу, пришёл Василий Иванович. Лёнька знал его как педанта и аккуратиста. Василий Иванович сам вёл хозяйство, держал огород и коз. Каждую весну и осень звал Лёньку вспахать землю, время назначал не как все — с утра или после обеда — а называл точные часы, сердился, если Лёнька опаздывал, и за упавший во время работы навоз обязательно доплачивал.

Все расселись, кому не хватило табуреток — на пластиковые коробки из-под овощей.

— Хороши кабачки, — Роман потрепал Голову и Тело по голове и голове. — Так, ребят, сегодня мы выслушаем Леонида. Все его, надеюсь, знают.

Гусейн потёр нос, а Вова неопределенно хмыкнул и покраснел. На той неделе он выпросил у Лёньки бетонную плиту, уволок её трактором, а оставленный на дороге след так и не заровнял.

За всех ответил Василий Иванович:

— Знаем, знаем. Наш человек, только неорганизованный. Но Вова перед ним виноватый нынче, да и перед всей Маховкой. Дорогу надо поправить.

— Я поправлю, Василий, завтра поправлю, когда трактор запущу — ремонтировал всё.

— Это дело второе, — Роман открыл новую банку яблочного варенья, — угощайтесь. Земляки мы или нет? Разберёмся. А ты, Лёнька, рассказывай.

— А что рассказывать?

— Всё и рассказывай.

И Лёнька рассказал. Сперва про Толика и армию, затем перескочил на Силантия, навоз и ломоносовскую родословную.

— Ну так вот. Хотим построить летающую лодку. Чтобы каждый человек мог такую дома держать в гараже. И сделать чтобы мог сам, и починить, — народный характер лодке Лёнька придумал, глядя в серьёзные лица земляков. Как там говорил Ромыч? Народ решает, как жить дальше, планов много, самолёты никого не интересуют. А вдруг всё же заинтересуют? Вдохновившись, Лёнька потряс кулаком и продолжил:

— Да, каждый человек чтобы мог летать. По делам, по хозяйству. На аэродроме такие дуры стоят, всю Маховку вывезти могут за один раз. А толку для нас? Что есть те самолёты, что нет. А летать все хотят. Вот.

— Я не хочу! — Василий Иванович по-птичьи набок склонил голову и разглядывал пуговицы на Лёнькиной рубашке, — Недодумал ты. Сформулируй точнее. Что нужно людям? Нам? Аэродромы строить? Носиться над крышами? Руки-ноги ломать?

— Мне бы лучше вертолёт, — вступил Роман, — колокола поднимать.

— А мне чтобы поменьше жрал!

— Я высоты боюсь.

— А зачем нам высота? Пониже, пониже. Надо, чтобы незаметно летела.

— И за провода чтобы не цепляла, и деревья обходила.

— И не пугала коз.

Они примеряли летающую лодку на себя. Детские мечты были схвачены за крылья и опущены на землю людьми, на которых Лёнька раньше не обращал внимания. Мужики и мужики, когда помогут, когда обманут, когда помощи попросят. А тут рассуждают умно, с пониманием и практическим интересом. Лёнька почувствовал, что и сам он вслед за мечтами опускается наконец-то на землю, даже пятки зачесались — так захотелось вдарить по ней, оттолкнуться с силой и уйти вверх. Похоже, летающая лодка начала обретать форму.

Когда обсуждение затухло, Роман подвёл итог: если Маховке нужно лётное средство, то тихоходное, грузоподъёмное, безопасное, незаметное, бесшумное, с вертикальным взлётом и маневренностью на низких высотах.

— Включая метр от земли! И чтобы винты сено не разгоняли.

— Да, от такой машины никто бы не отказался.

От Романа Лёнька возвращался поздно, по темноте. Постоял с мужиками у церковных ворот; пока Вова с Гусейном курили, рассмотрел, как артистично оплетена ограда — проволокой, очень похожей на ту, что пропала месяц назад, а ведь за неё было семь бутылок водки уплачено.

— Любуешься? — Василий Иванович заправил торчащий конец проволоки. — Это Тело с Головой делали. Голова говорит, ты его приучил красоту наводить. Да, Голова?

Голова вжал голову в плечи и молчал.

— Красиво, — сказал Лёнька, чтобы прервать неуютную тишину. — А у меня они быдл делали, всё болото теперь в быдлах. Это мой паноптикум, так, для забавы. А проволоки на такую красоту мне совсем не жалко, — кивнул он Голове, тот выпрямился, ткнул кулаком в живот Телу, оба заулыбались.

— Это ты проволоки дал? — спросил Гусейн.

— Я. Не дал — сами взяли. Самостоятельные они у нас.

Гусейн захихикал, а Вовка Срубай сказал Лёньке в самое ухо:

— Молодец ты. Завтра приеду, всё будет как было — ровненько! А жене не верь, врёт она. Нине так и скажи. Она тоже у тебя молодца.

Лёнька вежливо кивал землякам, ему приятно было чувствовать себя одним из маховчан. Они проводили Голову и Тело до освещённой фонарями дороги. На обратном пути Лёнька представлял, что расскажет Толику о сегодняшнем обсуждении летающей лодки, о запруде на Уловке, которую планируют Василий Иванович с Вовой Срубаем, и о Гусейне, собирающем ветряк назло Василию и Вове. Кто первым придумает, как получать для Маховки бесплатное электричество — тот и победит, и победит вся Маховка, включая проигравшего. Можно будет жить автономно и не зависеть уже от городской электростанции.

И, даже если Толик будет смеяться, Лёнька расскажет о проекте вечного двигателя на колокольных вибрациях, который продумывает Роман при включённом третьем режиме.

Над Маховкой висела круглая луна с выражением вселенского перпетуум мобиле. Медленно крутились звёзды, цепляя небосвод невидимыми шестерёнками.

— Да не может это быть! — продолжал возмущаться вечным двигателем не интересовавшийся луной Вова Срубай. — Ну, пока, Леонид. До завтра.

— Может, не может… Посмотрим, — ответил Лёнька удаляющимся Вовиным шагам. Он начинал верить, что возможно всё.