Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

5. Кресло

В июле все маховцы получили квитанции на оплату электричества с припиской «в связи с разделением юрисдикций оплата производится в Биткомбанке, г. Тутов, ул. Пролетарская, д. 2». До этого платить можно было на почте, соединённой с сельсоветом деревянным переходом, теперь надо минут сорок ехать через Второй Центральный и бесконечно стоять в очереди к окошку, где принимают маховских. Окошко постоянно закрыто, а в соседних соглашаются брать деньги только с надбавкой за перевод. После того, как маховские женщины высказали слова презрения главному менеджеру банка, стало можно покупать места в очереди с доплатой в десять рублей и узнавать назначенное время. Тогда возникла очередь на место в очередь на покупку места в очереди, потому как десять рублей принимали тоже не постоянно. Тут-то Василий Иванович, Гусейн и особенно Вова Срубай почувствовали себя героями.

— Скоро запустим колесо, и будет всем бесплатное электричество! Потерпите, не платите пока, раз платить не дают, потом и совсем платить не придётся.

Толик, отгороженный железным занавесом от Лёньки, не принимал и другие сигналы извне. Оплата за электричество его не волновала, а вот само электричество — даже очень. Не смог Толик придумать принципиально иную схему, пришлось брать Лёнькину, с нагреванием шара фенами. Взять фены со свалки помог Георгий, они оказались точно там, где указывал Леонид. Пришлось потратиться на парашютный шёлк, залежи которого, конечно, обнаружились у Михалыча; и, самое главное, с разрешения хозяина увести из-под носа ревизоров воздуходувный насос, оставленный во дворе главного тутовского универмага. Старый хозяин насоса сам увёл его, но без разрешения, у какой-то фирмы, где подрабатывал продавцом воздуха. За то, что Толик с Георгием помогли избавиться от опасного вещдока, хозяин подарил и коробку новеньких латексных шариков. Видимо, они тоже были вещдоками.

Толик сидел во дворе верхнего дома и думал, что аэростат пора запускать. Сама конструкция была готова, лежала разобранной в большой комнате, из-за чего во двор под навес пришлось вытащить стол, трюмо и даже кресло Толикова дедушки. Теперь мебель надо перенести в мастерскую, а во дворе смонтировать детали аэростата и бросить переноску, которую придётся-таки просить у Лёньки. Срубай дать переноску отказался, мол, самому позарез, и у других не проси — не дадут за то, что Лёньку отстранил. Ладно, переноска — неплохой повод позволить Леониду подключиться к работе. В конце концов, всё сделано им, Толиком, разве идея с фенами Лёнькина, да что идея, идеи эти летают в воздухе почище воздушных шаров.

Толик докурил сигарету, взял Стасика за руку и пошёл к Лёньке за проводом. Хотя была уже середина лета, Лёнька не сумел придумать, как подключиться к деревенскому трансформатору. Бригада электриков приезжала каждый месяц, осматривала будку, а в мае рабочие обнесли её забором, повесили табличку с черепом «Не влезай, убьёт!» и замок под наварную крышку. Нина разрешила отвести с верхнего дома лишь тонкий шнурок под свет, если же Лёнька не выдерживал и включал плитку, или освещение болота, или того страшнее — станок, то Нина, ужасаясь бегу счётчика, неслась к сараю и дёргала рубильник.

— И нечего, и нечего! Как почту откроют — не расплатимся!

Поэтому переноска Лёньке была совсем не нужна, во всяком случае, до тех пор, пока не запущено водное колесо или хотя бы Гусейнов ветряк. Да, Гусейн заскучал в пивном одиночестве, однажды перетаскал в Лёнькины угодья все железяки и с тех пор работал возле моста.

С противоположного, вражьего берега, как его называл обиженный городом Лёнька, вид на хату-хаос открывался фееричный. Лёнька специально съездил верхом полюбоваться такой красотой, а в другой раз привёз на телеге Тело с Головой, чтобы эстетикой родного берега содействовать их культурному обогащению. Для этого парней пришлось украсть из интерната. Раньше их отпускали легко, они могли самостоятельно уходить в длительные самоволки, теперь же походы в Маховку запретили, а в городе Голове было обидно, люди указывали друг другу на Тело и смеялись. Но в каждом заборе есть дыра, и Лёнька решил, что попытка приобщить друзей к красоте неподсудна даже при вольном обращении с приказом заведующей интернатом.

— Смотрите, орлы! — сказал Лёнька, высадив Тело с Головой на бетонные обломки второй половины моста, — чудо ведь что за юдо!

Самым ярким пятном дальнего берега были Оскар в анархическом наряде и красный бог ветра. Болотные быдлы выглядывали из хищной осоки, пионерские девушки белели гипсовыми телами, а фоном паноптикуму служил Лёнькин сарай, ещё недавно грязно-серый, а теперь крашеный в синий цвет. Он торчал как дверь в будущее, как пожирающий реальность прямоугольник неба, и чёрная дыра, изображённая во всю стену, приглашала в ней раствориться и Оскару, и быдлам, и гипсовым девушкам, и замершим в экстазе Голове с Телом, и даже самому мосту, накрывшему хату-хаос.

— Эх, а когда быдлам глаза снова зажжём, да мост разрисуем, то можно будет хоть деньги за просмотр брать у этих, — Лёнька кивнул на Тутовские высотки, торчащие позади бетонных плит. — Поможете?

Голова одобрительно кивнул, а Тело загудел невнятное «бууу».

— Вот и хорошо.

Лёнька искал красоту не только в зрелищах. Те осколки, что разрешил взять Рома, он отдал Парамонову, и через неделю получил колокольчики. Теперь они висели на толстых лесках перед конюшней. Проходя этим утром мимо колокольчиков, Лёнька провёл рукой по бронзовым спинкам и услышал протяжный звук. «Воздушный оркестр, — подумал Лёнька, — можно музыку делать. А уж если куртку с колокольчиками надеть…»

Ощущение от тонкого звона было знакомым. Лёнька прислушался, вник, и, наконец, понял: похожий звук сопровождал бег далёкого смерча, изменившего жизнь Ломоносовых. Не очень громкий, не слишком глубокий, но это был свист ветра, такая же нота, такой же голос.

Забыв о лошадях, Лёнька раздвинул лески и встал между колокольчиков. Оттянул одну нить, отпустил. Ближний колокольчик ударился о другой, тот о третий, и музыка смерча окружила Лёньку, потащила вверх, выше сортира, выше забора, и, оборвавшись под ногами, бросила на сеновал.

— Дядя Лёнька летит! — услышал Лёнька голос племянника.

— Привет, Леонид. Мы тут со Стасом к тебе по делу. Ты что там ковыряешься? Сено кидаешь? Слезь-ка. Хочу одолжить удлинитель. И это… шар готов. Можно собирать и запускать. Собрать недолго, всё на десяти винтах, но надо надувать. Мебель в мастерскую пока возьмёшь?

Лёнька осторожно съехал вниз.

— Шар?

— Шар, шар. По-твоему сделал, с фенами. Так что давай, соберись. Сегодня согласен?

— Хорошо.

Лёнька выгреб из-за пазухи сухую траву, почесал голову. Тепловой удар? Тогда почему Стасик сказал «летит»? А почему тогда Толик не сказал?

— Переноска вон, на крючке, бери. Мебель тащите, у ветряка Гусейн без дела шляется, поможет. А мы со Стасиком пойдём, у нас секрет есть.

— Секретик! — Стасик перехватил Лёнькину руку, и они двинулись за сарай, к паноптикуму, туда, где хранились секретики. Проходя мимо воздушного оркестра, Стасик подпрыгнул и сумел задеть нижний колокольчик. Система звякнула, и Лёньке показалось, что он опять воспарил, только невысоко, чуть-чуть.

— Стасик, — спросил Лёнька, когда они выбрали место для ямки, — скажи, ты видел, как я полетел?

— Ты с горки на сене катался.

— А как я туда попал?

— Ты сено привёз на летеге и горку делал.

— Ясно. Только не летега, а телега. Значит, я задумался так, или ужарился.

— Дядя Лёнька, ты не ужарился! Дай стёклышки, а фантик в кармане лежит.

— Это не фантик, это фольга.

— Фольгат?

— Фольга. Запомни, говори правильно.

Лёнька вынес несколько палочек из органического стекла — как-то подобрал на свалке мешок заготовок для зубных щёток. Ещё недавно в Тутове процветали многие кооперативы, теперь они разорились и наполнили свалку полезными вещами. Оранжевые, красные, жёлтые, зелёные, синие и прозрачные акриловые палочки. Хотел инкрустацию на борту телеги выложить, но не успел, Стасик обнаружил заначку.

— Ладно, Стас, пойду папе твоему помогать, надо кресло притащить, а то ваш двор завален, негде собирать аэростат. Приходи шарики надувать!

— Нет, папа уже надул три шарика и мне не даёт. Кресло мне тогда принеси, буду сидеть смотреть на мост.

— Будет сделано.

Лёнька заметил Гусейна с креслом у дверей мастерской и направил его к Стасику, а сам пошёл к верхнему дому, осторожно обойдя воздушный оркестр, чтобы нечаянно не качнуть колокольчики.

Летние вечера длинны, даже почти вечны. Зимой только угробили самолёт, и сразу потемнело, хотя испытания проводились с утра. Сейчас Лёнька надул пару сотен шариков, начав после обеда, а солнце всё не кончалось, наполняло аэростат закатными лучами, и от пронзающего света был он похож на разноцветную икру. Красные, жёлтые, оранжевые, зелёные и синие латексные шарики напоминали акриловые палочки, которыми Стасик украшал папино кресло в дальних владениях хаты-хаоса. Если бы папа Толик увидел творимое варварство, мигом бы его пресёк, но папе некогда, он заклеивает скотчем надутые шарики и запускает их внутрь оболочки аэростата.

— Не представляю я, Толик, как это, — Лёнька указал на конструкцию, — полетит.

— Запросто. Делай давай, осталось чуток.

Шарики в оболочке лежали на земле и даже не намекали на возможность полёта. Гусейн иногда поднимал их, покачивал на руках, вздыхал. Наконец, последний шарик был заклеен и засунут внутрь. Наступало время триумфа. Толик воткнул свисающий с гондолы шнур в Лёнькину переноску, велел всем отойти и нажал выключатель, мастерски припаянный к электровилке. Взвыли фены, и аэростат бросился прочь от Толика и от гондолы в огород.

— Стой! — завопил Толик и выдернул вилку. Шар остановился.

— Так. Неверное направление воздушного потока. Сначала поднять надо, погреть, потом запускать. Лезь наверх, Лёнь! Верёвку захвати. Давай.

Лёнька забрался на сено и перекинул верёвку через крюк, на котором для красоты висел противогаз.

— Есть! Гусейн, цепляй! — Толик отдавал команды громко, чётко, и мешал помощникам сосредоточиться. Но прошло полчаса, и шар был всё-таки вздёрнут.

Второй запуск показал, что гондолу аэростат не тянет, и её пришлось отстегнуть.

— Это временно, пока конструкцию не адаптирую, — ответил Толик Гусейну на незаданный вопрос.

Без гондолы шар всё-таки полетел. Медленно набрал высоту и, натянув шнур, остановился. Вес переноски оказался неподъёмен, и Толик отругал Лёнькино влечение к капитально сделанным вещам:

— Так нельзя, Леонид. Где ты этот кабель взял? Он как садовый шланг!

— Ну, шланг и есть. Дополнительная изоляция, а внутри уже и кабель. Так надёжнее.

— Из-за этой надёжности испытание сорвано!

— Да погоди ты. А если шар поднимет кабель, то кабель скоро кончится. Как шару лететь? Аккумулятор для фенов что ли будет?

— Это мелочи, главное — идея. Ведь летит?

— Летит. Метр над землёй, как и договаривались. Тихий, безопасный, даже красивый. Но на привязи, как собачка. Говорил я — ставь Гусейнов пропеллер в гондолу, пусть электричество даёт.

— Так термодинамика, законы! И тяжесть лишняя.

— А как сейчас — лучше? Та же наволочка над трубами, над заводом. Два шага в сторону — дым пропал, шар упал.

— Поучи. Ты вообще ничего не делаешь.

— Я, Толик, делаю красоту. Даже Тело офигел, когда показывал.

— Дурак ты, Лёнька.

— Снова ругаться будем? Подумай. Посмотри ещё разок на шар-то, а потом приходи, там поговорим.

Нина, наблюдавшая запуск со стороны огорода, с грядки, была довольна. Конец безумным проектам — тоже хороший результат. Впереди два месяца тепла, сбор урожая, походы за грибами. Толик включится в семейную жизнь, и, может быть, починит ступеньки в подвал, а то и полочки.

Не видела Нина, как со стороны деревенского трансформатора подошёл Михалыч, окрикнул через забор:

— Толик!

И потом они засели с сигаретами на бревно и долго говорили о гелии, о баллонах, которые имеются у Михалыча, и о Георгии, который, несомненно, поможет их привезти.

Вечер только начинался. Первые сумерки уменьшили яркость закатного солнца, воздушный оркестр уже не казался способным к полёту. Лёнька заметил, что колокольчиков стало меньше. «Стасик снял, — подумал он, — это хорошо. Тянет его к красоте-то».

Стасик не услышал дядиных шагов по траве и продолжал работу над креслом. Акриловые палочки были посажены на пластилин, кресло стало чуть нереальным, поблёскивало как настоящий секретик.

— А колокольчики куда?

Стасик обернулся:

— Вот. Где руки лежат.

— Это называется — перила. То есть, нет. Наручники. Рукоятки. Тьфу, или как их.

— Облокоты?

— Да, как-то так.

— На облокоты повесил, сидеть в кресле и звенеть.

— Но Стасик, пластилин отвалится быстро! Сейчас клей принесу.

Когда Нина кликнула всех на ужин, кресло имело экзотический вид. Больше всего оно напоминало Лёньке индийский храм, только без многорукого божества. Кроме клея Лёнька принёс фольгу, уведённую с молокозавода, там из неё кроили крышки для сметан и кефиров. Лёнька оклеил фольгой кресло, а поверх уже и акриловые палочки разместил, и не на клей, замутняющий алюминиевую поверхность, а на тонкие саморезы.

Колокольчики Стасик привязал на место, но уже не к подлокотникам, а к специальным крючочкам, найденным в мастерской. Даже наступившая темень не заставила кресло замолчать, оно светилось алюминием сквозь акриловую инкрустацию и позвякивало без всякого ветра.

— Стасик! — где-то близко крикнула Нина.

— Мама! — завопил в ответ Стасик и убежал в кусты.

Лёнька сел в кресло. Кресло вышло очень красивым, Лёнька почувствовал, что оно теперь не Толиково, а только его, Лёнькино, и больше никому служить не будет. Но сидеть оказалось не очень уютно, поэтому он сходил в мастерскую за нитрокраской и нарисовал на спинке чёрную дыру. Краска вмиг засохла, Лёнька снова сел, поёрзал. Теперь кресло не жало, оно обхватывало Лёньку сверкающими руками и покачивало бронзой воздушного оркестра.

Лёнька дёрнул за леску, чуть приподнялся и плавно опустился. Дёрнул ещё раз, и ещё, и, наконец, полетел над огородом, над кустами, над Оскаром и богом ветра, невысоко и тихо, как Толиков шар, но без привязки к земле.

На следующее утро Лёнька проснулся раньше ненавистных Изувериных петухов. Слушая молчание утреннего мира, он продолжал удивляться вчерашнему дню. Лёнька помнил, как облетел хату-хаос на кресле, как опустился у входа в мастерскую и хотел затащить кресло внутрь, но передумал, сел в него опять и перелетел в паноптикум. Там принайтовал кресло к скамейке-крокодилу поясом от брюк, так что по дороге в сарайку брюки пришлось поддерживать вручную. Полёт на кресле не казался странным, ведь летали же стулья внутри смерча, а тут, вероятно, смерч был внутренний, вызванный новой обивкой и звуком бронзы. Осталось убедиться, что кресло летает и днём, а если не летает, проверить ещё раз вечером или ночью. Потом надо заняться табуреткой или кроватью, попробовать добиться от них устойчивого полёта. Парамонов во время одного из чаепитий у Ромы рассказывал про научный метод. Нужно добиться повторяемости результата, и тогда уже обнародовать открытие. Стасику, понятное дело, придётся рассказать и показать прямо сегодня, а уж Толику — нет, Толик подождёт, пусть пока разбирается с аэростатом.

В июле уже не надо распахивать огородные поля дачников и перелопачивать тонны навоза. Это хорошо; плохо то, что нет поступления денег и не будет до сентября, каждодневную работу лошадника — заготовку сена — приходится исполнять впроголодь. Деньги за пахотные работы хранились у Нины в шкафу на общие семейные расходы, и время завтрака наступало после семи утра, когда Цолькины просыпалась. Конечно, оставалась заначка, но она — на шоколад и чупа-чупсы.

Лёнька вздохнул, проходя мимо паноптикума. Сено — обязательная программа, а полёты — потом.

Выкосив ежедневный участок, накормив лошадей и съездив на телеге, запряжённой Пилотом, за родниковой водой, Лёнька умылся, принял из Нининых рук бутерброд с яичницей, взял сонного Стасика за руку и спустился обратно в мастерскую. Нина с Зоей и Тамарой Тимуровной собрались нынче в лес на пробную охоту, Толик весь день посвятит аэростату. Стасик оказался третьим лишним и отошёл дяде.

Поход в лес с Тамарой всегда был приключением. Тамара Тимуровна приехала из Казахстана, грибов не видела до пятидесяти лет, в Казахстане они не растут, а если растут, то неправильные. Наши белые у них почему-то ядовитые, а съедобные те, что с виду чистые поганки. Приехав в Тутов, Тамара в первый же год начала ходить в лес. Чтобы знать добычу в лицо, купила книгу с картинками про грибы съедобные и несъедобные. Там показаны и белые с подберёзовиками, которые Тамара брала нехотя, по-казахски они страшны с виду, и какие-то съедобные мухоморы, те, что нормальный человек в корзину не положит. Вся улица собиралась смотреть на Тамарин урожай, соседи пугались и ждали, когда закричит она, посинеет и выскочит на улицу звать на помощь. Не дождались, книга была правильная, изданная академией наук. На следующий год и баба Зоя подключилась. Чтобы белых найти, нужна особая удача, поганок же всегда наберёшь целое ведро. Брали зонтики, шампиньоны, рядовки, зеленухи, навозники, иудины уши и совершенно не похожие на грибы рогатики. Они как бледный мох, самые удобные из грибов для сушки на зиму, сохнут в момент.

Лёнька вздохнул. Он не очень доверял Тамариному справочнику, но что делать, обеды диктовала Нина.

— Помнишь, Стасик, вчера про полёт тебя спрашивал?

— Про сено?

— Да. Сейчас попробуем, вдруг получится. Вот наше кресло.

— А зачем такая звезда? — Стасик осмотрел кресло презрительно ткнул пальцем в чёрную дыру.

— Сам не знаю. Показалось, так надо. У меня на сарае такая же нарисована.

— Некрасиво.

— А мне нравится. Погоди, сейчас.

Лёнька сел в кресло и легко воспарил над скамейкой-крокодилом.

— Вот видишь, лечу!

— В ремне тоже шнур как у папы в шаре?

— Нет, отвяжи.

Стасик, повозившись, расстегнул ремень, и Лёнька обрёл свободу передвижения.

— Работает! Могу ещё выше!

— Дядя Лёнька, покатай.

Лёнька приземлился, взял Стасика на коленки и снова взлетел.

— Здорово, да?

— Да! Полетели к папе.

— Нет-нет. И никому не говори. Сначала мы должны сделать ещё одно такое же, чтобы научиться делать для всех.

— И для папы?

— Ага.

— У меня есть мой стульчик. Отпусти меня внизу, и я принесу быстро.

Стасик побежал, как будто он ещё летел, трава не сгибалась под сандалетами, и Чайка всхрапнула лишь когда он нёсся обратно мимо конюшни, держа за спинку лёгкий пластмассовый стульчик. Лёнька покрутил стульчик в руках, почесал голову.

— Так. Давай соображать. Оно летит когда наклеена фольга, приделаны цветные палочки, нарисована чёрная дыра, привязаны колокольчики. Только пластмасса тут, а там — дуб, кожа и конский волос. Может, Пилота подстричь?

— Я принёс чтобы рисовать.

— Ничего же не выйдет.

— Выйдет.

И Стасик достал фломастеры.

Пока он размалёвывал стульчик рожицами, полосками и завитушками, Лёнька смотрел на суету возле водного колеса. Срубай вбивал колышки в берег, Василий Иванович крепил лопасти вязальной проволокой, Гусейн пытался разговаривать с обоими, показывал то на вышку, поставленную под ветряк, то на Толиков шар, скачущий по двору, то на Веру-Изуверу, злеющую в огороде. Лёнька, спрятавшись за смородину, думал о том, что надо бы позвать мужиков облетать кресло. Будет ли оно слушаться? Или попросить об этом Стасика, придержать кресло за ремень, чтобы не взлетело высоко, и пусть ребёнок попробует. Но как же оно, мыть-перемыть, работает?

Лёнька вернулся к креслу, сел в него, взлетел на четверть метра, развернулся вправо, влево, попытался наклонить вперёд и упёрся в сопротивление.

— Значит, вот как? А так?

Попробовал завалиться набок и снова удивился — кресло не хотело крениться. «Это, выходит, не как у братьев Райт получилось. Никаких наклонов, одна безопасность. А вдруг опасно? Нет. Тут всё чётко».

— Дядя Лёня, я нарисовал.

Лёнька подлетел поближе и осмотрел работу. Было видно, что автор торопился. Фигуры, с одного края плотно насевшие друг на друга, к другому краю расползлись, выросли в размерах и утеряли многие детали.

— Халтуришь, Станислав. Да всё равно. Попробуешь на моём кресле? Я держать буду.

— Да, да, я хочу!

Лёнька спрыгнул, и кресло тут же грохнулось на четыре ножки.

— Залезай.

Стасик осторожно сел, поёрзал, придвинулся к спинке. Ноги его почти целиком умещались на сиденье, а сандалии торчали перпендикулярно земле.

— Давай, я держу!

Стасик напрягся и загудел:

— Ууууууу!

Кресло не шевельнулось.

— Попробуй свесить ноги.

Стасик подвинулся, позвенел колокольчиком и снова завёл голосовой движок:

— Уууууу ааааааа дррррынь дынь дынь, я лечу!

— Не, никак. Слезай.

Стасик послушно слез. Лёнька сел вместо него, легко оторвался от песка и снова опустился.

— Да. Странно. Придётся звать мужиков.

— Он не летит потому что чёрная звезда и вот эти, — Стасик указал на блестящие шляпки саморезов. Пластилином было красиво.

— Красиво, говоришь… А твой стульчик красивый?

— Нет, фломастеры кончаются.

— О! У меня есть идея. Глупости, конечно… Ну ладно. Я сейчас в город, иди вон Иванычу помогай. Хорошо? Тут ничего не трогай, и ничего им не говори. Куплю тебе фломастеры, может, и получится что.

— Окей.

— Это ты где окею научился?

— Мультики видел.

— Ясно. Давай, беги.

Стасик побежал, растопырив разноцветные ладони:

— Уууууаааааа жжжжж!

Лёнька переоделся, выгреб из-под матраса заначку. Сколько же сникерсов, мороженого и чупа-чупсов уйдёт на хорошие фломастеры? «И лак бы надо. Эх… Ну ладно. Ничего не выйдет — хоть Стасику радость».

Когда Лёнька проходил мимо двери мастерской, в нижние ворота хаты-хаоса постучали. Он отвернул проволоку и выглянул в щель.

— Кого вам?

— Хозяин?

— Да.

— Ломоносов Леонид?

— Ну да.

— Распишитесь.

Лёнька расписался в какой-то бумаге и получил конверт. Письмо он прочитал в автобусе по дороге в Тутов.

Дочитав, Лёнька выкинул смятую бумажку в окно. Бумага вдруг сделала давнишнюю жизнь в сарае незаконной, и водное колесо тоже. Осталось одно — летать.

Лёнька вылез на конечной, в центре, почти напротив хаты-хаоса, зашёл в магазин для художников и на все деньги купил красок, кистей, мелков, маркеров и фломастеров.