Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

4. Шар

— Шар? — переспросил Толик.

— Шар.

После неудачной попытки самолётного строительства Толик впал в депрессию. Это слово Нина одолжила у сериала, который принялась было смотреть в гостях у Тамары Тимуровны, но остановилась на четвёртой серии. Против сериала был Толик, не умеющий без Нины даже нажарить картошку, и Зоя — её отодвинули от телевизора для надзора за внуком, играющим в лётчика. Депрессия Толика выражалась в повышенном аппетите, плохом сне и нежелании говорить о полётах. Все предложения Лёньки он отвергал сразу, и потому лёгкая заинтересованность шаром уже была победой.

— Аэростат. Помнишь, ты рассказывал, как хотел пододеяльник надуть? Дымом из трубы завода?

— Леонид. Ты же знаешь, это детская глупость.

— А можно сделать не глупый шар. С подогревом и парусами.

— Из чего?

— Придумаем. Главное, никакого бензина.

— А чем подогревать?

— Чем-нибудь таким, что не взорвётся.

Авария Ала-первого ослабила энергетический потенциал хаты-хаоса. На следующий после неудачного полёта день Маховку посетил милиционер из города, а через день — начальственная комиссия, состоявшая из двух незнакомых мужчин и Галины Фёдоровны Говядиной по прозвищу Галифе, главы маховского сельсовета. Как она потом поведала подругам, а подруги — всей Маховке, комиссия потребовала показать место взрыва. Галифе давно была против странных инициатив Толика и Лёньки. Может, они там бомбу делают, а лицензия где? Галифе отдуваться за разгильдяйство земляков была не согласна.

Комиссия посетила объект в середине дня. Толик лежал на кровати и потому пропустил событие, Лёнька с Головой и Телом красили остов Ала, превращённый проволокой и шурупами в здоровенного быдла с именем вместо стандартного порядкового номера. «Бог ветра» напечатал Лёнька у него на выпуклой груди через трафарет. Старший из приехавших мужчин отозвал Лёньку и стал расспрашивать его о происшествии: что взорвалось, каков размер ущерба, есть ли ещё самолёты, нельзя ли осмотреть мастерскую. Лёнька обещал, что взрывов больше не будет, но осмотреть мастерскую не дал, не любил он гостей, которых не приглашал, да и мало ли что они там высмотрят. Второй приезжий записывал в блокнот ответы, иногда просил повторить. С разрешения Лёньки проверяющие посидели в беседке на мосту. Главный задышал, распахнул длинное пальто, развёл руки в стороны и выдохнул:

— Красота-то какая! Река, просторы!

— Серьёзные, стало быть, люди, — успокаивала потом Нина Толика. — Такие вреда не сделают. И наплевать, что с тобой не поговорили. Ты расстроен, не до разговоров.

Откуда прибыли проверяющие, какие у них цели и полномочия, Нина так и не выяснила.

Вскоре из Тутова в маховский сельсовет пришёл устный приказ: срочно прекратить изобретательскую деятельность жителей подозрительного дома. Когда Галифе положила трубку, она, по словам Веры-Изуверы, бывшей в то время на приёме, была красно-зелёная как арбуз. Немедленно был вызван водитель, и Галифе отправилась исполнять команду начальства.

Как водится, Лёнька и кстати оказавшиеся там мужики были не слишком вежливы с назойливой бабой. Они, переговорив с Романом и Парамоновым после приезда комиссии, обдумали положение и решили не слушаться устных приказов.

— Ну ты и скука, Галифе! Иди-ка ты лесом! — Гусейн иногда знал русский язык как родной.

— Бумагу тащи, — шумел Василий Иванович, — Ломоносовы за своим забором сидят. А если я надумаю мытилку на берегу строить — мне что, печать на лоб надо? Подлая ты тётка, Галифе, мыть твою муть.

Обвинительной бумаги не последовало, месть начальства пришла иначе.

Ранним утром очередного понедельника прибыла бригада электриков в одинаковых оранжевых куртках со знаками молний на спинах. Лёнька таскал лошадям воду, так и вышел с ведром на шум у трансформаторной будки. Оранжевые куртки были прекрасны, кроме молний их украшали светоотражательные полоски на рукавах.

— Хозяин дома? — спросил хмурый электрик, видимо, начальник.

— Я хозяин, — неуверенно ответил Лёнька. Он чувствовал, что в глазах бригады выглядит неважно: щетина клочьями, шапка набекрень, старая фуфайка заляпана навозом.

— Скажи, хозяин, что это за проводок?

Лёнька опустил ведро и зачесал голову сквозь шапку. Дело было ясное, они нашли неправедный кабель, и заболтать электриков уже не удастся, это не пьянчуги из сельсовета, а городские профи.

Так и оказалось. Кабель срезали, и не только: обесточили всю мастерскую, даже, несмотря на Лёнькины протесты, смотали и закинули в машину провод, тянущийся из верхнего дома.

— Нет проекта на сарай — нет электричества, — сказал на прощанье бригадир и захлопнул дверцу зила.

Толик отказывался верить в свершённую несправедливость, щёлкал в мастерской рубильником — ничего. Лёнька принялся топить дырявую печь, жечь костёр, чтобы запаривать лошадям овёс, и стащил с чердака керосиновую лампу, привезённую ещё из Сибири. К лету он надеялся проложить новый кабель, а пока ждал проверок, фантазировал будущий проект и ходил к Роману запивать горе травяным чаем.

В начале весны, незадолго до первых огородных работ, Лёнька прихватил с собой и Толика, начавшего, наконец, обдумывать воздушный шар и потому достаточно бодрого, хотя и рассеянного. Рома, обрадованный таким визитом, сбегал на колокольню и вызвонил остальных. Намечались хорошие посиделки, не было лишь Парамонова и безнадёжно запертых в интернате Головы с Телом, зато Срубай принёс пряники, а Василий Иванович — вишнёвого варенья. Оба они часто захаживали в хату-хаос. Когда были морозы, гуляли по реке, сверлили лунки и измеряли глубину, а когда потеплело, начали размечать берег, втыкали в снег колышки и спорили о месте будущей запруды. Гусейна со дня аварии до этого чаепития Лёнька не встречал. Роман рассказывал, что отлучил его на две недели от «Науки и жизни» и от чая за проступок с винтом.

— Отлучил бы и на подольше, может, в библиотеку бы хоть записался, но боюсь, пьянка его одолеет, — вздыхал Роман и крестился, входя на миг в первый режим.

На этот раз Гусейн явился. Поздоровался, сел с краю, у двери, и чашку не брал, пока Лёнька сам её не подал.

— Хватит дуться, Гусь! Это мы дуться должны.

— Не дуюсь я, думаю. Пора ветряк делать, а журнал где?

— Будет тебе журнал, — засмеялся Роман, — бери вон варенье пока. Ну, — осмотрел он гостей, — рассказывайте.

Гусейн спрятался за чаем, Василий Иванович и Срубай начали смотреть на Лёньку, как пассажиры на прибывающий тепловоз: с ожиданием.

— Ну, это, — поневоле произнёс Лёнька, — я вот что думаю.

Думал Лёнька много и по-крупному. Основное устройство мира он давно познал, оставались неясными многие подробности. Откуда приходят идеи? Есть ли в красоте настоящая сила? Куда исчезают из головы умения, которыми давно не пользуешься? Иногда Лёнька мучил этими вопросами и Толика, на что тот огрызался и доставал бритву Оккама.

— Смотри, Леонид, — говорил он, передвигая очередного ферзя, — твои мудрости не имеют смысла, из них не сварить обед, не добыть тепло, не построить самолёт. Уйми фантазии, давай уже мыслить реально, по-взрослому. У нас есть стратегический план, сейчас мы ищем тактику. Вот это и есть основа, вот об этом и надо думать, а не о паноптикуме твоём.

Да, Толику было за что упрекнуть друга. Слишком часто бежал Лёнька от дел серьёзных к дурацким фигурам на болоте. Иногда Нина разрывалась между Стасиком и домашними делами, Толик сосредоточенно размышлял над подъёмной силой, а Лёнька бродил себе между быдлов, подкрашивал Оскара, разговаривал с гипсовой девушкой. А с кем ещё поговорить о красоте? Статуи не ругаются, и они красивые.

— Леонид, — позвал Рома, — ты начал о шаре, а о девушках нам не интересно.

Лёнька потёр щёки, глотнул чаю и продолжил о деле.

— Я думаю, нужно много шаров. Маленькие шары, воздушные, собрать их в тонкую сетку, как рыболовы плетут. Чтобы лопнул один, а другие живы.

— А внутри-то что? В шарах?

— Да воздух.

— Так не полетит.

— А подогревать.

— Чем?

— Ну хоть фенами.

— А электричество где взять?

— Пусть Гусейн ветряк прямо на шаре и строит. От ветряка электричество, фены орут, шар летит — во как.

— Сколько же надо фенов?

— Хватит тех, что парикмахерское училище на свалку отправило.

— Я против! — возмутился Толик.

Из-за чашки возник Гусейн:

— Зачем ветряк на шар? Надо трубы, как в журнале.

— А мне нравится, — веселился Вова Срубай. — Вот это размах! А внизу бегут парикмахерши и требуют фены вернуть.

— В моём проекте этого безумия не будет, — Толик побледнел и поднялся с табуретки.

— Ты с прекрасным умом почему-то чужие изобретения изобретаешь. Надо же — собрал самолёт из готовых деталей, да и тот упал, — Лёнька, разгорячённый чаем и воспоминаниями о Толиковой нетерпимости к фантазиям, тоже поднялся, держа чашку как щит.

— Значит, буду делать без тебя.

— И делай.

— Тише-тише, конструктора! Свежего воздуха надо, аж жарко от вас стало. Лёнька, ты ближе всех к окну, отвори.

Лёнька открыл форточку и посмотрел на непокорённое небо.

— Всё-таки оно скорее красивое, чем умное.

— Ты о чём теперь-то?

— Да так. Ладно. Пора нам что ли, темно совсем, лошадей кормить надо. Пошли, Анатолий.

Толик кивнул, застегнул куртку и, чуть попрощавшись, вышел вон.

— Ром, а что про колокол твой? — вспомнил в дверях Лёнька.

— Льём скоро. Мы с Парамоновым прямо как вы с Анатолием — спорим и ругаемся. Но я победил! Льём во дворе, дня через три. Приходи.

— Попробую. Пока, мужики!

Лёнька догнал Толика далеко за забором. Они шли домой молча, и Толик всю дорогу портил тёмную синеву неба мутным сигаретным дымком.

Следующий день Толик посвятил постройке железного занавеса между Лёнькой и аэростатом. Забрав из обесточенной и потому бесполезной мастерской чертежи, разложил их на полу большой комнаты верхнего дома. Стасику пришлось забрать игрушки и переселить их в холодную мастерскую к дяде Лёне. Толик вздохнул о предательстве сына, но сделать ничего не смог — под Стасиковы кубики не было места.

Лёнька посмеивался про себя, играл с племянником, учил его топить печку, а когда весеннее солнце подсушило песок под окнами сарая, научил Стасика делать волшебство. Для секретиков не требовалось чертежей, которые Стасик, подражая папе, начал было рисовать в клетчатой тетради, секретики требовали вдохновения и свежего взгляда. Тетрадь вскоре ушла на растопку. Пропитанная соляркой, она подожгла влажные дрова и дала мастерской два часа настоящей летней жары.

Чтобы сделать секретик, этот вход в волшебный мир, не нужно собирать сложные механизмы, задействовать бульдозеры и тратить деньги. Достаточно выпросить у мамы «Алёнку», вкопать в песке ямку, обложить её изнутри фольгой, которая всегда сопутствует шоколаду. Дальше наступает творческая свобода. Можно брать бусины, цветные нитки, пуговицы, яркие фантики, медную проволоку, обломки флюоресцентных пластиковых линеек, часто валяющихся возле школы, куда Стасику ходить запрещено, и потому добрый дядя Лёня вынужден собирать пластик сам по пути из города. Создав композицию, необходимо завершить её цветным или прозрачным стеклом, прикрыть волшебство от песка и дождя. Потом закопать секретик и забыть про него до особого случая. Если папа дуется на маму, а мама кипит и ругается, надо спуститься к мастерской, обойти сарай и осторожно раскрыть песок. Волшебный мир посмотрит изнутри ясным взглядом, покажет безмятежную красоту, поймёт и пожалеет. После этого мама сразу успокаивается, папа начинает посвистывать и улыбаться, и только дядя Лёня не изменяется, но только потому, что он и не бывает сердитым. Наверное, из-за секретиков, что живут прямо под его окном.

Нина, не знающая про секретики, в последнее время всё чаще была сердитой и раздражительной. Как рассказала Изувера со слов Гали Говядиной, тутовские начальники продолжали названивать в сельсовет. Они уже не требовали успокоить Ломоносовых, они мечтали о захвате Маховки.

— Так и сказала — захватят! — кричала Вера прямо в Нинин чай, которым угощала её, специально пригласив к себе на кухню посплетничать о насущном. — Глянулись им, вишь, места. Говорят, строят девятиэтажный дом на том краю Тутова, и всю Маховку в него хотят переселить. Пироги-то бери, больше, поди, не растолстеешь с огородом-то. В кооператив зовут, а чтобы Галя была согласная, дают ей четырехкомнатную квартиру на втором этаже, и ещё землю шесть соток на огород. Это за её-то участок. Ко мне уже приходили, звали вступить в кооператив. И вы ожидайте, им мост ваш вообще понравился.

Верины слова подтвердил Георгий:

— Нин, не волнуйся. Отсюда мы никуда, пусть хоть танки тащут. У нас на их танки Вовкин бульдозер есть.

Толик думать о грозящей беде отказывался, а Зоя даже радовалась предложению — понравилось ей квартирная жизнь.

— Зато вода в доме, ванна, и сортир тёплый. И работу в городе найдёшь, и Стасика в садик определишь.

Садик был очень весомым доводом. В Маховке детский сад работал до постройки моста, располагался он в одноэтажном деревянном здании, и был всем хорош, но мост, соединивший город с деревней, открыл маховчанам путь к детским комбинатам, где первоклассные воспитатели внедряли авторские методики. Люди, доверившись городской моде, предпочли водить детей за реку в центр, поближе к культуре и цивилизации. За ненадобностью маховский садик прикрыли, и, как водится, разграбили. Теперь дорога в город стала надсадной, и устроить ребёнка в комбинат стало трудней: неохотно брали деревенских, родители которых постоянно опаздывали за детьми, оправдываясь безответственным автобусом. Нина несколько раз пыталась сдать Стасика в руки воспитателей, и один раз даже сдала, но была вынуждена от садика отказаться.

— Вас не было три недели. Справка от врача есть?

— Педиатр тоже болела, а в городской поликлинике — очередь, говорят, маховских пока не принимают.

— А у нас тоже, знаете, очередь. Мамашки под ноги кидаются и предлагают, между прочим, ремонт сделать своими силами или помочь деньгами.

— Мы можем навозу…

— Если справки завтра не будет, и не приезжайте.

Нина, выслушав Зоины доводы, вздохнула, попыталась мысленно переселиться в многоэтажку и немедленно из неё бежала. Мечты Силантия об укоренении семьи в огородной почве, видимо, сбылись.

Про выселенческий кооператив Лёнька, поддавшись на уговоры сестры, пошёл расспрашивать отца Романа. Какое-никакое, а духовенство, пастырь стад. Да и про колокол надо узнать — должны были отлить, но даже пробного звука слышно не было, если не считать одного призывного удара вчера вечером, почти ночью.

«Похоже, это был старый колокол, или я вообще не имею слуха, — думал Лёнька по дороге, — и ещё надо про Толика спросить. Мне-то он ничего не показывает, может, Рома в курсе? А ему про плотину расскажу. Чудит Срубай, дивно чудит».

Вова Срубай, обычно легкомысленный человек, перед серьёзным планом строительства вдруг исправился, записался в библиотеку, посрамив Гусейна и Гусейнову нелюбовь к словам, не прояснённым картинками. В читальном зале Вова брал труды физиков и инженеров об альтернативной энергетике, выписывал микрофильмы со сборниками научных конференций и даже ознакомился с чьей-то диссертацией о водяных мельницах среднерусской полосы. После бессонных ночей над переписанной мудростью Вова созвал консилиум у Лёнькиного костра, на котором вечно парился конский овёс. Толик не явился, не желая обсуждать с Лёнькой любые технические детали любых проектов, соображать пришлось на троих — Вове, Лёньке и Василию Ивановичу. Вова, глотнув растворимого кофе, выступил с речью о дополнительном русле для Уловки.

— Если откопаем ручей, проведём его вдоль берега и соединим в конце Лёнькиного участка, прямо перед Изувериным огородом, то сможем колесо поставить вот тут, — он черкнул ногтём по клеёнке, расстеленной у костра. — За нас будет закон Бернулли, уложим ручей в трубы, а колесо посадим на средний бой, то есть вода падать будет чуть выше оси кручения, вот так, — Вова изобразил руками колесо и показал носом, где будет находиться его ось.

Василий Иванович, разобравшись с терминологией, потребовал колесо нижнего боя:

— Оно естественней, и не надо запруд копать с ручьями.

Лёнька попросил планы строить, но не затрагивать интересы паноптикума.

— Как же не трогать? Как? — Вова краснел и черкал клеёнку найденной в кармане ручкой, — не по воздуху же пустить обвод?

— Вова, так может Василия Ивановича послушаемся?

— Нет! Нижний бой слаб. Мы что, детскую игрушку задумали? Мы электричества тебе дадим, хоть лошадей им корми.

Лёнька, подкидывая в огонь деревяшки от овощных коробок, задумчиво смотрел в сумерки. Не светились глаза быдл, не горел фонарь на мосту. Земля просохнет ещё не скоро, быстрее новый кабель кинуть с верхнего дома, чем ждать лета, копать канал, собирать колесо, а ведь к колесу ещё генератор нужен и чёрт-те что в комплект.

— Вова, давай подождём. Паводок спадёт, подсохнет берег — решим. Пока колесо собирайте, оно так и так потребуется.

Чтобы придумать колесо, Вова вернулся в библиотеку, но книг ему уже не дали.

— Специальная комиссия, — сказала вызванная библиотекаршей специальная начальница, — заинтересовалась списком ваших книг, и выдавать вам эту тему отказано.

— Какая комиссия? Цензура что ли? Так я не писатель.

— Цензуры в нашем открытом обществе нет, но книги вредные изымаются.

— Что же там вредного-то? — изумился Вова.

— Это они с вами сами поговорят, — библиотекарша убрала Вовин формуляр в какую-то папку, — если потребуется. А я вам скажу, молодой человек, что никакой альтернативы центральному электроснабжению быть не может. Так и до анархии докатится ваша Маховка. Читайте лучше труды по этике и морали. У нас много гуманитарной литературы.

Новой комиссии ни Лёнька, ни Вова так и не дождались, хотя ждали с нетерпением. Лёнька натянул на Оскара старый Нинин халат и нарисовал богу ветра ехидную улыбочку. Вова написал в блокноте речь в защиту автономных источников энергии, убрал её в карман, чтобы всегда быть наготове, и принялся строить пятиметровое колесо на берегу Уловки, так что любопытствующие горожане иногда собирались на том берегу по два-три человека и, распивая спиртные напитки, кричали Вове что-то одобрительное.

Лёньке доводилось видеть печальные лица: Зои после смерти Силантия; знакомых лётчиков, узнавших об очередной авиакатастрофе; Стасика, потерявшего любимую машинку под копытами беспощадного Стёпки. Все они по-своему выражали грусть, да и грусти были разные, хотя как посмотреть. Может, Стасино горе было самым сильным, ведь у ребёнка нет опыта более страшных потерь.

Ромино лицо выражало в этот вечер грусть бесконечную и страстную. Лёнька сперва не понял — то ли колокол не удался, то ли Рома глубоко задумался об ином. Оказалось, виновником уныния была гора осколков, лежащая в церковном дворе, то есть всё же колокол.

— Да как же так? Будто разорвало его. Что случилось?

— Да то и случилось. Отлили нормально, остудили, подняли лебёдкой, тут Парамонов и подгадал.

— Уронил?

— Накаркал. Сказал: всё равно не верю, что у нас получилось. Или не зазвенит, или не знаю что — рассыплется мелким бесом. Ну и вот.

— Ну и что — вот?

— Рассыпался.

— Почему? Выяснили?

— По вере его, Леонид.

Это был новый режим. Похож на второй, в котором Рома вещает от имени церкви, но всё же не второй. И не инженерный режим, и не чайный…

— Что за ерунда. По какой-такой вере?

— Он как сказал, стукнул тихонечко палкой, почти щёлкнул, и кирдык. Еле отпрыгнули.

— С составом, что ли, намутили, с технологией.

— С верой, Леонид, с верой. Хреновый я, стало быть, священник.

— Ромыч, не чуди. Пошли в дом, осмыслим.

Из нового режима Романа вывести не удалось. Рома не смеялся над Вовиной затеей и не подтрунивал над Толиком, а продолжал печалиться и молчать. Кое-как рассказал о проблемах воздушного шара, которые Толик сам преодолеть не может, советуется со всеми, кроме Лёньки.

— Ты это заканчивай, Роман, — перед уходом Лёнька постарался уловить правильную интонацию, добавил горечи, — я возьму пару осколков. Пару десятков. Может, колокольчик отолью для… — вдруг Лёнька запнулся, — слушай! Вера-вера. А может, Ленин виноват? Не хочет переливаться на ритуальную вещь. Соображаешь?

И Роман начал соображать.

— Леонид. Да ты… Дай расцелую. Ты будешь помудрее меня, господи прости.

— Я просто к навозу ближе. Сгинь, сгинь, бородатый, иди вон с иконами обнимайся.

— Ох, язычник. А про иконы правильно напомнил. Начал дело — не бросай. Пойду Николая дописывать, только оживки остались, подписи и заолифить. Тебе подарю Николая.

— Мне уж лучше Леонида, а ещё лучше — Лёньку.

Прошёл апрель в огородных работах, прошёл май, отцвела сирень с черёмухой, увяли нарциссы, облетела вишня. Нина умирала на огороде, надвигалось время первой борщевой зелени. Ничуть не довольная Толиковой работой над шаром, Нина почему-то дулась на Лёньку. Втравил мужа в бессмыслицу и глупость, отвлёк от грядок и денежных приработков, а кофе сколько он начал пить, а курить сколько — разорение! Чтобы Нина не сердилась, Лёнька нехотя согласился на субботние базарные выезды. Они были старой ломоносовской традицией. Дед Силантий запрягал лошадь в телегу, грузил овощи, вёз празднично наряженную Зою торговать. Денег работа приносила немного, но всё же приносила. Главное, деньги были чистые, из навоза и доброй погоды, деньги из воздуха. Нина, обрадовавшись Лёнькиному согласию, заранее подытожила прибыль, заранее решила, что сразу купит и кофе, и сигарет, и, главное, георгиевской колбасы.

Эта суббота удалась погодой. Лёнька умылся в бочке, растёрся сеном и уже запрягал Чайку, когда в ворота постучали.

— Кто там? Не заперто.

Во двор зашли знакомые мужчины из давнишней комиссии.

— Здравствуй, Леонид, мы поговорить.

— Про что ещё?

— Ты слышал про кооператив? С предложением пришли. Я, — главный вежливо кивнул сам себе головой, — и председатель кооператива Шопышин, — он указал на второго мужчину. К тебе особое предложение.

Комиссионные представители предложили Лёньке отдельную квартиру за один только сарай и прилегающий участок.

— И мост! — подсказал Шопышин.

— И мост вам? — Лёнька слушал делегатов, внимательно почёсывая макушку.

— Только потому, что один уважаемый человек, — тут главный поклонился невидимому человеку, — удостоит это место своим поселительством.

— Меня не надо удостаивать. Особенно такими вот словами. Вы бы подвинулись лучше, ехать пора, зелень завянет вас слушать, и не продашь.

— То есть, что передать ему?

— То и передайте. Пусть ищет другое место. Я отсюда не уйду.

— Вот упрямый. Хорошо, мы поговорим с сестрой. Нина Силантьевна её имя?

Лёнька снял с телеги вилы и подошёл поближе.

— Ещё раз вас тут увижу — больше никто не увидит. Поняли? — Лёнька сделал лицо человека из недавно посмотренного в городе боевика. — Ну? Вон, вон, за ворота, а то навозом одарю.

Посетители скрылись за воротами, и, отойдя, закричали нестройным дуэтом:

— Погоди! Мы уже тебе! Да знаешь ли ты! Вот посмотрим! Запретим! Не пустим! Электричество они удумали бесплатное! Ишь! И колесо ваше арестуем!

Лёнька метнул за ворота навоз, крики удалились и стихли.

— Нина, едем!

Нина успела нарвать тоненькой моркови, свекольных листьев с торчащими между ними червячками корнеплодов, зелёного лука, петрушки, укропа — под пленкой растила, с марта, на горячем конском навозе. Вымыла в речке, разобрала придуманными ей борщевыми наборами, аккуратно перевязала белыми нитками по две морковки, две свеколки и пучку зелени. Очень полезно, свежие витамины, только что с грядки. Обычно люди, завидев лошадь, с удовольствием покупали жалкий Нинин урожай. Лошадь, как-никак, то есть никакой химии, натуральный продукт, да и дёшево.

Солнце поднялось выше, пробило насквозь свекольные листики, приманило домохозяек.

— Дёшево, но сердито! — закричала Нина с телеги, тряся юбкой, улыбаясь в толпу. Она почувствовала себя центром внимания, похорошела от мимолётных взглядов.

А Лёнька ушёл гулять по рынку. Он знал, что после продаж ещё два часа тащиться обратно. Чайка не подкована, асфальт стирает копыта, авось погода сдуется, пойдёт дождь, в дождь Чайке идти легче. Дома Толик уже одичал от криков Стасика, не делает шар, думает лишь о возвращении Нины, о побеге в сено, вглубь, с головой, и наплевать ему на немецкие принципы аккуратности, на кофе с сигаретами, на долгожданный полёт.

Погуляв, Лёнька с пятью чупа-чупсами в кармане и одним во рту вернулся узнать, как идёт торговля. Вернулся вовремя. Нина, прикрывая зелень, отгоняла двух милиционеров, которые, боясь копыт старой Чайки, не могли взяться за узду, вывезти телегу вон, и шумели чуть в стороне. «Значит, — подумал Лёнька, — моральное преимущество пока за нами».

— Эй, эй, товарищ! — Лёнька вежливо постучал маленького милиционера по голове, второй рукой сунул Чайке под удила чупа-чупс, — что не так?

Чайка страшно захрустела леденцом, милиционер пригнулся и отпрыгнул.

— Это… это вы хозяин телеги?

— Я.

— Из Маховки?

— Ну.

— Ломоносов будете?

— Да, да, Ломоносовы мы, и что теперь? — крикнула Нина, вставшая в полный рост на телеге.

— Запрещено вам на рынке торговать.

— Кем запрещено? Покажь документ! Всю жизнь тут торговала, с отцом ещё и матерью приезжала, сами сажаем, сами растим, в поте лица, надрываемся, здоровье губим…

— Нин, погоди. Ты как Изувера прям. Разберёмся. Значит, запрещено? А приказ есть?

— Приказ в отделении. Пройдёмте?

— Нет уж. Нин, поехали.

— Как поехали? У меня половина не продана!

— Поехали-поехали.

Лёнька запрыгнул на телегу, отодвинув Нину назад, в сено, и дёрнул вожжи:

— Пшла! Разойдись!

По дороге пришлось объяснять про угрозу приезжих начальников, но только при подъезде к хате-хаосу Нина смирилась с тем, что живёт теперь в доме нон грата.

— Значит, Лёнь, надо покупать свиней и подгонять Вову с Василием Ивановичем, пусть дают электричество.

— Если раньше им колесо не сожгут. Теперь можно ждать чего угодно.

— И правильно, что Стасик не в ихнем детском садике. Сама родила, сама и ращу. А то воспитают ещё городским негодяем.

Несмотря на неприятности, день завершился почти праздничным ужином, перед выездом из города Нина на заработанные деньги купила-таки георгиевской колбасы. Лёнька с Толиком спокойно побеседовали, стараясь не вспоминать о взрывоопасных лётных планах. Каждый чувствовал, что, несмотря на разногласия, они сидят в одном самолёте. Под ногами просторы, леса, поля, дороги, и, если один перетянет ручку и уйдёт в штопор, то пострадают все.