Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

3. Самолёт

Лёнька предпочитал, чтобы его не трогали, не тормошили вопросами о деньгах. Сам не дурак, придумал недавно оригинальный и прибыльный способ их добычи. Способ был чем-то схож с вечным двигателем на колокольном звоне, про который говорил Роман, с одной разницей — Лёнькино изобретение работало.

Эта мысль думалась сама по себе, пока телега, запряжённая Стёпкой, ехала через осенний лес за навозом.

Нет счастья без навоза, говаривал дед Силантий. Вся жизнь из него. И овощи, и сорняки, и буйные заросли малины вдоль общего забора с соседкой Верой, Верой-Изуверой, как звал её Диментий. Навоз нужен всем, растениям — в натуральном виде, а остальным — в опосредованном, через земные плоды. Конский навоз ценится намного выше коровьего, об этом Лёньке не так давно поведала знакомая, жившая у Нового Центрального моста. Несмотря на возраст и расстояние, она приходила по вечерам к хате-хаосу собирать навоз, потерянный Лёнькиными лошадьми, а один раз воспользовалась открытыми воротами и заглянула в конюшню. Лёнька спросил её имя и позволил посещать навозную яму в любое время — Клавдия Иннокентьевна выращивала на садовом участке цветы, а таких людей Ломоносовы ценили. За это она принесла Лёньке кусты белых и алых роз и рассказала о прочитанном:

— Все специалисты, а я много книг прочитала, пишут, что конское удобрение самое полезное. И для цветов, и для огорода. Я сама на ферме «Муму» работаю, слышали поди, а коровьего не беру.

Ферма «Муму» располагалась в пяти километрах от Маховки в сторону бывшей московской трассы. Уборка и вывоз стоили дороже, чем сам продукт. На это пожаловался Лёньке начальник фермы — человек в меховой шапке, который как-то летом нюхал Лёнькины розы сквозь щель в заборе. Была жара, и шапка казалась не к месту, но начальник фермы был так наглядно расстроен, что шапку не снимал, хотя этикетка сползала на лоб и пакет с надписью «Кооператив „Тутовский скорняк“» хрустел в руке.

— Сейчас у магазина народ зазывал — смеются. Объявления расклеил о бесплатной раздаче — не помогают. Никто не едет через лес, чтобы потом лопатой грести. Да и не проедешь к нам. «Беларусь» такую колею пробил — любая машина застрянет, особенно весной и осенью, когда грязища. Тракторист бочку берёт для молокозавода, и сразу обратно едет, ещё на вонь ругается, — начальник фермы вздохнул, прижал нос к белой розе, потом спохватился и, сняв, наконец, шапку, представился Иваном Николаевичем. Лёнька почесал голову и позвал его пить чай в верхний дом.

С тех пор Лёнька начал иногда посещать «Муму». За чистку авгиевых коровников брал навоз, который сваливал затем под ноги своим лошадям и перемешивал с соломенной подстилкой для правильной консистенции. Хорошо стало всем: коровам, Ивану Николаевичу, Лёньке, и людям, покупающим у Лёньки поддельный конский навоз. На качество не жаловался никто, на количество тем более. Вот он, вечный двигатель — деньги из ничего, нет ни вложений, ни потерь. Свой тяжкий труд Лёнька, как до того Силантий с Зоей, не замечал и никак не учитывал.

Вот и сегодня Лёнька поехал на ферму. Под копытами Стёпки шуршали листья, телега заваливалась в стороны, сползала с колеи, оставленной трактором. Лёнька смотрел, как над головой проплывают ветки, и думал не о навозе и предстоящей работе в коровнике, а о вчерашней поездке на аэродром, о самолётном движке, о красоте жёлтых листьев, запахе осени и снова об аэродроме. Мысли путались, голова тяжелела, только крутые кочки не давали окончательно заснуть.

Когда Лёнька рассказал Толику о посиделках с маховскими мужиками, то сперва пришлось выслушать Толиковы инженерные нападки на постройку ветряка, сооружение запруды и особенно на создание колокольного двигателя. Лёнька, ждавший такой реакции, приготовил убойный аргумент в пользу земляков:

— Зато мы договорились с Гусейном, что съездим за движком. Авиационным. Завтра вечером. Ты с нами?

На аэродром пришлось тащиться на телеге. Георгий был не против помочь мазом, но Гусейн сказал, что на машине не подъедешь, только лошадь или ноги. И правда, шоссе упиралось в ангар, а до дыры в заборе ещё ехать не один километр мокрым полем с редкими кустиками. Гусейн сидел сзади, держал корзину на случай, если спросят, куда едут. «В леса, — ответил бы Гусейн, задумчиво глядя за горизонт, — грибы собирать».

Толик елозил в кресле второго пилота, то есть справа от Лёньки, и держал Стасика. Нина отказалась сидеть со Стасиком, пока муж и отец занимается ерундой.

— Ваши игрушечки как раз для четырёхлетних. Дождя сегодня нет, покатайте ребёнка на лошадке.

Толик смотрел в лужи и держал Стасика за воротник.

— Надо бы рессоры тебе, Лёнька, поменять.

— Я пневмобаллоны поставлю как у лиазов. Будет не телега, а ковёр-самолёт.

— Ковёр-самолёт? — вздохнул Гусейн и снова задремал в сене.

— И получится как с этими сиденьями? — Толик пнул железо, — Тоже мне пилотские кресла, того гляди свалишься. Хаос, Лёнька, поглотит тебя.

Кресла и правда были самолётные, от Ан-2. Во всяком случае, так утверждал их бывший хозяин, с которым Лёнька познакомился на тутовской барахолке. Четыре ведра первоклассного навоза в обмен на два кресла. Мужик, похожий на цыгана, сразу согласился — видимо, взыграла кровь — и Лёнька стал обладателем архаичных скелетов с внезапно откидывающимися спинками.

— Зато они тысячи километров пролетели! Поправь тюфяк-то — съехал. Привык ты, Толик, к инструкциям к эксплуатациям. Смекалку прояви.

— Ах, ты так? — Толик обиженно всхлипнул и взлетел, не отпуская из рук Стасика.

— Куда полетел, куда? Здесь не летать! Летать нельзя! — закричал сзади Гусейн, — здесь самолёты летают!

Навстречу Толику планировал Ан-2. Стёпка фыркнул и замер, глядя в небо. Толик одной рукой остановил самолёт прямо над Лёнькиной головой, по плечо засунул руку в зелёный фюзеляж и выдернул движок. Стасик, уцепившись за папу, пнул ногой по крылу, и Ан-2 ушёл в штопор за горизонт. «А вот тут ошибка, — подумал Лёнька. Ан-2 в штопор не уронить. Разве вот так, с одним крылом…». Второе крыло выпало из рук Стасика и шлёпнулось на телегу.

— Ой! — Лёнька подпрыгнул на сиденье.

— Ты что, гужевой, заснул?

Телега стояла посреди леса на разбитой дороге, Стёпка обнюхивал морду синего трактора, застрявшего в колее. «А. Это я еду за навозом», — напомнил себе Лёнька.

— Объезжай, если сможешь, я тут надолго, — тракторист подсовывал ветки под заднее колесо.

— А что случилось? Может, помочь?

— Лошадью трактор тянуть? Извини, развлекаться некогда.

— Не тянуть, а позвать, позвонить — я на «Муму» как раз еду.

— Знаешь что, Лёша. Тебя ведь Лёша зовут? Вот там, — тракторист махнул рукой в заросшую тонкими берёзками просеку, — свалка. Там алюминий должен валяться с аэродрома, а может, и доски какие. Если съездим, солью тебе молока бидон. Только бидон с возвратом, а вот со свалки ты поживишься. Цветмет, мыть твою муть.

Окончательно проснулся Лёнька на свалке. Правда, сперва он решил, что снова спит — настолько неожиданны были упавшие с неба чудеса. А если не с неба, то откуда взялись два остова от спортивных яков? Перкаль облез, под лохмотьями проглядывали лонжероны и нервюры — их-то и не хватало летающей лодке.

— Лёша! Тащи вон ту фиговину, её одной хватит, — к счастью, тракториста крылья не интересовали.

Через полчаса фиговину запихали под колесо трактора. Трактор взвыл, испугав Стёпку, вылез из трясины и встал в колею.

— Дожди, чтоб их, — тракторист был немногословен, но общителен. — Околеть, какая дорога. Скажи Николаичу — пусть досок накидает, а то не поеду. Не поеду, и всё. Молоко берёшь?

Лёнька отказался от бидона, наполнил молоком трёхлитровую банку, кстати завалявшуюся в телеге, проводил трактор взглядом и рванул к лонжеронам. Домой он вернулся через четыре часа и без навоза. Из-под брезента, накрывающего телегу, торчали смятые концы дюралюминиевых профилей.

Позже в мастерской был разбор полётов. Толик возмущался:

— Леонид! Какой идиот вырывает нервюры монтажкой? Ты что, родился вчера? Думаешь, самолёты тяп-ляп делают?

— Так разве мы самолёт. Лодку же хотели, а у неё крыло одно и круговое, — Лёнька ткнул в чертёж.

— Ооомнрлп, — озвучил Толик сложную эмоцию, — с кем я связался? Это — бумажное конструирование, мечта, детство! У нас есть возможность сделать нормальный аппарат. Логику включи. Ло-ги-ку.

— А кто виману на стену повесил? Ну, самолёт так самолёт. Я-то о лодке думал. И о трактористе — ему до свалки полчаса, пожалеет ещё, что про алюминий рассказал, вернётся. Пришлось монтажкой, ключей твоих фирменных в телегах не возим, — Лёнька кивнул на стену, где сверкали инструменты в дермантиновой портупее. Толик однажды купил этот набор и не дал им пользоваться, сказал — на будущее, для летающей лодки.

— Да и вообще там на заклёпках всё. По уму-то спиливать надо, но долго и было нечем. А профиля выпрямлю, Голова с Телом придут, втроём и сделаем.

Толик всхлипнул как в недавнем Лёнькином сне:

— Инихль… Ладно. Попробуем крылья покороче. Я сейчас к Парамонову, а ты жди своих этих. Так. Плоскостя, три миллиметра фанеру, найти перкаль… элероны, рули… — Толик ушёл в себя и, ушедши, покинул мастерскую.

В инженерной деятельности Лёнька не разбирался несмотря на профтехучилище и армию, в летательных аппаратах понимал только их красоту и умение передвигаться так или эдак. Больше всего ему нравились Су-27, похожие на коршунов. Какие у них лапы, а воздухозаборники, а двухкилевые оперения… Лёнька иногда ездил в Москву за вдохновением, посещал одно из трёх мест — Пушкинский музей, Коломенский парк или Монино.

В Пушкинском музее он сразу оказывался у импрессионистов, недолго стоял перед девушками Ренуара и шёл дальше, к постимпрессионистам. Однажды в их зале он застал картину таможенника Руссо. В пустом небе над осенним парком летели воздушный шар, самолёт-этажерка и весёлый оранжевый аппарат, а внизу, на реке, качался катерок. Видимо, картина была приезжая, вскоре её сняли. Лёнька надеялся, что оранжевый появится снова, и можно будет его внимательно рассмотреть, а пока ходил в гости к другой картине таможенника, «Тигр, напавший на быка».

В Коломенском Лёнька наблюдал, как с высокого берега Москвы-реки взлетала реактивная церковь Вознесения. Вот она стоит, но, кажется, сейчас рванёт. А когда над рекой дул ветер, мерещился смерч — такое же гудение начиналось в голове и такое же головокружение.

В Монино Лёнька сразу шёл к Су-27, садился рядом, доставал из кармана заветный бутерброд. Су тянул острый клюв и клевал с руки, как толстый петух Василия Ивановича. Но в чертежах Лёнька видел одни линии и цифры, которых не понимал, поэтому конструирование было полностью на Толике. Лёнька мог лишь высказываться, хорош ли, по его мнению, аппарат, или нет.

— Я считаю, это некрасиво, — так оценил он о кургузый самолёт с короткими крыльями, общий вид которого прояснился через две недели Толиковой работы. От Пармонова Толик притащил сумку книг. Полгода обучения в авиационном институте не хватило для творческого свободомыслия и, хотя Лёнька ни разу не усомнился вслух, теперь он морщил нос:

— Вот тут вроде бы удлинить, а тут убавить… или никак? Полетит ли?

— Парамонов — между прочим, инженер — говорит, что расчёты правильные. Я потом вот тут добавил и укоротил вот здесь — Толик показал на крыло, — но кто виноват? Длины профилей не хватает. Ты уж давай руками действуй, а головой буду я.

Так Лёнька снова стал авиационным разнорабочим. Как и в Германии, сейчас больше требовалась его физическая сила, чем интеллект. Лишь когда Толик приходил в уныние от слишком тяжёлой детали, или гнилой перкали, или явной слабины растущей конструкции, он звал Лёньку поиграть в шахматы, подумать над бедой вместе, и пока Лёнька думал и выдавал на-гора озарения — заменить металл на фанеру, покрыть перкаль олифой, растянуть дополнительный трос — Толик выигрывал партию за партией и был, в общем-то, удовлетворён посиделками. Когда же дело спорилось и без Лёньки, Толик говорил:

— Шёл бы ты, Леонид, к Вове Срубаю, узнал бы, что с запрудой. А как поживает ветряк Гусейна? Даст ли Рома звон к пасхе? Или сразу вечный двигатель?

Пасха в этом году ожидалась поздняя, и Лёнька верил, что теперь-то, с ленинской бронзой, Роман всем покажет. Парамонов редко заглядывал в мастерскую хаты-хаоса, воздухоплавание не было его стихией. Сплавы — вот чем занимался инженер на заводе металлоконструкций и во дворе романской церкви. Они с батюшкой тесали из деревяшки профиль колокола, измеряли его хитрыми линейками, ругались, мирились и портили новую деревяшку.

— Так не пойдёт! — кричал Парамонов, — Лёнька, ты вовремя. Смотри — это разве похоже на лекало?

Лёньке казалось, что похоже, и Парамонов продолжал злиться, пока Роман не объявлял перекур.

— Чай пить идите. А курить — за забором. Тут, Парамонов, церковь, а не завод.

За чаем говорили о формовочной земле, и о том, где и как лить колокол.

— В старину заводов не было. Надо лить у меня, во дворе.

— Если по старинке, то я пас. Только у нас на заводе, со всеми удобствами.

Спор продолжался давно, с тех пор, как Ленин прибыл на церковный двор. Вождь стоял между бетонных плит, лицом к вагончику, и указывал путь колокольне.

— А в бронзу… Ты слушаешь, Роман? В бронзу надо добавить олова. Ленин твой медноват.

— Бедноват?

— Меди лишку!

— Если лишку, может, скульптуру из остатков отольём? Мне в паноптикум. Медного всадника, на единороге.

— Молчи, Лёнька! — рычал Парамонов, и Лёнька молчал, а потом шёл к Василию Ивановичу.

У того были другие сложности. Уловка протекала мимо хаты-хаоса, а к дому Василия близко подходила только весной. Да и как близко — даже в самый широкий разлив метров пятьдесят надо было идти до воды общественными землями, где маховчане летом пасли скот и косили траву. Вовка же Срубай, второй подельник, жил совсем уж далеко от реки. Запруду в таких условиях строить было невозможно, о чём Василий Иванович часто жаловался Лёньке.

— Вот ты, Леонид, живёшь прямо на берегу. Нам бы домами махнуться или жизнями. Я бы лошадей держал, а ты запрудку мастерил.

— Нет, спасибо, — смеялся Лёнька, — Пилот только меня признаёт, да Нинку ещё. Затопчет тебя, Иваныч.

— Если бы мне одному запруду-то. Всем ведь польза будет.

— Так может, возле меня и копать?

— Вооот, сообразил наконец.

— Но мы там аэродром травяной делать хотим.

— Аэродром можно перенести, места — во! — отсюда и до леса. А речку не перенесёшь.

— Я подумаю, Василий Иваныч.

— Подумай, Лёнька.

Лёнька думал о запруде, и всё чаще о том, что затея эта глупая и толку от неё не будет. Хотя, кто знает. Уловка имеет сильное течение, и раньше на ней, по местным легендам, стояла мельница. А вдруг у Иваныча и Срубая что-то получится? А не у них, так хоть у Гусейна.

Гусейн, когда он не пасся на свалках, не уезжал на аэродром и не пил чай с Романом, занимался созерцанием палочек, символизирующих строительство ветряка. Толстые палки, нарубленные из веток, были как бы трубами, которые Лёнька отдал за движок; тонкие, из старого банного веника — дюралюминиевыми профилями от Михалыча; самые тонкие, проволочные, изображали остальные части будущей конструкции. Гусейн то сгибал их, то разгибал, то так складывал, то иначе, сравнивал с журнальной схемой, запивал работу пивом и продолжал моделировать. Он, как и Лёнька, плохо понимал чертежи, шёл напролом путём проб и ошибок. На аэродроме Гусейн иногда служил разнорабочим: чистил снег, подметал асфальтовые дорожки, помогал грузить багаж, освежал масляной краской таблички, двери, урны, шлагбаумы и другие детали, которые должны звучать для пассажиров яркими акцентами. Михалыч, его приятель, работал сторожем на складе и, по совместительству, сварщиком. Дом Гусейна стал для Лёньки ещё одним источником вдохновения. Здесь в углах лежали старые шлемы, ларинги, валенки со шнурками, некомплектная форма и пуговицы от формы, парашютный шёлк, карабины, тросики, вырванные из приборных досок авиагоризонты, управляющие ручки, винты из композита и прочие сокровища. Не радовали Лёньку только пустые бутылки под кроватью хозяина. Иногда он ругал Гусейна за пьянство, но быстро отвлекался на изучение авиационных новинок.

— Эти вот километра не прошли, а больше сотни летали, — хвастал Гусейн парашютными ботинками на пижонской платформе.

— Крутые ботиночки. Сменяй на навоз, а?

— Навоза не надо. Давай на велосипед, и раскладушки на свалке лежат.

— Велик у меня дохлый, забирай, но куда он тебе?

— Ветряк делать.

— А раскладушки на свалке, значит? Съездим и на свалку. Тоже для ветряка?

— Раскладушки — вот сюда, — Гусейн сгибал проволочку, приматывал её к ветке изолентой, чтобы явить Лёньке схему конструкции.

— Понятно. Поехали.

Лёнька запрягал Стёпку или Пилота, и Гусейн показывал дороги к самостийным свалкам, которые множились в пригороде Тутова. Так самолётное барахло перебиралось в хату-хаос, а пустое место в доме Гусейна наполнялось деталями для ветряка.

Лёнька не очень верил и в этот проект, особенно после критических замечаний Анатолия:

— Посмотрим, как этот твой Гусейн раскладушки с велосипедами скрестит. Для ветряка у него логики не хватит и ума.

Иногда Лёньке казалось, что Толик специально отправлял его в разведку, чтобы, увидев чужие недостатки, давать и себе право не быть идеальным. Поругав Гусейна, он становился спокоен и даже соглашался на шашки.

Наступила зима, под чай и пироги с капустой прошёл Новый год. Фюзеляж вытащили на фанере из мастерской под мост — не хватало места для крыльев. Ленька огородил досками место сборки, покрасил сооружение в красный цвет, навесил табличку «Ангар», кинул переноску и выдал Толику тепловую пушку, которая, не будь от трансформатора проложен потайной кабель, съела бы весь семейный бюджет. Толик надеялся, что самолёт будет готов к испытаниям к февралю. Оставалось лишь привезти старые лыжи от Як-52, Михалыч просил за них стандартную цену — телегу навоза весной на огород, который он разбил прямо на территории аэродрома.

К ангару быстро протоптали дорожку Нина со Стасиком, Гусейн, Голова, Тело и Вера-Изувера. Вера боялась, что Ломоносовы опять расширяют владения, строят новый сарай, будут умножать вонь конюшни на вонь птичника или свинарника. Поняв, наконец, что подлые запахи ей не грозят, Вера остановила агрессию и лишь высказала Нине нелестное мнение о самолёте:

— С ума сошли мужики! И ничего у них не выйдет, зазря только цугундер свой спалят.

Раз в пару дней в ангар забредал Срубай. Он давал глупые советы, травил анекдоты и прозрачно намекал на непрофессионализм главного конструктора. В том, что с самолётом не всё хорошо, Лёнька понимал и сам. Толик часто вносил поправки, иногда радикальные, вплоть до переделки низкоплана в верхнеплан, и приходилось или перебирать каркас, или утяжелять его дополнительными креплениями. В такие дни друзья работали вместе. Толик, как правило, руководил над шахматной доской, а Лёнька отпиливал, рассверливал, подтягивал, подклеивал, и непременно проигрывал партию за партией. Нина приносила бутерброды мужу, не желающему идти в дом из-за форсмажорной нервотрёпки, и вспоминала строительство верхнего дома и Силантия, разбирающего сруб, чтобы переделать фундамент.

К середине февраля Толик объявил недельную готовность. Лыжи были давно прикручены к стойкам, перкаль натянут и загрунтован, движок проверен. Оставалось покрасить планер в белый цвет, символизирующий, по мысли Толика, начало и чистоту замысла, и найти добровольца. Им неожиданно стал Михалыч, которого Гусейн привёл посмотреть самоделку.

— Лётчик на пенсии — тоже лётчик, — заявил Михалыч, ощупывая крыло. — Не знаю, что получится, но я бы рискнул. Попробовал бы, — он подтянулся и прыгнул внутрь, поёрзал на сиденье, подёргал ремни.

— Это что за табуретки?

— Это, Михалыч, от аннушки кресла. Я сам каркас обтянул и сеном набил. Мягко ли?

— А не из кинотеатра спёр?

Лёнька подумал плохо о цыгане, продавшем кресла, и заговорил о другом.

— Бензина сольёшь?

— Легко. Немного, но для начала хватит. Запрягай лошадку в сани и завтра по темноте приезжай. Канистры бери. Когда летим?

— Надо полосу чистить, и электричество проверить, и ещё красить…

— Ерунда. Вон наст какой. Давайте, что ли, в воскресенье, я выходной.

Нина, уставшая от нервов Толика, тоже приняла участие в проекте: пошила привязные ремни и придумала самолёту имя:

— Пусть будет Ал-один. Анатолий-Леонид первый.

— Но это глупо! — возражал Толик. — Что за имя — две буквы? Какой-то Ан-два получается. Путаница.

— Но я прошу! Можете звать Алёшей.

Нина мысленно уже махала самолёту платочком и мечтала, что когда Ал взлетит, то в Маховке, Тутове, а, может, и в Москве люди зауважают Толика. Приедут журналисты, возьмут интервью, покажут по телевизору, и затем в хату-хаос начнут поступать денежные заказы. Толик построит большой ангар, наймёт работников, отремонтирует дом, проведёт воду, газ и пригласит Нину устроить семейный отдых в санатории у Чёрного моря.

Но реальность отличилась от мечты. В субботу на Толика обрушился аврал. Потеплело, начал проседать наст, к тому же испортилась тепловая пушка, и краска, которая должна сохнуть три часа, стала непредсказуема. За помощью пришлось обращаться не только к Лёньке, но и ко всем его новым друзьям, и даже выдернуть из отпуска инженера Парамонова.

Лёнька взялся покрасить планер.

— Я что-нибудь придумаю. Например, костёр разведу.

— Ты очумел? Там бензин!

— Тогда притащу из мастерской все обогреватели. Сейчас топчем снег, а завтра покрашу.

— Может, не красить? — Толик шёл против собственных принципов ради безопасности ангара. — В конце концов, покрасим, когда потеплеет.

— Первый же вылет! Нельзя. Да не нервничай, сделаю красиво.

Роман и Василий Иванович принесли совковые лопаты. Толик, споря по дороге с Лёнькой, повёл работников уплотнять взлётную полосу. Сперва снег чистили, затем, подумав, начали укладывать обратно, чтобы выровнять по высоте с дальней частью взлётки, на чистку которой времени уже не хватало. Когда подошли остальные мужики, Лёнька бегал туда-сюда, ухал, прыгал, топал валенками, а Толик методично стучал лопатой. Пришедшие с удовольствием переняли Лёнькин стиль, и подготовка полосы оказалась таким увлекательным делом, что закончили его только к вечеру. Нина напоила всех чаем, Толик пригласил на запуск Ала-первого.

— Придём, придём. Будем как штыки! — ответил за всех Роман.

Когда гости разошлись, Лёнька пожелал семье доброй ночи и отправился к себе в нижний дом.

— Значит, красить будем потом, — вздохнул Толик, допивая чай. — Ну и хорошо. Лучше позже, чем кое-как.

Ночью выпал снег. Утром Толик не заходя в ангар прошёл к взлётной полосе. Поверхность походила на идеал, на бумажное конструирование, даже небо будто потёрли ластиком. Снежные бабы в начале полосы, поставленные Лёнькой и Срубаем, вдруг оказались прекрасными ориентирами в белом просторе, там более, что теперь их округлые тела были утыканы красными точками, будто бабы превратились в неправильные мухоморы. Красные пятна были не только на снеговиках, но и у входа в ангар.

— Лёнька! — завопил Толик. Он кинулся в ангар, роняя из карманов бумажки и болтики. Дверь была не заперта и даже приоткрыта.

— Анатолий, привет, — Лёнька тёр вонючим бензином красные руки. — А я всю ночь тут. Знакомься, это Ал. Алый Ал. Ты, вроде, любишь Грина?

Толик действительно любил Грина, но лишь до этой минуты.

— Леонид! Да ты… Да я…

Так или иначе, красный Ал, по мнению чуть позже собравшихся мужиков, выглядел шикарно.

— Околеть… Я буду Красным бароном, — заявил Михалыч.

— Лепота! — восхищался Роман. — А тепло-то как, прямо баня.

Ради благополучия тайной операции Лёнька разорил и мастерскую, и свою каморку: в ангаре стояли пять электрообогревателей.

— Ну, что замерли, мужики, — Михалыч поправил усы и встал под крыло. — Вперёд!

Самолёт выволокли, и он засиял на белом снегу. Подошла Нина, держа закутанного шарфом Стасика за меховой капюшин, ахнула:

— Красота какая! Стасик, смотри: домик у самолётика красный, самолётик тоже красный…

— Алый, — поправил её Лёнька.

Со стороны ангара надвинулся Толик.

— Нина! Ты видишь, что твой брат натворил? В красный цвет!

— Ой. Вижу. Толя, это ужасно.

Лёнька, молча возмутившись женским коварством, отступил. У кабины Ала не было фонаря, от холодного ветра лётчика защищал козырёк, сделанный из лобового стекла коляски «Урала». Михалыч кутался в шарф и был похож на усатого Стасика в больших очках.

— Так, Михалыч, — кричал Лёнька, — пошевели рулями! Хорошо. Элеронами! Отлично. Капот — деформаций нет. Потёков масла — нет. Шплинтов — нет. Заглушка снята. Элероны свободны. Течи бензина — нет. Бортовые люки закрыты.

— Лёнька, перестань, — отмахивался Михалыч. — Спрыгну, если что. Главное, парашют на месте. Колодку лучше убери и винт проверни.

— Есть провернуть винт, — по-военному отозвался Лёнька. Несмотря на бессонную ночь, он чувствовал себя бодро, как будто армия вернулась и потрясла его за шиворот.

— От винта!

Лёнька отпрыгнул в снег, мотор заурчал. Михалыч долго возился, щёлкал тумблерами, смотрел на приборы, и, наконец, сдвинул машину с места.

Аккуратно перевалившись через случайную заметённую снегом лопату — при этом Толик сдержанно выругался — самолёт развернулся влево, чуть проехал, развернулся вправо, встал посередине полосы. Михалыч помахал наблюдателям, поправил ремни, пригнулся и газанул. Движок взвыл, и Ал, подняв снежную пыль, рванул мимо мухоморных баб в белую пустоту. Стасик радостно завизжал, Нина захлопала рукавицами, Толик сел в сугроб. Самолёт оторвал переднюю лыжу от наста и уже почти взлетел, но поднялся на дыбы, подпрыгнул и тяжко грохнулся на спину. Продолжая бить винтом, он крутился на месте и жужжал, как придавленная муха.

— Самолёт! — закричал Толик.

— Михалыч! — закричали Лёнька с Парамоновым.

Из снежной пыли вышел Михалыч. Снял очки, расстегнул шлем и дружески хлопнул самолёт по убегающему хвосту.

— Быстрей, Михалыч, сюда! — Лёнька был готов рвануть на помощь, но на его руке повисла Нина.

Михалыч помахал им белой перчаткой, даже чуть поклонился и несуетно прошествовал навстречу Лёньке.

— Михалыч. Ну что? — Лёнька ощупал лётчика, — Как ты?

— Как в былые времена, бя буду, — такую светлую радость на лице Лёнька видел только у Тела, когда его угощали конфетой. — Жалко, что не взлетел. По такой погоде на парашюте — самое оно.

Толик, наконец, обрёл голос:

— Что там? Что случилось? Почему?

— Позже. Сейчас будет громко. Нина, сына увела бы, или хоть уши ему прикрой.

— А? О! — Нина схватила Стасика и окружила его шубой.

— Почему громко? Ведь закончилось…

Самолёт, продолжавший ковырять снег, вспыхнул и исчез в белом облаке.

Потом, когда Лёнька увидел перекошенное лицо Изуверы и не услышал её проклятий, он понял, насколько громким был звук. Толик трясся, Роман крестился, Парамонов пытался закурить карандаш. Нина, прижимая Стасика к груди, обняла мужа свободной рукой. Она знала из журналов, что в такие моменты семья должна быть вместе.

Срубай с Василием Ивановичем топтались в сугробе, явно разрываясь между желанием бежать от самолёта и бежать к самолёту. Михалыч, замерев в позе романтического героя, что-то говорил.

— …нечего там делать, — наконец, расслышал Лёнька, — всё сгорит. Мне вот интересно, почему Гусейна не было? Он тебе какой винт дал? Лёнька, проснись.

— Какой? Обычный, от пятьдесят второго.

— Было два винта. Один нормальный, другой с трещиной, клеёный. Себе-то на ветряк он который оставил? Вот и я так подумал, когда лопасть отвалилась.

— Нормальный был.

— Нормальный. Я соплями клеил, чтобы в школу внуку отдать, а Гусейн выпросил для себя. Задним числом вот соображаю… А потом — кто тросы от рулей тянул?

— Ну, я. Толику помогал.

— Очень советую посмотреть, так ли смонтировал. Если будет что смотреть.

Пламя уменьшилось, на снегу чернела проталина.

— А вес? — Михалыч повернулся к Толику, — какой был вес?

— А как бы я взвесил?

— Так. Ясно. А спасла-то меня Нина.

— Я? Как?

— Ремни чем шила?

— Обычно, руками. Машинка сломалась, давно уже, Толику некогда всё посмотреть.

— Лопнули ремешки — кувырняк — и я свободен. Вот так-то.

Оставив Изуверу возмущать наступившую тишину, испытатели двинули к верхнему дому, где, как обычно, был суп, малиновый чай и угольный котёл, дарующий тепло. Толик почти успокоился, а Лёнька даже повеселел. Ему с самого начала не очень нравилось строить самолёт.

— Толь, слушай. Это был Ал-первый. Знаешь, сколько самолётов сгорело у братьев Райт?

— Не знаю.

— И я не знаю. Наверное, много. Может, виману лучше, а? Без бензина, потихоньку, что-нибудь сообразим…

— Да, Анатолий, с такой дисциплиной самолёт строить опасно, — Парамонов пришёл в себя на пятой чашке чая и вступил в разговор. — Даже невозможно. И вертолёты, знаешь, тоже.

— Мальчики, утро вечера мудренее, — суетилась Нина.

— Так сейчас, считай, ещё утро.

— Михалыч, кипяточку? Сахарок?

Толик выудил из коробки самый большой кубик сахара. Помешав чай, ответил:

— Я подумаю. Не сейчас. Завтра.

Добившись хоть какого-то положительного ответа и нагревшись у трубы, Леонид призвал добровольцев разбирать обломки. Когда бесполезные железяки были горкой уложены в паноктикуме, уже наступил вечер. Лёнька постоял, подумал о боге ветра, которого он сварит из обломков Ала, взял из ангара один обогреватель и вернулся в каморку. Покормив лошадей и приготовив на плитке яичницу, он сделал первую запись в дневнике проекта по читанным когда-то армейским образцам. «Взлет выполнялся по ВПП, расчищенной от снега не на всю длину. В момент отрыва самолёт увеличил угол тангажа и перешёл в резкое кабрирование. Столкнулся с землёй, разрушился и загорелся. Восстановлению не подлежит. Возможные сопутствующие факторы — превышение максимального взлётного веса, нарушения при монтаже, отказ техники». Подумав, приписал: «и ошибка экипажа в лице лётчика Михалыча».

«Как просто, — размышлял Лёнька, засыпая. — Упал и сгорел. Лошадь вот не сгорела бы. Она и делать бы ничего не стала, если не может. Надо пегаса завести, крылатого…» Обогреватель, поставленный под кроватную сетку, приснил Африку, и Лёнька до утра летал на красном коне среди жарких пустынь, наблюдая, как из мёртвого песка растут деревья, и вместо плодов на них зреют рвущиеся в небо воздушные шары.