Хата-хаос, или Скучная история маленькой свободы

10. Мудрость

С высоты автомобильного полёта ночной Тутов здорово отличался от ночной Маховки. Город подсвечивался холодным электричеством, точки окон мерцали как далёкие звёзды; дороги, выхваченные из небытия фонарями и фарами, были совсем галактиками. Посёлок кое-где освещался кострами, а по большей части ничем.

— Не зажгла Нинка быдлам глазки-то, — сказал Лёнька, когда летаврия спустилась пониже.

— Без тебя — никаких керосинок. Присмотр нужен.

— Да чему там гореть? Болоту?

— Сухой травы полно, и до сарайки огонь доберётся. Правильно Нина делает.

Они летели в тишине. На полпути к дому Димус, не выдержав критики брата, посадил машину на подвернувшееся поле и попытался взлететь. Сперва ничего не вышло, потом, когда недалеко завыли сирены, летаврия с выключенным двигателем оторвалась от земли.

— Это ж не нам гудели-то, — издевался потом Лёнька, — нас в темноте не видно. Ты как собака Павлова, рефлекс выработал. Всю жизнь теперь от гаишников бегать будешь.

— Ну и ладно что рефлекс. Зато экономия бензина!

— С самого начала надо было так детать.

— Как уж сумел.

Хата-хаос спала. Летаврия осторожно села в огороде, Димус пошёл на сеновал, чтобы никого не будить в верхнем доме, а Лёнька, забежав на минуту поздороваться с лошадьми, замер посередине нижнего двора и прислушался. Шуршало сено под Димусом и наглыми крысами, шуршали ёжики в кустах, а высоко, над головой, шуршали звёзды. Лёнька присмотрелся. Луна только зарождалась, млечного пути не хватало для освещения хаты-хаоса, но за сортиром, деревьями, ближе к Изувериному дому, что-то мельтешило. «Что же это? Может быть, отец Христофор сделал летегу и теперь тренируется по ночам в гостях у Изуверы? Здорово. Завтра увидим», — подумал Лёнька, добрался до своего логова и уснул не раздеваясь на диване, мечтая о том, что встанет только к обеду. «Сытному, вкусному обеду. Борщ и котлеты. Или солянка и голубцы. И компот». Так бы и проспал завтрак, но утром явился Рома, выволок Лёньку из закутка и доставил на кухню верхнего дома. Там была уже вся семья, кроме потерявшегося в сене Димуса. Прилетели даже Зоя с Тамарой Тимуровной, и Парамонов, и редкий гость Михалыч. Пока братья навещали Москву, в тупике Авиации приключалась история.

В то утро, когда Нина проводила Димуса с Лёнькой, она собиралась заняться картошкой по журнальному рецепту: для долгого хранения картошку надо ополоснуть в воде с марганцовкой, и только потом сушить. Толик выволок в огород старую ванну, подаренную Георгием, набрал воды. Нина расстелила плёнку на пол-огорода, чтобы картошка сохла на ветру, хотела за один день разделаться со всем урожаем. Сыпанула марганцовки и собралась топить картошку в малиновом растворе, отвлеклась лишь разжечь костёр и сварить семье манную кашу. Когда вернулась, возле ванны стояла небольшая толпа незнакомых людей. И раньше прохожие люди заглядывали в вечно отпертые нижние ворота, но чтобы сразу в огород? Нина возмутилась и подошла ближе с грозными намерениями.

Толпа была странная. Один человек держал картонную иконку и что-то говорил, жестикулируя свободной рукой, другие слушали и иногда крестились.

— Вы откуда здесь? — прямо спросила Нина, — и зачем?

Человек с иконкой замолчал и уткнул палец в Нину, так что ей пришлось отступить, затем снова начал говорить, но междометиями, и уже добрался до полуосмысленных фраз «эй, вон и даже, эта самая» и «знаемо нами, а эти, значит, так вот, то есть, того», как в ворота проникла новая партия людей во главе с отцом Христофором. Вышла небольшая стычка, но Христофор благодаря навыкам проповедника захватил внимание и тех, и других. Даже Нина, которая злилась, что к ванне невозможно подойти, смирилась и стала слушать.

— Нет, семья Ломоносовых не испытывает новое оружие, — терпеливо объяснял Христофор, отражаясь в марганцовке багровым силуэтом. — Нет, вы не наблюдаете начало вторжения внеземных цивилизаций. Беспокоиться не о чем, каждый присутствующий имел шанс лично удостовериться, что произошло чудо полёта, уже привлекшее внимание самого, — Христофор указал на ближайшее облако, — архиепископа. Да, будет комиссия. Да, город Тутов и тутовчане благословлены свыше святым Георгием, и уже явлен образ, и на этом месте или ближе к центру, через реку, на развалинах той стороны моста будет построен храм.

Народ гудел и прибывал. Изувера вылезла из-за Христофора и попыталась вытеснить за ворота нескольких человек, украшенных колокольчиками. Вытесняемые звенели и громко утверждали, что они — зёмы, что лично знают святого, и что звону слава. На дополнительные вопросы ответили, что святого зовут Лёнька, у него куртка с колокольчиками, майка с чёрной звездой, он бывает в городе и рассказывает посвящённым о красоте.

— Этот вот колоколец сам мне подарил! С куртки срезал. А ещё я на джинсы бусы пришил и вот, — зёма показал симпатичную подборку акриловых палочек. На свитере другого зёмы висели разноцветные жуки с кривыми проволочными лапками.

Толик рассеянно заглянул зёмам в глаза и увидел отблеск безумия. Рома осмотрел колоколец, опознал работу Парамонова и вспомнил, что воздушный оркестр у конюшни в последние дни перестал звенеть.

— Про это с Лёнькой я поговорю, — сказал Толик.

— С Лёнькой! — подпрыгнули зёмы, — позови его, видеть хотим!

— Если будете себя хорошо вести, — вмешалась практичная Нина. — Воды натаскаете?

Выдав зёмам вёдра, Толик ушёл в свою комнату размышлять.

— Ну, паразит! — слушала потом Нина его восхищённые возгласы, — вот гад гадский! И жена хороша. Молодцы Ломоносовы. Куда я попал?

Народ не расходился. Из-за забора кто-то кричал про беатификацию и блаженного Леонида. Сверху спланировал Гусейн на ковре, рядом с Гусейном сидел человек, похожий на Хоттабыча, он сосредоточенно бормотал сам себе что-то важное, а когда достиг земли, вбежал в центр толпы, к ванне, и погрузил руки в марганцовую воду, перепутав ванну, как потом выяснилось, с неким сакральным артефактом. Тутовчане зашипели и выпихнули Хоттабыча вон. К счастью, возник Вова Срубай с вилами в мускулистой руке, а из конюшни показалась недобрая морда Пилота с висящим на поводу Василием. Толпа поворчала и растаяла, лишь Христофора Вове пришлось выводить насильно.

— Ворюга! — рявкнул Вова на прощанье и подпёр ворота вилами.

Картошка в этот день осталась необработанной. Вова рассказал, что на подступах к хате-хаосу сдерживал атаку любопытствующих мужиков из Тутова:

— Эти хоть пришли узнать, как летегу сделать, да как я им объясню? Они же не понимают, что красота работает. Чертежи просят показать и образец. Спрашивают про какой-то закон Бертолуччи… Ботичелли… Смотрели колесо моё — щупают и не верят. Полетел — фокусником обзывают. Но это ладно, ваши вон наоборот верят как черти, даже страшно за них.

Срубай глянул в огород и побежал извлекать из ванны лысого человека в жёлтой занавеске на голое тело.

Нина попросила Толика погасить костёр:

— Через забор залезут, дом спалят. Когда же Лёнька вернётся?

Ни Лёнька, ни Димус по известным причинам не звонили. За последующие сутки ожидания вестей из Москвы обстановка в хате-хаосе стала ещё тревожнее. Хоттабыч подрался и помирился с любителями блаженного Леонида, потом они объединились для борьбы с зёмами.

— Это наш Лёнька, уйдите вон, — плакал на Нинином плече главный зёма. — Когда он спустится, когда явится?

— Какой он вам Лёнька, — возмущался человек с иконкой, — сам Георгий! Отец Христофор знак видел!

Не в силах сдержать эмоции, человек с иконкой посмотрел по сторонам и сорвал с подвернувшегося лысого жёлтую занавеску, обнажив его волосатые ноги и ситцевые трусы, за что Нина с помощью людей, размышляющих у забора над колесом Срубая, иконку отняла.

— Всё-таки мои — правильные, — похвастался Срубай учениками. — А ваши придурки какие-то.

— Все они наши, — заступился Роман. — Только одни летать хотят, а другие — смотреть.

Толик, поговорив с мужиками, решил нести круглосуточное боевое дежурство. Разбились на пары — Вова с Василием, Толик с Ромой, вызвонили Парамонова с Михалычем, Гусейн упросил взять в подельники Хоттабыча, усмирённого фингалом беатификаторов. Голову с Телом отправили на крышу сеновала наблюдать за событиями, дневные полёты свели к минимуму. Как только небо освободилось от ковра-самолёта, пластикового колеса и других знакомых летег, Голова привлёк общее внимание криками и прыжками. Он тыкал пальцем в разные стороны и указывал на неизвестные летеги, неуверенно парящие над крышами Маховки.

— Так-то вот, Леонид, — закончил Толик рассказ. — Вовремя приехали, надо что-то решать.

— У нас тоже проблемы, и тоже надо. Дай-ка мне вон тот симпатичный бутерброд, — Лёнька понюхал воздух кухни и окончательно проснулся от живительного запаха молотого кофе.

— Нин, про ситуацию я понял. Обдумаем. А кофе откуда? Мы разбогатели? Или достала заначку?

— Не то, чтобы… Утром нашла в паноптикуме, — она показала на полку. Возле коробочек со специями лежали сыры, копчёные колбаски, шоколадные конфеты, стояла бутылка шампанского. — Зёмы твои оставили. Похоже, приношения быдлам. А Михалыч примус подарил, вот и шикуем.

— Только не мои, а общие, — заметил Лёнька, не подумав о последствиях. Толик, до этого тихо сидевший у окна, вскипел одновременно с джезвой:

— Поклонников себе завёл! Мечтали увидеть святого Лёньку, куртку твою украли из мастерской и разодрали на сувениры. А из майки той флаг сделали. Теперь у каждого по колокольчику. В беседке поселились, и не выгонишь, и майка по ветру. Воду вчера носили, а сегодня вон колбасу. Это что вообще?

— Ну это. Просто эксперимент. Полетал как-то в новостройках, поболтал с местными.

— Посверкал, ага. Отличился. Но почему зёмы-то? Лучше бы придурками сразу назвал, честное слово.

— Зёмы — значит, земляки. Коротко и внятно. И звучит красиво.

— А ты, Леонид, инопланетный жук. В лабораторию тебя сдать надо, изучать, как голова работает. Натуральный дурик. Ладно. Что делать будем?

— Будем, будем. Дай обстановку пронюхать. А потом обдумать.

Толик махнул рукой и спрятался к себе в комнату, для остальных Нина организовала домашние работы. Михалыч с Парамоновым ушли стеречь границы хаты-хаоса. Лёнька остался пить кофе и смотреть в окно на мост. Вокруг моста крутилась хаотичная жизнь. Утреннее ещё бледное небо держало две неизвестные летеги. Над беседкой развевался маечный флаг.

«Что же мы учудили? — думал Лёнька. — Непонятно, как, непонятно, из чего. Понятно только, зачем — научили людей подлётывать. Нет, не летать, куда нам. Так, низенько».

Лёнька увидел Рому с тележкой.

«Повёз лошадям траву. Молодец. А я лентяй, сижу тут. Ладно, скоро подорвусь и к лошадям. Через часик-другой».

Глядя на Рому, он вспомнил давнишние посиделки с мужиками на кухне в Ромином вагончике. Маховке нужен летательный аппарат, но безопасный и бесшумный, сформулировали они идею летеги, пусть метр от земли, метра хватит. «А теперь что? Что теперь? Немного лишней свободы. Кто полюбопытнее, норовят скакнуть из колеи. Точка обзора повыше, путь через колдобины видать. Все инструкции в лопухи. Через заборы, потом поперёк дорог, потом и всерьёз полетят. А потом?»

В окне возник Стасик с корзиной падалиц.

— Дядя Лёнька, вот яблоки, только вымой. Бабушка велела. И дядю Диму надо будить, а он не хочет. Пошли, помоги.

— Помогу. Лети к бабушке, я скоро.

Лёнька забарабанил пальцами по столу и переключился от абстракций к конкретике.

«Что делать с летаврией? Надо узнать новости из Москвы. У Вовы телик, пусть он и узнаёт. Да, растолкать Димуса, это непременно. Поговорить с зёмами, занять их чем-нибудь интересным. Ещё кофе, — Лёнька вытряхнул остывшую жижу в кружку. — Едино кофеин. Это вам, дамы и господа, не поридж. Подумать надо. Христофора гнать. Шопышин бы ещё не наехал. Не приехал. Он же нас видел! Расскажет. Шура пришла бы. Пришла бы Шура, Шура, Шура».

— Шура!

В дверях кухни и правда стояла Шура, неожиданная Шура Шопышина. Лёнька поперхнулся кофейной гущей и долго прокашливался, а Шура била его по спине, и не было для Лёньки ничего прекраснее Шуриных весомых прикосновений.

Когда Лёнька не мог больше притворяться умирающим, Шура начала вспоминать всё то важное, что несла рассказать Нине в надежде встретить и Лёньку. Шура оказалась настолько информативнее телевизора, что Лёнька решил прервать кухонное уединение и крикнул в окно:

— Нина! Толик! Давайте сюда! А Димуса просто пните. Он понятливый.

— Я тут, — сказал из соседней комнаты Толик.

Через десять минут явились и остальные.

Шура подождала, когда на примус взгромоздится чайник, и кратко, как учил её папа, зачитала повестку дня. Затем собрание, как полагается, перешло к дебатам.

— Значит, номера известны.

— Мы тоже известны.

— Летаврию надо прятать.

— Срочно.

— А вас?

— Нас? И нас.

— Что с бульдозерами?

— Да перепутала Шура. Шура, ты перепутала?

— Не перепутала я. Папа сказал: скоро долетаются, недолго осталось, бульдозеры на подходе.

— Что делать будем? Мимикрия? Камуфляж?

— Хату-хаос так не спрятать, я уж про Маховку не говорю.

— А что Маховка? Мы им нужны, а не Маховка.

— Не вы, а летеги! И Маховка тоже, коттеджи строить.

— Без нас всё заглохнет.

— Нет! Многие уже научились летеги делать.

— Посмотрим-посмотрим.

— Может, и не посмотрим, если бульдозеры.

— Прав не имеют!

— Прав у них по уши. Это у нас нет. А вот у тебя, Димыч, есть, и это плохо.

— Какие права?

— На машину. Это я разговор перевожу. Узнают, что твоя, или уже знают.

— Я схожу напишу заяву — угнали, скажу, машину.

— Тебя же поймают!

— А пусть попробуют.

Постановили перегнать летаврию в лесное болото, обнаруженное бабой Зоей и Тамарой Тимуровной. Не зря они изучали заповедные непроходимые места, пока искали грибы и ягоды. С Лёнькой и Димой не решили пока ничего — как прятать живых людей? Лёнька предложил нарядить Димуса быдлом и выставить в паноптикуме. Димус обозвал Лёньку дураком. Договорились пока на улице не светиться, и во двор, где гуляют незнакомцы, выходить только в темноте, а там видно будет. Лёнька с удовольствием остался на кухне с Шурой, Димус завалился на Толикову кровать. Наступило временное затишье, спокойствие, тихая радость, дружеская болтовня.

И тут пришёл Шопышин.

Потом выяснилось, что Стасик отпер верхние ворота Шуре и забыл задвинуть щеколду, но это потом, а пока кухня замерла и уставилась на А. Шопышина как на неопознанный объект. Шура собиралась что-то объяснить, папа нахмурился, взял её за руку, а Лёньку пригвоздил к стулу грозным взглядом. Назревала мелодрама или даже трагедия, но в дверь снова постучали. Зёмы пришли искать Нину, которая должна была дать инструкцию, как правильно мочить картошку в марганцовке и где её сушить. Лёнька успел нырнуть под стол, Шура отправила зём искать Нину в огороде, и зёмы, позвякивая колокольцами, послушно ушли. Лёнька вылез из-под стола и стряхнул пыль. Шопышин посмотрел на его действия с оправданным недоумением, но промолчал, и, расстегнув верхнюю пуговицу белой рубашки, согласился испить чаю. Накал спал. Пока Шура грела чай, поговорили о погоде, о ценах и немного об электричестве. Шопышин увиливал, не отвечал прямо, зато сказал, что не будет запрещать доче ходить кататься на лошадках — тут Шура немного покраснела — но! Шопышин произнёс это «но» так тяжело, что оно отдалось в Лёнькиной голове, Лёнька сразу подвинулся поближе к окну и сел контражур — вспомнил о летаврии, стоящей в огороде.

— Да? — невзначай вставил Лёнька и посмотрел в чай.

— Но! Ты отдашь мне опытный образец. И записи об испытаниях, планы, чертежи.

— Журнал проекта что ли?

— Да.

— А он у Ромы лежал, и сгорел. Про пожар слышали? Вот. Там и чертежи были. Надо восстанавливать, а забыли уже половину.

— Обещай мне, что журнал не уничтожишь.

— Хорошо. Э, какой журнал?

— Значит, не сгорел. Врёшь про пожар.

— Конечно, вру. На самом деле я его разорвал на тысячу кусочков и развеял по округе.

— Так. Неси пока реактивные ботинки, а с пожаром будем разбираться.

— Это какие реактивные? А. Никаких реактивов. Они и так летают. Отдам. Вам сейчас принести?

Шопышин кивнул и застегнул верхнюю пуговицу. Перемирие заканчивалось.

— Сейчас. Шура, посмотри тут, пожалуйста, занавеску, порвалось что-то, — Лёнька метал взоры то на Шуру, то на летаврию, и Шура поняла, встала у окна и начала поправлять и одёргивать мирно висящий тюль.

Лёнька обернулся за полминуты. Шопышин осмотрел ботинки, попросил показать кнопку запуска.

— А мы без кнопки сделали. От веса сами включаются. Вот смотрите.

Лёнька сунул ноги в ботинки и взлетел, не подтянув шнурки.

— Топливо?

— Смачивайте шнурки бензином.

— А, всё-таки бензин. Управление?

— Перемещайте вес тела. Только осторожно, сначала в безопасном месте. Подойдёт помещение, обитое пенопластом или иным мягким материалом. Рома рассказывал мне про Голову с Телом… — стук из соседней комнаты прервал Лёньку. Димус понял, что брата пора остановить.

— Мы пойдём. Да, папа? Я к лошадкам завтра приеду.

— Я бы не стал предпринимать по отношению к вам непродуманные действия несмотря на утаённую информацию, — скучно сказал Шопышин, запихивая ботинки в пакет, но! — Лёнька снова вздрогнул, — Но Москва — это Москва. Надеюсь, вы и тот, второй, сами понимаете, что придётся отвечать. Я сделаю что смогу, однако, комиссия не местная, а оттуда! — Шопышин поднял палец вверх, как любил делать отец Христофор, упоминая высшее начальство. — Мой совет: соглашайтесь на переезд. Есть пара квартир на третьем этаже. Подумайте. До свидания.

— До свидания. Шура, до завтра.

«Они с Христофором одна банда, это точно. А Шура? Шура. Эх, Шура».

Летаврию отправили в полёт в сумерках, когда движение на фоне неба ещё заметно, но что летит — непонятно. Димус был спокоен и даже весел. Вова Срубай просмотрел все последние известия, там ничего не изменилось: говорили о людях в масках и белой таврии. Лёньку знал только Шопышин, но он, видимо, промолчал, а Диму не знал никто, с Шопышиным они сроду не сталкивались. Поэтому Димус ещё днём, сразу после ухода Шуры с папой, сгонял в милицию и написал заявление. Мол, машина пропала с неохраняемой площадки в центре Тутова. Я, Дмитрий Силантьевич Ломоносов, был пьян и потери не заметил в последующие несколько дней, а теперь спешу сообщить…

Заявление приняли без волокиты и ажиотажа. Один из усталых милиционеров был, видимо, в курсе событий, поэтому шепнул Диме: «Правильно, мужик. Пусть родные подтвердят, что в отрубе был, и сходи водки купи, чуть что — сразу принимай». Димус благодарно подмигнул и вернулся в хату-хаос, где ждала его Тамара Тимуровна с корзиной и Зоя верхом на чудо-домике. У них тоже был трудный день. Какие-то люди из тех, что бродили вокруг хаты-хаоса, прослышали про Тамарину страсть к грибам. Вызвали её за ворота, долго расспрашивали про всякие поганки и просили найти какой-то их редкий вид, и ещё мухоморов. Первую просьбу Тамара с негодованием отвергла, а мухоморы обещала поискать. Зоя была возмущена такой популярностью подруги и отчитала её:

— Посмотри, с кем разговариваешь! Грязные, волосатые — тьфу!

Тамара объяснила про грибы, и Зоя стала ругать волосатых простым деревенским языком прямо через забор:

— Ишь, навозники! Лучше бы водку пили. А мухоморов — пожалуйста, привезём, и хоть облопайтесь!

Она верила в Тамарин грибной талант и знала, что волосатые получат только самые безопасные мухоморы. Димус успокоил маму, пообещав, что утром разгонит волосатых и защитит Тамару от их диких просьб, зажёг прикрученный к багажнику керосиновый фонарь, и процессия неторопливо скользнула из Маховки над заброшенным шоссе в сторону леса.

В сумерки вышел на улицу и Лёнька. Над крышей верхнего дома нависал прямоугольный предмет. На самой крыше темнел силуэт человека с длинной палкой. Он тыкал в прямоугольник и кричал голосом Василия Ивановича:

— Здесь не летать!

— Я застряла! — жалобно отвечали сверху, — ужин готовила, и вот…

— Прямо так и полетела?

— Не прямо! Сколько я мучилась, сколько Лёньку просила — никак не летела. А приехал сын из города, стол ему покрасивее накрыла — и поднялась. Сын голодный сидит, а я тут!

— Клава, ты что ли?

— Вася? Я! Помоги, а то уж запарилась, да и страшно, упаду. Непривычная я! — голос вздрогнул и продолжал тянуть «ааа» с изысканными переливами.

— Да перестань! Не упадёшь теперь. Держись, качнёт.

Василий Иванович подпрыгнул, его силуэт слился с прямоугольным. Стол ещё повисел, стронулся с места и полетел в темноту.

— Это же Клавдия Иннокентьевна, которая с розами, — сказала возникшая из сумерек Нина. А ты бы сходил на мост. Скажи этим, что шампанского не надо, а колбасу пусть несут. Завтра и зёмам твоим суп сготовлю, хватит их голодом морить. Может, уже и поумнели.

По дороге на мост Лёнька заскочил в сарайку. Зрела новая идея, которая требовала воплощения прямо сегодня. Лёнька достал с полки дневник проекта, вытащил из-под стола мешок с воздушными шариками, которые Толик не спешил отдать сыну, развязал тесёмку, закопался в шарики рукой, посмотрел. Шариков оказалось много. Были и сдутые, смятые, спасённые из аэростата, но были и новенькие, чуть пушистые от талька. Лёнька рассовал по карманам все краски, которые нашёл в мастерской, завязал мешок, закинул его на плечи и вышел вон, обратно в сторону верхнего дома, где стоял новенький сорокалитровый баллон с гелием — подарок Михалыча Толику.

Толика Лёнька позвал, когда всё подготовил. Постучал ему тихонько в окно, зажёг спичку, чтобы Толик разглядел вечернего посетителя, поманил пальцем. Толик охотно вышел. После постройки летаврии он легко соглашался участвовать в неожиданностях, устраиваемых Лёнькой, лишь зём невзлюбил, и при виде них становился грозен как в старые времена. Даже разговоры друзей отличались от прежних. Раньше на Лёнькину болтовню Толик возражал логикой и призывом соблюдать план. Теперь они часто перебрасывались словами, которые со стороны казались глупыми, и от присутствия зрителей получали дополнительное удовольствие.

— Ну чо за красота! — сказал Лёнька, указывая на баллон с гелием.

— Разве красиво? — засомневался Толик.

— Ну, я в кавычках сказал.

— Ты кавычек не говорил!

— Всё равно залезай. Полетим земляков веселить. У тебя ветровка с капюшоном. Надень его, а я кепку захватил.

— Зачем?

— Чтобы не было лишних вопросов. Давай, клади его на траву. Держи вентиль и насадку, и вот скотч. Да всё нормально, баллон перегнать надо, я уже и разрисовал, просто тут темно и не видно.

— Вот так пришёл, почеркал — и полетит?

— Ага. Красота идеи, понимаешь. Давай.

Они поднялись над крышами. Сверху костёр на мосту был хорошо заметен, баллон спланировал чётко у беседки.

— Вы слышите меня, бандерлоги? — весело спросил Лёнька из темноты, не выходя к костру. Веселился он один: зёмы упали на колени и потянули к баллону руки. Толик пихнул Лёньку локтём:

— Вот видишь. Доигрался.

— Да ладно. Они офигели просто. Сейчас придут в себя. Так! Слушайте! Смотрите! Вот, — Лёнька прикрыл лицо козырьком и с помощью Толика поднял баллон, пристроил насадку, натянул шарик, — Зажигай!

Толик, придерживая капюшон, открутил вентиль, шарик наполнился газом и потянулся вверх. Лёнька заклеил шарик скотчем по технологии, отработанной при постройке аэростата, открыл дневник и оторвал наобум полоску. Посмотрел на просвет, прилепил скотчем к шарику.

— Готово. Запускай.

Шарик рванул вверх.

Лёнька демонически захохотал и продолжил:

— Так вы сделаете с каждым шаром. Кто пожалеет страницы и урвёт их в карман — тому наше полное фи. Кто хорошо поработает — тот молодец. Завтра можете расползаться по окрестностям и собирать бумажки. Когда всё соберёте, то полетите как мы. И как те умники, которые построили летеги с помощью Срубая, — добавил он Толику.

— Мог бы дневник просто выкинуть, пижон.

— Просто — скучно. Пусть в пазлы поиграют. А я зато теперь смогу Шопышину врать чистую правду.

Долго горел на мосту костёр, и, к огорчению рано проснувшейся Нины, не было в то утро приношений быдлам. Лёнька уже давно спал, когда улетел последний шарик с привязанным куском безголосой обложки дневника. Лишь один из зём, которого все называли Кирей, не рвался к баллону, не отпихивал локтями остальных, а тихо сидел в стороне. По нечаянности в свете костра он прочитал оторванную кем-то мудрость. На обрывке было написано «молёт». Киря понял, что нашёл истину и начал вдохновенно молиться, повернувшись лицом к паноптикуму. В кооперативном техникуме по русскому у Кири была тройка с умопомрачительным минусом.