Индонезия — острова и люди

УЛЫБАЮЩАЯСЯ НАЦИЯ

Индонезийцев, в первую очередь яванцев, нередко называют «улыбающейся нацией». С лица яванца почти не сходит улыбка, чуть-чуть застенчивая и немного загадочная. Порою нелегко определить, чему улыбается ваш собеседник. Голландцы называли индонезийцев «самой застенчивой нацией в мире». Недоброжелатели, правда, утверждают, что яванская вежливость и улыбка отчасти сродни лицемерию. Вообще же каждой этнической группе в Индонезии присущи свои характерные черты. Яванцы и сунды подчеркнуто вежливы. Батаки (Северная Суматра) — прямолинейны. Мадурцы — гордые, даже немного заносчивые и т. п. Самая крупная нация в Индонезии — яванцы: их 70 миллионов. На втором месте стоят сунды, проживающие на Западной Яве, — около 24 миллионов. Третье место за мадурцами (Восточная Ява и остров Мадура) — более 10 миллионов. Столько же проживает в стране и так называемых прибрежных малайцев, в основном на Восточной Суматре, Западном Калимантане. На Южном Сулавеси проживает 6 миллионов макассаров и бугов. Жителей Минангкабау на Западной Суматре — 5 миллионов. Балийцев — 3 миллиона. Батаков — жителей Северной Суматры — более 3 миллионов. Китайцев в Индонезии насчитывается около 5 миллионов, но они не коренные жители.

Что же касается ряда небольших этнических групп, то они рассеяны по всей территории архипелага, преимущественно в его восточной части. Некоторые находятся на уровне каменного века, ведут натуральное хозяйство, по существу, отрезаны от внешнего мира. Их так и зовут: «суку терасинг» (отчужденные племена).

Об этом можно судить хотя бы по тому факту, что в конце 1983 года из джунглей Центральной Суматры вышли два офицера индонезийской армии, попавшие туда в 1948 году. Почти 35 лет они жили среди перво-бытных племен Суматры, скрываясь от голландских колониальных войск, полагая, что война за независимость Индонезии еще продолжается.

Характерная черта Индонезии — быстрый рост населения. Несмотря на определенные успехи в «планировании семьи», ежегодный прирост населения составляет 2,3 процента, или около 3,5 миллиона. Средние же темпы прироста населения в мире — 1,7 процента в год. Помню, во время посещения СССР в 1959 году Сукарно шутил, что в недалеком будущем Индонезия обгонит нашу страну по количеству населения. Тогда в Индонезии было чуть больше 90 миллионов жителей, а в СССР — 209 миллионов. И вот теперь (в 1986 г.) индонезийцев стало 165 миллионов, а нас — 280 миллионов. По темпам роста населения Индонезия явно опережает нас.

Индонезийцы в своей массе очень симпатичны и жизнерадостны, артистичны и одарены от природы. У большинства мужчин и женщин приятные мягкие черты лица, великолепные черные волосы, ослепительные зубы, стройные фигуры. У них красивый цвет кожи как будто от загара, — цвет спелого плода саво. У части населения, в первую очередь на Яве и Бяли, кожа светлее. Женщины из аристократических семей, которые специально отбеливают кожу, прячутся от солнца, ходят под зонтиками. Каждая женщина с белым цветом кожи считается красивой. Наиболее светлокожие — жители Монадо (Северный Сулавеси). Совсем же белых — европейцев индонезийцы называют альбиносами. В индонезийских книгах и учебниках по истории приход первых европейцев (португальцев) в Индонезию в конце XV века так и называется: «приход альбиносов».

Нередко в колониальные времена знатные индонезийцы из престижных соображений женились на европейских женщинах, ибо это считалось тогда «большой привилегией». В этой связи вспоминается нашумевшая история женитьбы вождя племени папуасов Обахорока, обитавшего в горах Джаявиджая (Западный Ириан), на американке. В 1973 году все индонезийские газеты и журналы обошла фотография немолодой американки. На ней была лишь набедренная повязка из камыша — румбаи, которые носят коренные жители Ириана. Это была американский этнограф Вин Сарджент. Во время полевых исследований в джунглях Ириана она вышла замуж за вождя папуасского племени, чтобы «лупка познать нравы и обычаи ирианцев». Исследовательский азарт американки зашел так далеко, что она подтолкнула Обахорока начать кровопролитную войну с соседним племенем. Газеты писали, что подобной войны папуасы не знали уже многие десятилетия. Каприз Вин Сарджент стоил жизни сотням ирианцев. Потешившись, американка исчезла, захватив с собой результаты «полевых исследований», а также выкуп Обахорока: каменные топоры, высушенные черепа, чучела райских птиц, луки с отравленными стрелами и прочие экзотические вещи. По телевидению передавали интервью с Обахороком. Было искренне жаль закаленного в боях воина, который плакал как ребенок, будучи не в силах снести обиду. Американка же ничуть не жалела о содеянном, тем более что за ее «джунглевые» исследования ей была присвоена медаль научного общества США.

Индонезийки очень молодо выглядят и сохраняют стройность фигуры до старости. Отчасти они обязаны этим малому употреблению животных жиров. Хлеб в Индонезии почти не едят, а от риса, говорят, не поправляются. Не перестаешь удивляться тому, что многие индонезийки, родив дюжину детей, остаются стройными, как девочки. Чтобы иметь стройную фигуру, упругое тело и эластичную кожу большинство индонезийских женщин всю свою жизнь пьют настои из целебных трав — джаму. Стройности фигур способствует обычай носить груз на голове, как и во многих других странах Азии и Африки. Этот обычай отучил их не только сутулиться, но и вертеть головой, что предотвращает появление морщин на шее. Чтобы посмотреть в сторону, вверх или вниз, индонезийке достаточно скосить глаза. Опять же польза: гимнастика для глаз. Индонезийки необычайно красивы и привлекательны. Яркие национальные одежды облегают их изящные фигуры. Как писал в книге «У подножия Махамеру. Странствия по Яве» известный немецкий ученый Карл Гельбиг: «От индонезийских женщин с их прелестными фигурами, пластичными движениями, иссиня-черными волосами, расчесанными на строгий пробор и собранными сзади в пучок, темными ресницами и смуглой кожей веет на нас чужим, непостижимым миром тропиков, меланхоличным и в то же время возбуждающим». Добавлю, что индонезийки обладают природным вкусом, постоянно следят за своей внешностью и за модой. Они очень различны: нежные яванки-само воплощение женственности, спокойствия и обаяния; балийки — высокие, грациозные, с царственной походкой; светлокожие, немного напоминающие китаянок женщины Манадо на севере Сулавеси; энергичные, волевые, но очень женственные девушки и женщины Минангкабау на Западной Суматре; очень современные девушки Бандунга и т. д.

По натуре индонезийцы вежливы и приветливы. Только и слышишь: «силакан», «мааф» (пожалуйста; извините). Ссоры среди индонезийцев до того редки, что лишь однажды мне довелось видеть и слышать, как женщина бранила велорикшу за то, что он опрокинул коляску, в которой она ехала с вещами. Даже дети в Индонезии почти не ссорятся, хотя они очень живые, непосредственные и постоянно шумят. Порою трудно понять, плачут они или смеются. Плачущих детей не принято утешать, их и не наказывают. Индонезийцы до того вежливы, что даже не кричат на животных: лошадей, буйволов, собак, не говоря уже о том, чтобы хлестать их. Они только понукают запряженных животных цоканьем. О вежливости можно было бы рассказывать долго. Чего стоят, например, такие надписи на дорогах: «Извините, что мы ремонтируем вашу улицу».

У индонезийцев я не замечал резкой грани между радостью и горем. В характере индонезийцев существует некая нивелировка. Они не предаются безудержному веселью, но и не убиваются горем.

Индонезийцев можно назвать неунывающей нацией. Популярный джакартский журнал «Темпо» в 1978 году поместил репортаж о жизни молодых индонезийцев, нелегально эмигрировавших в Австралию. Журнал сообщил, что, согласно проведенному среди австралийцев опросу, они охотнее всего берут в услужение молодых индонезийцев, прежде всего потому, что они «постоянно улыбаются». В том же репортаже отмечалось, что, в отличие от большинства других эмигрантов — греков, турок, итальянцев, которые приезжают в Австралию, чтобы заработать деньги для оставшейся на родине семьи, индонезийцы все деньги тратят тут же, в основном на развлечения (пьют они мало, зато большие поклонники женщин), на покупку в складчину автомашин, на одежду, часы, модные очки и т. п.

Индонезийцы очень любят золото и украшения. Как бы ни была бедна семья, каждой новорожденной вставляют в уши миниатюрные золотые сережки, а мужчины все поголовно носят перстни, в зависимости от достатка — с бриллиантом или серебряный, а то и оловянный с камнем, похожим на булыжник. А зажиточные мадурцы, кажется, все щеголяют золотыми зубами. Страсть к золоту обусловлена непреходящей ценностью этого металла в условиях хронической инфляции. Другими главными ценностями являются земля и дом. По причине инфляции и… бедности индонезийцы прослыли мотами. Именно — бедности. Так, крупнейший индонезийский социолог профессор Кунчаранинграт считает, что расточительность большинства индонезийцев объясняется тем, что «они слишком бедны, чтобы думать о завтрашнем дне. Все их помыслы и интересы сосредоточены на дне сегодняшнем». Что же касается завтрашнего дня, то на этот счет у индонезийцев, можно сказать, есть своя философия: «будет день, будет и рис». Но в 1981 году, когда средний доход на душу населения достиг 520 долларов, Индонезия вышла из рядов беднейших стран мира.

На следующий день после получки многие индонезийские служащие просят взаймы. Большинство индонезийцев уверены, что, беря взаймы, они увеличивают свои доходы. Они просто не представляют, как можно жить, не занимая денег. Доходы, конечно, маленькие, а семьи большие. Много средств уходит на жилье, на транспорт. Казалось бы, тем более экономным следует быть. Но вот, например, как поступил библиотекарь в Доме советской культуры в Джакарте Улил, получив деньги за отпуск: он истратил недельную зарплату на сверхмодные очки от солнца, хотя можно было купить вполне сносные очки раз в десять дешевле. А уборщица Карсина, получив компенсацию за отпуск, нанимала такси и ехала всей семьей в фешенебельный парк «Прекрасная Индонезия в миниатюре». Такси, входные билеты, аттракционы и мороженое за один день съедали всю ее компенсацию. Зато индонезийцев нельзя упрекнуть в жадности. Они очень гостеприимны: в каждом доме непременно есть комната для приема гостей. Нередко это комнатушка с земляным полом площадью 3–4 кв. метра, вся меблировка которой состоит из стола и нескольких пластиковых или ротанговых стульев. Но все опрятно, стены побелены. По части опрятности индонезийцы не знают себе равных. Пожалуй, наиболее употребительное слово после «пожалуйста» и «извините»— «манди» (мыться). В среднем индонезиец ополаскивается три-четыре раза в день. Далеко не состоятельные люди ходят в белых рубашках. Белый цвет — главный, доминирующий цвет в толпе. Индонезийцы не только купаются сами, но часто моют и все другое — животных, велосипеды, автомобили, цементированные дворики.

Продолжая мысль о гостеприимстве индонезийцев, хочется упомянуть о популярности в Индонезии слова «трактир», означающего «угощать», «платить за угощение». Достаточно человеку найти побочный заработок или получить небольшую премию, как он непременно приглашает ближайших сослуживцев, соседей, не говоря уже о родственниках, поесть за его счет у прохожего торговца яствами или в местной закусочной. Иными словами, он «трактир».

Детей у индонезийцев много, и они их очень любят. Матери кормят их грудью лет до двух, а то и до трех. Известная индонезийская пословица гласит: «Много детей — много будет доходов». Имеется в виду, что, став взрослыми, дети будут помогать родителям.

Свадьба у индонезийцев — главное семейное торжество. Но торжественные свадьбы не гарантируют индонезийцев, в первую очередь яванцев, от частых легких разводов. Чтобы развестись, достаточно нескольких часов. Индонезийцы не имеют и понятия об алиментах. Дети разведенных зачастую остаются у бабушек и дедушек, а вдовы очень быстро снова выходят замуж.

Хотя большинство населения Индонезии мусульмане, а ислам разрешает иметь две, три и даже четыре жены при условии, что каждой жене будет предоставлено отдельное жилье и определенное содержание, многоженство в Индонезии не очень частое явление. Оно стало еще реже после принятия в 1974 году закона о браке, по которому мужчина может взять вторую жену лишь с согласия первой. Правда, в силу экономических и других причин первая жена зачастую соглашается против своей воли. Но из этого вовсе не следует, что индонезийские женщины забитые и всецело подчинены мужской воле. В отличие от женщин большинства мусульманских стран индонезийки официально пользуются равными правами с мужчинами. Нередко главой семьи является женщина.

Прекрасная черта характера большинства индонезийцев — трезвость, хотя урбанизация и влияние Запада привели к значительному росту употребления алкоголя. Но все же крепким спиртным напиткам предпочитают кофе, чай, в крайнем случае — пиво. Даже пиво для индонезийцев слишком крепкое. Приходилось слышать о случаях, когда, выпив бутылку пива, средняя крепость которого 4 градуса, индонезиец «в состоянии опьянения совершал преступление». Некоторые народности— немусульмане гораздо чаще употребляют спиртное. Особенно известны в этом отношении батаки Северного Тапанули. Это очень живой, веселый народ— они любят гулять, петь, а также играть в шахматы. Батаки, пожалуй, единственная народность Индонезии, у которой с давних пор популярен алкогольный напиток туак из аренговой пальмы — энау. В коре пальмы делают надрез, и из этого места сочится жидкость наподобие нашего березового сока. Добавляются дрожжи и кора дерева риру. После брожения получается напиток, нечто вроде браги. Пьют туак только мужчины и только в кабачках. Мужчины засиживаются в кабачках до утра, напевая знаменитую застольную песню «Лисой» композитора Нахума Ситуморанга. Для батаков сидеть в кабачке в кругу друзей за кружкой туака все равно что для яванцев наслаждаться по утрам воркованием сидящих в клетках на высоких шестах горлиц или для балийцев — петушиные бои. Кроме батаков, пристрастие к крепким напиткам наблюдается лишь у балийцев. На Бали популярна брага Брем Бали, которую варят из клейкого риса.

В Индонезии широко распространены азартные игры. Обычная картина: прямо на улице, укрывшись под тентом от палящего солнца, группа молодых парней с утра до вечера играет в карты на деньги. Широко распространены ставки в петушиных боях, соревнованиях кузнечиков, запуске бумажных змеев, гонке быков на Мадуре и т. п. Женщины в Индонезии в карты играют редко. Карты им заменяет «арисан» — нечто вроде того, что у нас называется «черной кассой», но с гораздо большим размахом. Нередко общества арисан превращаются в предприятия, предоставляя ссуды посторонним лицам под солидные проценты, открывают на кооперативных началах рестораны, магазины, мастерские. Печать неоднократно сообщала о злоупотреблениях средствами, собранными членами арисан. С 1 апреля 1981 года азартные игры в Индонезии запрещены, а игорные дома официально закрыты.

Индонезийцы не прочь иной раз шикануть, пустить пыль в глаза, особенно перед иностранцем. К небольшой группе наших геологов, которую я сопровождал в качестве переводчика в джунглях Суматры в 1960 году, было приставлено 150 носильщиков, которые несли живых кур, пиво, виски. И хотя мы находились там всего несколько дней, от водопада Сигурагура до деревеньки Пинту Похан специально для нас были проложены две нитки водопровода из бамбуковых труб длиною в несколько километров: одна цветовая гамма исключительна богата. Этот обычай созерцания природы произвел такое сильное впечатление на чешского писателя Норберта Фрида, что в своей книге «С куклами к экватору» он записал: «Ведь и у меня есть живот, есть и пальцы. Но когда я вот так безмятежно сидел, шевеля большими пальцами? Вот вернусь домой — непременно займусь этим».

У яванцев, балийцев, так же как у малайцев, полинезийцев, таиландцев и ряда других народов, голова является предметом табу. Они верят, что голова это вместилище души и, следовательно, священная часть тела, до которой постороннему нельзя дотрагиваться. Прежде всего это касается мужчин. Никто, включая родную мать, невесту и жену, не имеет права дотронуться до головы мужчины. Помню, как во время футбольного матча в Джакарте между сборной Индонезии и аргентинской командой «Росарио сентрал» в 1977 году один из нападающих команды гостей случайно дотронулся до головы индонезийского защитника. Все члены команды хозяев поля были вне себя от ярости. Началась драка, из которой, кстати, более щуплые индонезийцы вышли победителями. Им помогло знание приемов национальной борьбы, наподобие каратэ. По той же причине, что голова священна, индонезийцы избегают жить в многоэтажных домах. Они считают, что в многоэтажном доме живущие выше ходят по головам жильцов нижних этажей. Получившие в последнее время распространение многоквартирные дома — одноэтажные.

Хорошая черта индонезийцев — отсутствие в языке крепких словечек. Самые ругательные слова: клоп, обезьяна и свинья. Бранятся индонезийцы вообще редко. Даже во время дорожных происшествий водители столкнувшихся машин мирно разъезжаются, не говоря бранного слова. Как правило, они спокойно договариваются, какая сторона должна возместить причиненный ущерб. Манера поведения индонезийцев на дорогах достойна более подробного описания. Водителю, желающему пересечь или вклиниться в поток автомобилей, достаточно высунуть руку, как машины уступят место просителю. На первый взгляд движение транспорта на улицах больших городов совершенно беспорядочно, но аварий сравнительно немного благодаря взаимной уступчивости, вежливости, предупредительности и природной ловкости индонезийцев.

Несколько слов об именах. Фамилий, как таковых, в Индонезии не существует, за исключением названий кланов (марга) у батаков и у ряда других народностей. Имен же великое множество. Наряду с мусульманскими именами, количество которых исчисляется сотнями, и христианскими именами, есть много сугубо местных, в первую очередь яванских.

Мусульманское имя обычно состоит из одного или двух слов, как, например, Салим или Амир Махмуд. В результате в одном классе может быть несколько учеников с одинаковыми именами. Тогда преподаватель называет их по номерам: Салим первый, Салим второй и т. д. В женских именах нередко ставится приставка «Шри», означающая, что ее владелица аристократического происхождения, — вроде Шри Хартини. В мужских яванских именах часто встречается приставка «Су», означающая «больше» или «лучше», ее обычно употребляют люди знатного происхождения — например, Сукарно, Суброто.

При рождении ребенку могут дать несколько имеющих определенное значение имен, в зависимости от пожеланий родителей, дедушки, бабушки, старших братьев и сестер. Имена могут иметь значение «умный», «храбрый», «добрый» и т. п. Но в повседневной жизни каждого человека зовут одним, больше того — сокращенным именем. Салима зовут Лим, Насутиона — Нас, Бамбанга — Бам, Карсину— Кар и т. д. По достижении совершеннолетия многие меняют имена. При вступлении в брак женщина к своему имени добавляет имя (не фамилию) мужа, а перед ее именем при официальном обращении ставится слово «ибу» (мать). Так, выйдя замуж за Бамбанга Сумантри, женщина становится ибу Бамбанг. Шутят, что в таком случае трудно понять, кто эта женщина — жена или мать Бамбанга. А в Минангкабау при вступлении в брак все без исключения мужчины добавляют к своему имени почетный титул.

При громадном разнообразии имен простой человек в Индонезии, за исключением Минангкабау, никогда не возьмет себе аристократическое имя, так же как аристократ не возьмет имя простолюдина. По именам судят о происхождении того или иного человека. Имена можно изобретать. Одного моего знакомого шофера звали Камиран, потому что он родился в четверг (камис). А вот внучку бывшего посла в Москве Манай Софьяна назвали Аксара (буква), потому что накануне ее рождения ее мать писала дипломную работу. Знал я одну девушку, которую звали Кретавати (нечто вроде «электричка»). Оказалось, ее родители познакомились в электричке и назвали дочь в честь этого замечательного события. Индонезийцы свободно выбирают иностранные имена. Мне, например, довелось познакомиться с людьми, которых звали Элизабет Тейлор, Мерилин Монро, Черчилль и даже Гитлер.

Президент Сукарно, пожалуй, был первым яванцем, давшим своим детям своеобразную фамилию: к именам детей он стал добавлять свое имя плюс слово «путра» (сын) или «путри» (дочь). Так старший сын Гунтур стал Гунтур Сукарнопутра, а дочь Сукмавати — Сукмавати Сукарнопутри. В последнее время дети известных родителей стали все чаще добавлять к своему имени имя отца без «путра» или «путри», как, например, Ами Прийоно, известный кинорежиссер, сын бывшего министра культуры Прийоно.

Около 80 процентов населения Индонезии проживает в сельской местности. Из тех же 20 процентов, что живут в городах, большинство придерживаются традиционного деревенского образа жизни, даже в семимиллионной Джакарте. Большинство городов Явы, за исключением Джакарты, Бандунга или крупнейшего промышленного центра Сурабаи, похожи друг на друга. В каждом городе есть центральная площадь — алун-алун и главная улица, тянущаяся через весь город, чаще всего названная в честь яванского князя Дипонегоро, руководителя восстания против голландских колонизаторов (1825–1830). Перед каждым домом, а дома в большинстве одноэтажные, небольшой садик. Ежедневно происходит ритуал подметания двориков, сжигания листвы и отбросов в кирпичных мусорных ямах на обочинах улиц. Почти вся жизнь проходит во дворах под открытым небом. Если заглянуть через бамбуковый забор внутрь дворика, наверняка увидишь женщин, занятых приготовлением пищи (чаще всего на керосинках), шитьем или детьми. Ребята постарше играют, а их младшие сестры или братья целый день сидят на бедрах матерей или старших сестер. Детских колясок в Индонезии почти нет.

Несмотря на благоприятные для цветов климатические условия, во дворах домов растут в основном цветущие круглый год деревья и кустарники. Цветы же, как правило, разводят в горах. Это — гладиолусы, розы, игольчатые астры, хризантемы, лилии, гвоздики, орхидеи. А вот тюльпаны в Индонезии почему-то не растут, я их видал (и то раз в году) только в посольстве Голландии на приеме по случаю дня рождения королевы. Их доставляли из Голландии и раздавали по одномудва цветочка каждому гостю. Цветы в Индонезии дешевы, за исключением орхидей, которые раз в десять дороже роз. Цветочные базары очень красочные. В основном цветы продаются корзинами. Дарить цветы букетами не принято. Не доводилось встречать, чтобы, придя на свидание, молодой человек дарил девушке букет цветов. Как ни странно, в стране вечного лета, где цветы растут круглый год, живые цветы все больше вытесняются искусственными — пластиковыми или бумажными.

Главные ценности для индонезийцев — здоровье и деньги. Наряду со здоровьем обычно желают больших доходов. Может быть, это объясняется небольшими заработками. Даже государственные служащие — люди наиболее обеспеченные (их около 3 миллионов) — получают в месяц не более 100 тысяч рупий, т. е. 100 долларов, а многие из них, включая учителей, и того меньше. Чтобы сводить концы с концами, государственные служащие, как и многие другие категории рабочих и служащих, занимаются совместительством. Я знал чиновников, одновременно работавших в пяти, шести и более местах. Преподаватели вузов, чиновники и даже младшие офицеры занимаются маклерством — выступают посредниками при продаже земли, недвижимого имущества, открывают небольшие харчевни, лавчонки. Создается впечатление, что мечта каждого индонезийца — открыть дело. Жажда открыть торговое предприятие так велика, а быть президент-директором торговой фирмы столь престижно, что многие, даже не имея никакого дела, печатают визитные карточки с выдуманным названием фирмы, дабы произвести впечатление. На визитной карточке одного торговца старинными лампами на улице Сурабая в Джакарте стояло: «А. Манурунг — президент киоска». Он был одновременно президентом и единственным продавцом в своем киоске.

Выступая в Джакарте в 1963 году на митинге по случаю приезда Валентины Терешковой, Андриана Николаева и Валерия Быковского, президент Сукарно выразил надежду, что когда-нибудь и индонезийцы последуют примеру советских космонавтов. «А пока, — сказал Сукарно, — наши юноши мечтают совсем о другом. Недавно я имел разговор с десятью студентами Бандунгского технологического института. На мой вопрос кем бы они хотели стать после окончания института, девять из десяти заявили, что мечтают получить должность директора рынка, и лишь один сказал, что хотел бы построить тоннель, соединяющий Яву с Суматрой.

Индонезийцы питают пристрастие к громким титулам и ученым степеням. До самого последнего времени (1984 года) каждый выпускник университета или института получал ученое звание и непременно писал его перед своей фамилией или после, а иногда — впереди и в конце фамилии одновременно, нередко — по-индонезийски и по-английски. Даже окончившие три курса вуза получали звание «молодой ученый».

Очень сложная система обращений в Индонезии о себе индонезийцы, кроме слов «сая» и «аку», что означает «я», часто говорят в третьем лице, называя себя по имени либо «какак» (старший брат), «адик» (младший брат или сестра), «аях» (отец), «ибу» (мать) и т. д. Обращение «Вы» (анда) появилось лет 25 назад. Я знал несколько человек, претендующих на его авторство. Оно применимо ко всем, независимо от возраста, пола и положения. В некоторых случаях, особенно по отношению к иностранцам, употребляется английское «уои», а также «туан» (господин), «нйонья» (госпожа), «нона» (барышня). К младшим обращаются «адик», к старшим (мужчинам) — «какак» или «абанг», к женщинам — «мбакью». В последнее время в значении «Вы» стали все чаще употреблять слово «каму», считавшееся прежде грубым, вроде «ты». Что же касается — «ты» (энгкоу, сокращенно: коу), то оно редко употребляется вообще, разве что в обращении к равному, в основном среди детей. На Яве жена зовет мужа «мае, почти равнозначно господину, а муж жену — «адик» (сестренка). Слово «мае» употребляется и старшими в отношении младших, даже детей, стоявших выше в социальном отношении. Так, сыновей Сукарно звал» «мае», нечто вроде «барчук». Особая роль принадлежит слову «судара», дословно означающему «брат». Обычно этим словом называют людей одного круга, одних убеждений, единых верований, равного положения. «Судара» — нечто среднее между нашими «товарищ» и «гражданин», хотя у индонезийцев есть более точное слово для определения «товарищ» — «каван». Оно было популярно среди членов компартии.

Другим популярным в период национального пробуждения в первой трети XX века словом было «бунг», означающее «брат». Руководителей национально-освободительной борьбы, таких, как Сукарно, Хатта, Амир Шарифуддин, Адам Малик, называли непременно с приставкой «бунг»: бунг Карно, бунг Хатта, бунг Амир, бунг Адам. Японские империалисты, за редким исключением (по отношению к Сукарно и Хатта), запретили обращение «бунг». Доброе, ласковое «бунг» стихийно возродилось после изгнания японцев и провозглашения независимости Индонезии в 1945 году. После поражения левых сил и установления «нового порядка» слово «бунг» фактически исчезло. Стало модным обращение «бапак» или «пак», что означает «отец». Так, Адама Малика, которого даже собственные дети называли «бунг», официально стали именовать Пак Адам. Если «бапак» или «пак», равно как и «бунг», ставится впереди яванского имени, приставка «су» отбрасывается. Так, президента Сухарто зовут «Пак Харто».

Характерная черта индонезийцев — пристрастие к церемониям и атрибутам государственной власти. Доводилось слышать мнение, что современная жизнь индо-.незийцев определяется «тремя пристрастиями: ачара, упачара и бичара», что означает «мероприятия, церемония и выступление». Выступать они большие мастера. А церемоний не счесть.

В поведении индонезийцев много общего: одинаково отдыхают, сидя на корточках, одинаково держат вилку и ложку, приподняв локти рук (ножи за столом, как правило, не употребляются), одинаково сплевывают, говорят витиевато, медленно подходя к предмету разговора, одинаково начинают и кончают письма, даже почерк у большинства одинаково красивый.

Все индонезийцы, где бы они ни находились, точно ориентируются по странам света, которые они называют «стороны ветра». Если вы спросите, как проехать в такое-то место, вам посоветуют примерно так: «Поезжайте прямо на север до перекрестка дорог. Затем поверните на восток, затем снова на север, а потом на юг». Однажды я наблюдал такую картину: двое индонезийцев заколачивали большой ящик. Один сидел внутри ящика и командовал другому, находившемуся снаружи: «Забей еще один гвоздь с северной стороны, а теперь чуть-чуть к востоку». Соседей по улице называют: северный сосед, восточный и т. д.

Несколько слов о транспорте. Человека, впервые приехавшего в Индонезию, поражает обилие и разнообразие видов наземного транспорта. Чего тут только нет: велосипеды, мотоциклы, мотороллеры, всевозможные мотоколяски — модификации мотороллеров, приспособленные под мини-такси, небольшие маршрутные такси на базе автомобилей величиной с наш «Запорожец», такси любых марок и любых цветов (каждая таксомоторная компания окрашивает такси в свой цвет и позволяет владельцам частных автомобилей использовать свои машины как такси под маркой той или иной компании). А какие автобусы! Тут и чуть ли не довоенные, проржавевшие донельзя, без каких-либо намеков на бамперы, тут и ультрасовременные. Не менее разнообразны автомобили, начиная с «антикварных», кончая шикарными «мерседесами». В конце 70-х годов в Индонезии занимались сборкой почти девяноста марок автомобилей, включая западногерманские, американские, итальянские, французские, шведские, австралийские и, конечно, японские. Ввоз автомобилей в собранном виде воспрещен. Собирают, правда, не всякие модели. Так называемые шикарные автомобили запрещены: мерседесы — не выше марки «Мерседес-230». Но быть обладателем более дорогой модели мерседеса настолько престижно, что некоторые богачи всеми правдами и неправдами, включая контрабанду, стараются заполучить их. Чтобы не быть задержанным полицией, у машин меняют внешний вид, а марки 280 или 450 заменяют на 230 и ниже. С начала 70-х годов на автомобильном рынке произошел резкий крен в пользу японских автомобилей, в первую очередь за счет американских, австралийских и частично европейских. Особым спросом пользовались «тоёты», «хонды», «мицубиси», «мазды», «ниссаны». Это объясняется торговой политикой японских фирм, которые вначале продают свои автомобили чуть дешевле своих конкурентов, затем постепенно поднимают цены, а также экономичностью машин японского производства, умением учитывать специфические вкусы индонезийцев, включая их пристрастие к новинкам и всяким безделушкам, хорошо поставленным сервисом, яркой рекламой, роскошными демонстрационными залами и — не в последнюю очередь — надежностью и неприхотливостью японских автомобилей. Индонезийцы не любят возиться с машинами, не имеют привычки ухаживать за ними. Зачастую не меняют масла и не смазывают автомобиль, пока не сломается. Такой характерный факт: в подавляющем большинстве машин вы не найдете насоса, и почти никто из индонезийцев не знает, какое должно быть давление в шинах.

Весьма колоритны автобусы. Они мчатся по улицам с такой скоростью, с таким грохотом и шумом, что диву даешься, как они не передавят все и вся. Висящие на подножках спереди и сзади кондукторы истошно кричат, зазывая пассажиров, объявляют маршруты, которые то и дело меняются. Неожиданно громадный автобус резко тормозит. Оказывается, какой-то прохожий хочет сесть. Желающим сесть всегда рады, а вот сойти где надо, не всегда предоставляется возможность: сплошь и рядом автобусы проскакивают остановки. Почти всегда автобусы переполнены, в них курят. Пассажиры, особенно молодые парни, стараются проехать зайцем. В свою очередь кондукторы не всегда дают билеты, прикарманивая тем самым деньги. Время от времени организуются розыгрыши автобусных билетов, чтобы поощрить пассажиров платить за проезд и требовать у кондуктора билеты.

Поражает не только разнообразие средств транспорта, но и их количество. Так, к 1984 году количество транспортных средств в Джакарте, включая мотоциклы и мотороллеры, перевалило за миллион. Сюда не входят военные автомашины. Отношение к нарушителям правил уличного движения очень либеральное. Самое крупное наказание — денежный штраф по постановлению суда, но процедура сложная: за любое нарушение водительские права отбираются, и каждое такое нарушение разбирает суд. Обычно права возвращаются. Даже если виновник дорожного происшествия приговорен к тюремному заключению, права его сохраняются. Талоны предупреждений были введены лишь с марта 1981 года, и то лишь в Джакарте.

На мой взгляд, только природный дар и виртуозность вождения спасают индонезийцев от частых аварий. Я не переставал удивляться тому, как на обыкновенном мотоцикле без коляски умещаются трое, а то и четверо людей, что девушка или женщина с ребенком на руках восседает амазонкой на мотороллере позади кавалера или мужа, заложив кокетливо ногу на ногу. И все это на скорости 70–80 километров в час. Движение транспорта осложняется еще и тем, что масса уличных торговцев располагает свой нехитрый товар пряма на тротуаре, а то и на краю проезжей части дороги.

Среди прочих «благ», подаренных японцами индонезийцам, когда они захватили Индонезию в марте 1942 года, была трехколесная велоколяска «бечак», в которой велорикша (его тоже зовут бечак) сидит сзади пассажиров (двух-трех) или груза. До японской оккупации индонезийцы вообще не представляли себе, как один человек может ездить на другом. Наступила эра безраздельного господства велорикш на дорогах страны, в первую очередь в городах. Труд велорикш один из самых тяжелых. В любую погоду — под палящим солнцем и в ливень, днем и ночью бечак крутит педали своей: коляски. То и дело ему приходится сходить на землю, чтобы подтолкнуть коляску в гору, а пассажиры тем временем и не думают сойти, чтобы облегчить усилия велорикши. Страдания велорикш окупаются тем, что они могут прокормить себя и семью, а также тем, что они пользуются уважением за свой нелегкий труд, организованность и солидарность. К велорикше обращаются не иначе как «абанг бечак» (старший брат бечак). Велорикши не раз выступали инициаторами борьбы трудящихся Индонезии за свои права против местных китайских и иностранных эксплуататоров. В большинстве случаев орудие производства бечака — велоколяска берется внаем у богатого китайца, за что приходится отчислять значительную часть заработка. Чтобы привлечь пассажиров, бечаки ярко раскрашивают свои коляски, расписывают их картинками, украшают наклейками, дают громкие имена, вроде «Владычица Южных морей», «Морской дракон». Индонезийцы вообще любят давать пышные имена. У каждого самолета, у каждойвиллы есть свое имя. Хотя в большинстве районов еще немало мест, где — бечак как самый доступный транспорт пока незаменим, эра велорикш подходит к концу. Если в начале 60-х годов в Джакарте было более 300 тысяч бечаков, или один велорикша на десять жителей города, то в конце 1983 года, когда население столицы Индонезии достигло 7 миллионов, бечаков осталось 30 тысяч. Их оттеснили на окраины Джакарты, а на центральных улицах города позволяли появляться лишь поздно ночью. А с 1986 года велорикши в Джакарте запрещены вообще.

Оригинальны индонезийцы и в языке. Из шестисот языков и наречий, на которых говорят многочисленныенародности. Малайского архипелага, они выбрали и сделали языком общения и официальным государственным языком не язык какой-нибудь крупнейшей нации Индонезии, например яванской, — родной язык 40 процентов населения страны, а суматранский (риау) диалект малайского языка, который является родным лишь для двух процентов населения. Правда, так случилось не по прихоти индонезийцев, а в силу обстоятельств.

Индонезийский язык — один из самых молодых языков мира. Бытует мнение, что в основе современного индонезийского языка лежит малайский язык (бахаса Медаю). Можно сказать, что современный индонезийский язык — внук малайского, а родителем его является язык-посредник, существовавший и развивавшийся на протяжении многих веков как язык общения в прибрежных районах Индонезии, так называемый базарный малайский, или низкий малайский. Наряду с ним существовал высокий малайский. Он был родным языком малайцев, живущих на Риау.

Мне довелось побывать на архипелаге Риау в.1960 году, и я наслаждался высоким малайским, как музыкой. Согласно версии одного из создателей современного индонезийского языка, профессора Сутана Такдир Алишахбаны, с Риау высокий малайский попал в Минанг Кабау, а оттуда через посредство учителей «школы раджей» и написанных ими книг распространился в Бенгкулу на юге Суматры и во многие другие районы Индонезии, став языком-посредником наряду с местными диалектами. Надписи на камнях (прасасти) времен империи Шривиджая, которым более полутора тысяч лет, сделаны на этом языке. Он был языком-посредником между представителями различных народностей Малайского архипелага, а также пришельцев: арабских купцов, китайцев, а затем португальцев, англичан, голландцев. В этом языке сильны элементы яванского, сунданского, мадурского, арабского, китайского, а также ряда европейских языков.

Как ни парадоксально, в определенной мере развитию и распространению малайского языка способствовали голландские колониальные власти. К началу XX века Голландия захватила почти все районы Индонезии, и голландцам понадобился универсальный язык общения. Сделать таким языком голландский не представлялось возможным из-за малочисленности голландской прослойки населения на громадной территории архипелага.

К тому же голландцы опасались, что, усвоив их язык, индонезийцы тем самым приобщатся к идеям европейского социализма. Они всячески ограничивали круг детей даже индонезийской знати, которых принимали в так называемые «голландские школы для инландеров», т. е. «туземцев», как они называли индонезийцев. Эти начальные школы, которые, в частности, окончили будущий президент Индонезии Сукарно и двое будущих вице-президентов, Мохаммад Хатта и Адам Малик, и где преподавание велось на голландском, были открыты как для подготовки низших чинов колониальной администрации, так и по просьбе индонезийской просветительной организации «Буди Утомо», основанной в 1908 году.

Яванский язык не стал общенациональным из-за наличия в нем сложного сочетания сословно-иерархических стилей, а также из-за исторически сложившейся предубежденности ряда других индонезийских народов к яванцам.

Ввиду этого в качестве языка общения был выбран малайский. Голландцы попытались взять процесс формирования такого языка в свои руки. В частности, голландский инспектор по вопросам образования на Суматре, известный лингвист ван Опхейзен создал первый стандартный учебник и словарь малайского разговорного языка. По его же инициативе малайский язык был переведен с арабского на латинский алфавит в 1901 году. Но решающую роль в превращении малайского в язык общения в Индонезии сыграл рост национального самосознания и национально-освободительного движения. Как отмечал в августе 1933 года Сутан Такдир Алишахбана в только что созданном им совместно с двумя другими выдающимися писателями Индонезии, Амиром Хамзатом и Армейном Пане, журнале «Пуджангга бару» (Новый писатель), «конец XIX и начало XX века было время, когда народ Индонезии, подобно другим народам Востока, раскрыл глаза и началось его возрождение. В первых рядах возрождающейся нации была молодежь с ее признанным лидером — будущим президентом Сукарно». В одном из выступлений на многолюдном митинге в 1926 году Сукарно сказал: «С сегодняшнего дня, с этой минуты давайте говорить по-индонезийски». Выступая на I конгрессе индонезийской молодежи в 1926 году, будущий министр культуры Мохаммад Ямин заявил: «Знание малайского языка даст возможность любому человеку общаться с яванцами, сундами, малайцами, арабами… Я глубоко убежден, что «бахаса Мелаю» со временем станет языком общения, языком единства индонезийской нации и что культура индонезийцев будет создаваться и развиваться на этом языке». Слова Мохаммада Ямина оказались пророческими. Состоявшийся через два года в Батавии (так тогда называлась Джакарта) II конгресс индонезийской молодежи официально признал малайский языком общения индонезийцев, впервые назвав его индонезийским языком. Это было во времена, когда Индонезия еще называлась Голландской Индией.

Относительно происхождения слова «Индонезия» существует несколько версий. В своей автобиографии, рассказанной американской журналистке Синди Адамс, Сукарно утверждает, что честь изобретения термина «Индонезия» принадлежит немецкому археологу Джордану, получившему образование в Голландии, который специально занимался Малайским архипелагом. Основываясь на географической близости архипелага к Индии, Джордан назвал его «Индийским архипелагом». По-гречески архипелаг — незос. В результате соединения двух слов получилась «Индонезия». По другой версии, термин «Индонезия» впервые предложил английский этнограф Эрл в 1850 году. Еще по одной версии, поддержанной М. Хаттой, слова «индонезиец», а затем и «Индонезия» изобрел голландский профессор Волленховен в начале 20-х годов XX века. В принятой участниками II конгресса Клятве молодежи говорилось: «Мы, сыновья и дочери Индонезии, принадлежим к одной нации — индонезийской. Мы, сыновья и дочери Индонезии, признаем одну Родину — Индонезию. Мы, сыновья и дочери Индонезии, признаем лишь один язык как язык общения — индонезийский».

Большую роль в популяризации понятий «Индонезия» и «индонезийский язык» сыграл журнал «Пуджангга бару». Принятие индонезийского языка в качестве языка общения многочисленных народностей страны знаменовало победу индонезийцев и поражение голландских колонизаторов. Индонезийский язык стал мощным орудием в борьбе за единство и национальную независимость. А после провозглашения независимости Индонезии в 1945 году индонезийский язык был официально признан государственным.

Прошло чуть больше полстолетия после провозглашения индонезийского языком общения, и он стал единым языком всех народностей Индонезии, языком, на котором преподают в школах и университетах, издаются газеты и журналы, ведутся радиои телепередачи, пишутся законы и осуществляется судопроизводство. Более того, индонезийский оказывает большое влияние на развитие малайского языка в Малайзии, который там называется малайзийским, в Сингапуре и Брунее, где он называется малайским. После прекращения конфронтации Индонезии против Малайзии в 1967 году было принято решение об унификации орфографии обоих языков, которое стало осуществляться с августа 1972 года. Ряд звуков в индонезийском языке стали изображать на малайзийский манер, а ряд звуков и суффиксов в малайзийском языке теперь пишутся по-индонезийски. Существенные изменения произведены в терминологии. Индонезийский язык лексически гораздо богаче малайзийского, поэтому чаще всего за основу берутся устоявшиеся в Индонезии термины. Не всегда, правда, этот процесс протекает гладко.

В качестве иллюстрации отношения малайзийцев к индонезийскому языку приведу высказывание видного лингвиста, профессора университета «Малайя» в Куала — Лумпуре Исмаила Хуссейна из его книги «Литература и общество»: «Индонезийский язык, особенно газетный, во многом напоминает непроходимые, но в высшей степени привлекательные джунгли. Термины в нем возникают и уходят так быстро, что диву даешься. В языке сумасшедшее количество сокращений, инициатором создания которых был сам президент Сукарно. Из-за них малайзийцу, читающему индонезийские газеты, кажется, что он читает на иностранном языке. За тридцать последних лет в индонезийском языке было создано триста пятьдесят тысяч технических и научных терминов. Различие между бахаса Мелаю и бахаса Индонесиа заключается в том, что малайцы, будучи гомогенной нацией, очень консервативны в вопросах языка, тогда как индонезийцы, состоящие из сотен национальностей, каждая из которых имеет свой собственный язык, с необычайной легкостью обращаются со своим языком общения — индонезийским. Особенно это касается яванцев, которые начиняют индонезийский язык санскритскими словами, так как в их языке очень много слов из санскрита». Малайзийский профессор совершенно прав: по богатству лексики и терминологии, почерпнутых из многочисленных местных и иностранных языков, бахаса Индонесиа может поспорить с самыми развитыми языками мира, а по количеству синонимов трудно найти ему равных. Почти каждое слово в индонезийском языке имеет три-четыре, а то и более синонима, заимствованных из яванского и других языков Индонезии, из арабского, португальского, английского, голландского. О богатстве лексики бахаса Индонесиа говорит хотя бы то, что в нем есть собственные слова для таких сложных понятий, как кризис, технология, космос, политика, семинар, телезритель.

Пожалуй, главная трудность овладения индонезийским языком и состоит в умении различать оттенки в этих многочисленных синонимах. Вторая трудность состоит в том, что индонезийский язык, я бы сказал, — это больше язык чувств, нежели разума. В нем очень развита модальность, он необычайно гибок. С помощью приставок, инфиксов и суффиксов из любого индонезийского слова, невзирая на его этимологию, индонезийцы свободно образуют любую часть речи. Большую трудность в изучении современного индонезийского представляет огромная разница между литературным языком, т. е. языком прессы и радио, и разговорным. Создается впечатление, что это два самостоятельных языка. Примечательно, что на разговорном языке, во многом напоминающем жаргон, общаются не простые индонезийцы (они говорят на местных языках), а интеллигенция, преимущественно студенты. Работая над переводом романа современного индонезийского писателя Асхади Сирегара «Я добиваюсь твоей любви», в диалогах студентов джокьякартского Университета Гаджа Мада я встретил около двух тысяч слов и выражений, которых не было ни s одном словаре. Хорошо, что у меня была возможность консультироваться с самими героями романа — студентами университета.

Мягкость характера индонезийцев, отсутствие ярко выраженных эмоций отразились на интонациях индонезийского языка. В нем нет фиксированных интонаций, как и фиксированных ударений в словах. Не расчленены и многие звуки. Мало тренированному уху трудно отличить «б» от «п», «д» от «т», «с» от «ш». Гласные тоже очень легко спутать.

А в общем бахаса Индонесиа — один из красивейших, оригинальных и богатейших языков мира. Красоту ему придает наличие большого числа открытых гласных, мягкость шипящих звуков, напевность и неуловимая интонация. Своей оригинальностью и неповторимостью индонезийский язык отчасти обязан удвоениям и счетным словам. С помощью удвоения создаются как новые слова, так и формы слов: множественные слова (судара — брат, товарищ; судара-судара — братья, товарищи), многократность, усиление (лекас — быстро, лекас-лекас — очень быстро).

Счетные слова и сейчас употребительны, а прежде — и подавно. Если у кого-либо трое детей, он говорит: у меня три человека детей, а если у него три овцы, он говорит: у меня три хвоста овец. Очень употребительно счетное слово «буах» (плод). Говорят: три плода автомобилей и т. д.

Большинство индонезийцев двуязычны: кроме индонезийского употребляют в семье и в общении между людьми одной национальности свой родной язык. По заявлению министра по вопросам народонаселения и окружающей среды Эмиля Салима, в 1983 году лишь 12 процентов населения Индонезии пользовались индонезийским языком в повседневной жизни. Но в дальнейшем бахаса Индонесиа завоевал большую популярность благодаря интенсивному развитию телевидения: в стране около семи миллионов телевизоров и почти все передачи ведутся на индонезийском языке.

С лингвистической точки зрения в Индонезии существует феномен — это джакартский диалект. Судите сами: большинство жителей столицы Индонезии говорят не на индонезийском языке и даже не на сунданском (Джакарта расположена в Западной Яве, где проживают сунды), а на джакартском диалекте. Это смесь малайского, яванского, сунданского и балийского языков с большой дозой арабских, китайских, португальских, английских и других слов. Объясняется это тем, что с момента своего возникновения более четырех с половиной веков назад Джакарта развивалась как многонациональный город. В столице находятся крупные землячества десятков национальностей со всех районов Индонезии: яванцы и мадурцы, батаки и минангкабау, палембангцы и макассары и многие другие. Все они помимо своих собственных языков говорят на джакартском диалекте, который, в свою очередь, подразделяется на добрый десяток поддиалектов. Джакартский диалект оригинален и с фонологической точки зрения. Он перенял из других языков ряд морфологических и синтаксических особенностей, которые, ради столичной моды, стали в последнее время употребляться не только в различных районах Индонезии, но даже в Малайзии и Сингапуре.

Наконец, несколько слов о яванском языке. На этом структурно близком к индонезийскому языке с богатейшей лексикой и фразеологией говорят 40 процентов населения Индонезии, или 65 миллионов человек. Это один из древнейших языков мира. Он был высоко развит еще до принятия яванцами индуизма в начале нашей эры. С индуизмом на Яву пришел санскрит, ставший языком аристократии, литературы и права. Санскрит оказал огромное влияние на древнеяванский язык, в первую очередь в лексике. В последующие века, особенно во время расцвета яванских империй Сингосари и Маджапахит, яванский язык и яванская культура распространились на Бали, Мадуру и Западную Яву, где большинство населения сунды. В свою очередь, яванский язык впитал в себя элементы местных языков этих районов. Определенное влияние на формирование современного яванского языка оказал арабский, имевший широкое распространение в прибрежных районах Явы во времена расцвета Центрально-Яванского государства Матарам в XVI–XVII веках. Существует несколько диалектов яванского языка. Но не они определяют его специфику, а гопорические стили, т. е. формы вежливого обращения. Яванцам, в сущности, приходится овладевать несколькими стилями одного языка, каждый из которых употребляется в зависимости от социального, возрастного и родственного положения как того, кто обращается, так и того, к кому обращаются. В первую очередь это касается местоимений, числительных, форм обращения, названий частей тела и т. п. Частично это находит отражение и в грамматике. В современном яванском три формы: нгоко (простой стиль), мадья (средний стиль) и кромо (высокий стиль). В свою очередь, каждая из трех форм современного яванского йзыка подразделяется на три уровня.

Нгоко — наименее иерархичен. Он больше всего подходит закадычным друзьям и заклятым врагам. За ним утвердилось мнение как за грубым языком простолюдинов. Но богатство словаря нгоко позволяет использовать его на любом уровне и при любых обстоятельствах. На нгоко первого уровня разговаривают близкие друзья-ровесники, вышестоящие по отношению к подчиненным и старшие по возрасту по отношению к младшим. В нгоко среднего уровня частично используется лексика из вежливого языка кромо, когда человек, стоящий на более высокой ступени социальной лестницы, обращается к более низкому или в разговоре между супругами. Высший уровень нгоко в первую очередь характеризуется повелительным тоном и большим процентом выражений из кромо. Специфической особенностью мадья является наличие нескольких десятков терминов, используемых в разговоре между людьми знакомыми, но не друзьями. Это язык-посредник между различными социальными группами. Самый низкий уровень мадья — мадья-нгоко. Это язык, тяготеющий к простому люду: на нем, например, обращаются к пожилой прислуге в состоятельных семьях. В мадья среднего уровня много выражений из кромо. Высший же уровень мадья так и называется мадьякромо. На нем обычно говорит молодежь средних слоев при обращении к старшим или подчиненные с начальниками.

Кромо — диалект, насчитывающий более тысячи вежливых выражений, употребляемых во время церемоний и в торжественных случаях. Можно сказать, существует два языка кромо: кромо-инггил (высочайший) и кромоандап (смиренный). Первым пользуются в тех случаях, когда хотят описать в выспренних выражениях чей-либо поступок, характер, положение. Применение же кромо-инггил по отношению к самому себе было бы расценено как тягчайшее нарушение этикета. Это привилегия лишь раджей. Но этикет высшего общества повелевает, чтобы его члены входили в положение других, сопереживали. В этих целях используют кромо-андап.

Яванский язык до того изысканно вежлив, что на нем даже нельзя покритиковать человека. Критика по — явански больше похожа на похвалу. Яванцы никогда не говорят в глаза другому человеку, что они о нем думают— это считается проявлением бескультурья. Даже жесты при разговоре регламентированы. Старший ПО' возрасту и по положению в разговоре с младшим может показывать указательным пальцем, что абсолютно запрещено младшим. У них в роли указательного пальца выступает большой палец (видимо, потому, что он короче).

Многоступенчатость яванского языка, необходимость строго соблюдать его иерархические каноны не позволили ему стать общенациональным. Правда, в последние годы лексическое развитие индонезийского языка в первую очередь идет за счет заимствования терминов из яванского. В сентябре 1984 года в Индонезии был учрежден Открытый государственный университет, на первый курс которого было принято… 60 тысяч человек. Через четыре года ежегодный прием в университет планируется довести до 150 тысяч. И хотя форма обучения в нем заочная, число студентов говорит само за себя. Эта цифра станет еще более значительной и, я бы сказал, знаменательной, если учесть, что в период колониального господства большинство населения Индонезии было неграмотным: лишь 7 процентов индонезийцев умели читать и писать. К моменту изгнания колонизаторов общее число индонезийцев с университетским образованием не достигало и четырех тысяч человек. А когда Сукарно в 1921 году поступал в Высшее техническое училище в Бандунге, единственный в ту пору вуз в стране, то вместе с ним туда поступали всего десять юношей. В настоящее время в Индонезии около 500 университетов, институтов и академий с общим числом студентов около полумиллиона. Правда, академии дают незаконченное высшее образование.

Средние школы ежегодно оканчивают чуть больше полумиллиона человек. Для сравнения скажем, что в 1910 году средние школы ежегодно выпускали 100 человек. Но несмотря на очевидные успехи, в 1980 году, как свидетельствует перепись, 2,5 миллиона детей в возрасте от 7 до 12 лет не посещали школу. Школьное образование в Индонезии очень неровное. На общем, далеко не высоком по уровню знаний фоне государственных школ выделяются привилегированные частные школы. С 1984 года началась перестройка системы образования с целью дать учащимся профессиональные навыки. Расширяется сеть профессиональных училищ и техникумов. На нужды просвещения в 1985 году было выделено 1,5 триллиона рупий, или 1,5 миллиарда долларов. В процентном отношении к государственному бюджету это немало, но в абсолютных цифрах — мало, ведь жителей в Индонезии 165 миллионов. Ставится цель в ближайшие годы ввести обязательное начальное (шестилетнее) обучение. Урок в первых двух классах продолжается 30 минут. В неделю 26 уроков. Средняя школа также шестилетняя: три года — первая ступень и три года — вторая. Спрашивают учеников в школе довольно редко, в основном в письменной форме. К доске вызывают редко. Развито подсказывание и списывание, причем подсказывают хором. Система оценок десятибалльная. Переходной балл — семь, а иногда и шесть. Десять баллов почти не ставят. С 1979 года вместо четвертей, учебный год стал делиться на два семестра. В конце каждого семестра устраиваются письменные экзамены, которые называются повторением. Учебный год начинается в третий понедельник июля.

Высшее образование в Индонезии до сих пор хранит следы голландской колониальной системы: основной упор делается на индивидуальное самообразование по книгам, большинство из которых на английском, голландском и немецком языках, хотя преподавание ведется исключительно на индонезийском. В результате в университете или институте могут успевать лишь те учащиеся, которые владеют иностранными языками и получили хорошую подготовку в элитной средней школе, чаще всего частной, короче говоря, дети зажиточных родителей. Большинство выпускников вузов имеют довольно посредственные знания. Раньше до 1984 года многие вообще доходили лишь до четвертого курса, получали (за исключением технических факультетов) звание «молодой ученый», что соответствует бакалавру, и прекращали учебу. Такое же звание имели и выпускники многочисленных академий, в своем большинстве частных. Полное высшее образование получают лишь 15 процентов общего числа студентов вузов. Наиболее основательные знания дают медицинские факультеты университетов (медицинских вузов в Индонезии нет). Интересно, что диплом врача выпускникам дается лишь после прохождения двухгодичной практики. Конкурсы для поступающих в государственные вузы огромные — нередко до тридцати человек на место, и хорошие знания абитуриента далеко не всегда служат гарантией поступления. Вокруг конкурсных вступительных экзаменов вьется целый рой маклеров. За большие деньги (от 300 до 800 долларов) они продают фотокопии ответов на экзаменационные вопросы. Бывает, что вопросы и ответы правильные. Тогда считается, что экзаменационные материалы «просочились». Но чаще случается, что вопросы и ответы вымышленные. На идентичные факультеты шести-семи ведущих университетов и институтов страны, расположенных в Джакарте, Бандунге, Джокьякарте и Сурабае, вступительные экзамены проводятся одновременно и в одном месте — Джакарте. Интересное зрелище: на трибунах джакартского стадиона «Сенаян» сидят 40 тысяч абитуриентов и сдают письменные экзамены. Стипендиатов мало. Так, в джакартском государственном Университете Индонезия из более чем 20 тысяч студентов стипендию получают лишь 500. Половина из них получают стипендию не потому, что успевают, а потому, что занимаются на непопулярных отделениях, таких, как отделение индонезийского языка и литературы.

Примерно половина студентов занимается в государственных вузах, которых больше 50. Другая половина — в частных, число которых, включая академии, достигает примерно 400. Старейший из них — Национальный университет, основанный в 1949 году, ректором которого является выдающийся ученый, председатель Джакартской академии искусств, писатель-классик, профессор Сутан Такдир Алишахбана. Вместе с христианским Университетом Трисакти, католическим Атмаджая и еще одним джакартским университетом, Джойобойо, Национальный университет составляет большую четверку, приравненную по уровню знаний выпускников к государственным вузам. Выпускники же большинства других частных университетов, чтобы получить диплом, должны сдать выпускные экзамены в одном из государственных вузов. Формально частные учебные заведения считаются некоммерческими, общественными учреждениями. На самом же деле все больше частных вузов приобретают сугубо коммерческий характер. Плата за обучение в престижных частных вузах невероятно высока, в результате чего среди учащихся этих вузов велик процент детей богатых китайцев и индонезийской элиты. Правда, есть частные университеты, как, например, созданный в 1952 году Национальной партией Университет 17 августа (УНТАГ), где занимаются дети небогатых родителей. Хотя эти вузы и получают определенную дотацию от государства, но, как писал в январе 1984 года журнал «Наука и культура», издаваемый Национальным университетом, «большинство таких вузов влачит жалкое существование: занимаются в арендованных зданиях, снимая даже помещения начальных школ. Занятия там, как правило, проводятся по вечерам. Оборудование плохое». К числу новых некоммерческих частных университетов следует отнести созданный в начале 80-х годов Университет Бунг Карно.

Характерной чертой студенческой жизни в Индонезии с момента резкого возрастания числа вузов в начале 50-х годов, т. е. после завоевания Индонезией политической независимости, и до середины 60-х годов была так называемая политизация студенчества, иначе говоря, размежевание вузов по политическим мотивам. Почти каждая политическая партия имела свой университет или академию. Студенты больше готовили себя к карьере политических деятелей, чем занимались науками по избранной специальности. С 1967 года правящие круги взяли курс на общую деполитизацию жизни в стране, на уменьшение числа политических партий и их роли в общественной жизни. Все это самым непосредственным образом коснулось и студенчества. Несмотря на сопротивление студентов, правительству к концу 70-х годов удалось в основном добиться своей цели: «вернуть студентов в кампусы» (студенческие городки), т. е. отстранить их от политической жизни. Это было сделано путем проведения ряда мер, включая запрещение деятельности политических партий в кампусах, роспуск студенческих советов, выступавших прежде в качестве объединяющей силы всех учащихся данного учебного заведения. Особая роль в деполитизации студенчества принадлежала министру образования и культуры Дауду Юсуфу, доктору экономических наук Сорбоннского университета. Он задался целью повысить успеваемость и уровень исследовательской работы учащихся, уменьшить второгодничество. Высшим органом студенческого самоуправления стали студенческие совещательные комитеты, которые в отличие от студенческих советов не имеют решающего голоса в назначении ректоров и профессоров, в составлении учебных программ. Правда, студенты и их организации не смирились, что, в частности, было продемонстрировано конгрессами студенческих и молодежных организаций в 1983 году, когда все они отказались принять концепцию панчасила как основу их деятельности. Иными словами, свою деятельность они по-прежнему пытаются основывать на идеологических концепциях политических партий, к которым они исторически примыкают.

Сменивший Дауда Юсуфа в марте 1983 года известный историк генерал Нугрохо Нотосусанто, который кроме должности министра образования и культуры занимал пост ректора Университета Индонезия и директора Центра истории вооруженных сил, сделал упор на гуманитарные предметы, на привитие учащимся националистических чувств. Был даже введен специальный предмет «Мораль панчасилы».

Закончить главу «Улыбающаяся нация» мне хотелось бы штрихами к портрету самого типичного индонезийца, как называли первого президента Индонезии Сукарно. Ограничусь лишь некоторыми замечаниями о личности Сукарно, не претендуя на исчерпывающее изложение его биографии, поскольку это прекрасно сделано в книге М. С. Капицы и И. П. Малетина «Сукарно. Политическая биография» (1980 г.). Познакомился я с Сукарно в 1956 году, когда сопровождал его в качестве переводчика во время первого визита в нашу страну. Затем довелось встретиться с ним в том же качестве в 1959 и 1961 годах, бывать у него в гостях в Джакарте и Богоре в 1960–1963 годах. Знаком я и с детьми Сукарно, особенно со старшим сыном Гунтуром и дочерью Сукмавати, а также с его женами.

Ни одна книга не может угнаться за событиями. Так, в путевых заметках Михаила Домогацких «Ожерелье экватора», вышедших в 1980 году, читаем: «На пути между цепью гор на южном побережье и рекой Брантас лежит городок Блитар, полусонный, тихий, кажется, чем-то напуганный… На простеньком деревенском кладбище среди других ничем не выделяющихся жителей похоронен бывший президент Сукарно. Дорога к кладбищу узенькая, до предела разбитая и давно не ремонтировавшаяся, обсажена еще в давние времена тамариндами. Редкая машина проезжает по ней сейчас». На самом же деле уже в 1979 году Блитар не был больше «полусонным, тихим», а стал шумным, напоминающим муравейник городом, и причиной тому стала могила Сукарно «на простеньком деревенском кладбище». Этого кладбища уже давно нет. Прах всех захороненных ранее (около трехсот), за исключением Сукарно и его матери, был перенесен на другие кладбища, а вокруг могилы Сукарно возвышается величественный мавзолей из светло-серого мрамора. Мемориальный комплекс Сукарно был открыт в девятую годовщину со дня его смерти — 21 июня 1979 года, ровно через год после того, как власти разрешили официально отметить «сэвинду», т. е. восемь лет со дня смерти Сукарно, в доме вдовы покойного, Фатмавати, в Джакарте. Мне довелось присутствовать на этой встрече, на которую собрались тысячи людей, включая министра информации генерала Али Муртопо, советника президента по идеологии Руслана Абдулгани, видных политических деятелей, представителей молодежных организаций националистического толка. Побывал я и на торжественном открытии мемориала Сукарно в Блитаре. Открывали мемориал президент Сухарто с супругой и вице-президент Адам Малик. Семья покойного, за исключением старшей сестры Сукармини, при этом не присутствовала из-за несогласия с местом его захоронения. Возражали его родные и против того, что из молитвенных зданий в мемориальный комплекс вошла только мусульманская мечеть, тогда. как «Сукарно принадлежал всему народу, представителям всех вероисповеданий».

При жизни сам Сукарно неоднократно выражал пожелание, чтобы его похоронили либо в Богоре, где находилась его загородная резиденция, либо в районе Бандунга, в прохладном и уютном Приангане, среди долин и гор, где он впервые встретил крестьянина по имени Мархаэн. Похоронили же Сукарно по решению правительства рядом с могилой матери на окраине Блитара, где постоянно проживала его старшая сестра. Сукарно завещал, чтобы на его скромном могильном камне была простая надпись: «Здесь покоится Бунг Карно, выразитель чаяний индонезийского народа». Вместо этого на темном монолите золотыми буквами выгравировано: «Здесь похоронен Бунг Карно, Прокламатор Независимости и Первый Президент Республики Индонезия. Родился 6 июня 1901 года. Скончался 21 июня 1970 года». Правда, как завещал Сукарно, недалеко от его могилы посажено развесистое священное для индонезийцев дерево берингин.

Справа и слева от могилы Сукарно находятся могилы его матери Иды Аю Ньоман Рай и отца Р. Сукеми Сосродихарджо, прах которого был перенесен из Джакарты. Все три могилы заключены в застекленный павильон из тикового дерева в стиле яванской архитектуры «джогло» площадью 376 кв. метров. Высота павильона 17 метров. Общая же площадь мемориального комплекса — почти 5 тысяч кв. метров. Кроме павильона он включает в себя небольшую, но весьма оригинальную мечеть, зал ожидания и несколько других помещений. Достойна упоминания Величественная арка — точная копия арки Варингин Лаванг в бывшей столице средневековой империи Маджапахит, которой, по преданию, восторгался великий патих (премьер-министр) Гаджа Мала, поклонником которого был Сукарно. Высота арки 11 метров — число для яванцев священное. Архитектура мемориального комплекса представляет собой соединение яванского, балийского и мусульманского стилей, так как мать Сукарно была балийкой, а отец яванцем.

Как известно, Сукарно умер в одиночестве, по существу под домашним арестом. Ему постоянно угрожали судом по обвинению в причастности к попытке переворота 30 сентября 1965 года. Вопрос о причастности Сукарно так и остался невыясненным. Представляется не лишенным основания вывод, к которому приходит Р. Суварто в своей книге «Величие и падение Сукарно»: «С политической точки зрения Сукарно вполне мог подключиться к событиям, происшедшим по инициативе Движения 30 сентября, чтобы призвать к порядку некоторых генералов, не желающих следовать его ультрареволюционной политической линии, опирающейся на так называемую ось Джакарта — Пекин. Такое предположение вполне допустимо, учитывая сложившуюся в тот момент обстановку».

Почему же Сукарно не был предан суду и после того, как два его адъютанта — бригадный генерал Суганди и полковник военно-морского флота Виджанарко — дали показания о причастности Сукарно к событиям 30 сентября? Правда, в письменных показаниях, зачитанных на процессе по делу бывшего министра иностранных дел Субандрио, Сукарно заявил, что ничего не знал о подготовке Движения 30 сентября, а генерал Сухарто, вероятно, по тактическим соображениям отмечал, что Сукарно не мог быть непосредственным организатором этого движения. По мнению хорошо осведомленных людей, привлечение Сукарно к суду могло бы вызвать гражданскую войну, если учесть, что сторонники Сукарно, фанатично преданные ему, были достаточно сильны, на его стороне стояли флот, морская пехота и ряд частей других родов войск, и суд над Сукарно послужил бы для них поводом к выступлению. По этой причине правящие круги не решились пойти на крайние меры. Они предпочли уладить дело сугубо по-явански, методом компромисса. Усилив давление на серьезно больного Сукарно (он страдал болезнью почек и малярией), его отстранили от власти. Сукарно же надеялся сохранить хоть немного былой власти, используя свой авторитет, основанный на яванском патернализме и всеобщем обожании, остаться пожизненным президентом. Что же касается того, почему Сукарно не призвал своих сторонников к действиям, то тут чаще всего приходилось слышать такой довод: Сукарно всегда был противником кровопролития. Как он сам признавался, за всю жизнь он не убил даже комара. Кроме того, он до самого конца верил во всесильность созданной им еще в 1926 году схемы о единстве трех сил: националистов, религиозных кругов и коммунистов, верил, что это единство в конце концов спасет его. А его противники утверждали, что поражение компартии Индонезии было предопределено всесильностью государственной идеологии панчасила, которую якобы пытались разрушить коммунисты.

Как бы то ни было, Сукарно любили широкие народные массы. Он помог своему народу избавиться от забитости и покорности, от неверия в свои силы. С именем Сукарно связано возвращение индонезийцам их национальной гордости, превращение Индонезии из колонии в одну из динамично развивающихся стран Азии. Он стал выразителем дум и чаяний своего народа. Больше того, Сукарно — одна из наиболее ярких, хотя и противоречивых фигур современного Востока. Вместе с Неру, Нкрумой и Насером он символизирует целую эпоху в истории бывших колониальных народов, в истории завоевания ими национальной независимости. Открывая 18 апреля 1955 года историческую Бандунгскую конференцию стран Азии и Африки, инициатором которой он был, Сукарно говорил: «Нас объединяет общая ненависть к колониализму, в какой бы форме он ни проявлялся. Нас объединяет общая ненависть к расизму. Нас объединяет, наконец, общая решимость сохранить и упрочить мир во всем мире». В 1960 году Сукарно вместе с Неру, Насером и другими выдающимися деятелями молодых государств выступил инициатором создания движения неприсоединения.

Как вспоминает в своей автобиографической повести «Попробую выстоять» известный индонезийский писатель Юдистира, «каждый индонезийский юноша хотел быть похожим на Сукарно. Он был олицетворением смелости, ума, умения говорить с простыми людьми, вести их за собой. Иными словами, Сукарно для них был сразу и Арджуной, и Бимой, и Кресно. Образ Сукарно импонировал индонезийской молодежи да и людям старшего поколения в первую очередь потому, что качества бойца и бунтаря Сукарно проявил, еще будучи молодым человеком, когда власть колонизаторов казалась незыблемой. Сколько раз в разное время, при различных обстоятельствах, приходилось слышать и читать историю о том, как Сукарно, когда ему было всего 20 лет, отказался надеть традиционную юбку-саронг, бывшую в глазах колонизаторов отличительным признаком «туземности», и венчался в европейском платье. Тем самым он бросил вызов колониальным властям, показал, что не считает себя, а в своем лице и всех индонезийцев, ниже европейцев. А через три года, выступая на массовом митинге в Бандунге, Сукарно сделал публичное заявление: «Пора обращаться к господам империалистам не с просьбами, а с требованиями».

После подавления народного восстания на Яве и Суматре в 1927 году Сукарно создал Национальную партию Индонезии и выдвинул лозунг по тем временам неслыханной дерзости: «Независимость и немедленно». Тем самым он продемонстрировал свое убеждение, что эра колониализма подходит к концу. Сукарно призвал народ подниматься на борьбу с колонизаторами, за национальную независимость, создал из членов Национальной партии военизированную организацию и т. д. Введение настоящей военной формы вместо традиционного саронга и хождения босиком напугало колонизаторов да и многих индонезийских деятелей — сторонников реформ, Сукарно же решительно стоял на своем, доказывая, что боец-революционер в юбке, да еще разутый — скорее «смиренный раб голландских колонизаторов, чем боец».

С юных лет Сукарно проявил себя блестящим оратором, что в условиях почти поголовной неграмотности имело громадное значение. Его называли «тигром-трибуном». Приведем характеристику Сукарно, которую ему дал еще в 1933 году Мохаммад Хатта, которого никак нельзя заподозрить в особых симпатиях к Сукарно. Недаром Мохаммада Хатта называли «соратником-соперником Сукарно». Во всяком случае, это были люди совершенно различных темпераментов, сторонники различных методов в борьбе за независимость. В связи с очередным арестом Сукарно в 1933 году Хатта писал: «Сукарно завоевал невероятную популярность и пользуется большим влиянием в массах благодаря тому, что как оратор и агитатор он не имеет себе равных в Индонезии. Его манера говорить захватывает людей».

Действительно, об ораторском искусстве Сукарно ходили легенды. Он мог часами держать в громадном напряжении слушателей как у себя на родине, так и за рубежом, во время заграничных поездок. Вспоминаются два выступления Сукарно в нашей стране: на стадионе в Лужниках в 1959 году и на митинге советско-индонезийской дружбы в Большом Кремлевском дворце в 1961 году (я тогда переводил речи ораторов). Сукарно говорил так эмоционально, красиво и убедительно, что, казалось, присутствующие понимали его без перевода. Ораторская манера Сукарно, его бархатистый баритон, интонации, многозначительные паузы, «магический» блеск глаз, статная фигура, прекрасно сидевший на нем костюм, голос, то звучащий как набат, то переходящий на шепот, — все это завораживало слушателей. Каждое слово в речи Сукарно несло смысловую нагрузку. Речь его была подобна то журчащему ручью, то низвергающемуся водопаду, то пению птиц. Это не было позерством. Произнося речь, Сукарно находился во власти обуревавших его мыслей и страстей. Он был послом своей страны за рубежом, знакомил мир со своим талантливым народом, жизнь которого хорошо знал. По нему судили об индонезийцах вообще.

Сукарно был приятным собеседником, энциклопедически образованным человеком, несмотря на то что, в отличие от многих других политических деятелей Индонезии, он получил образование не за границей, а на родине. Познания Сукарно поражали обширностью и разнообразностью. Помню его интереснейшую беседу с Климентом Ефремовичем Ворошиловым о живописи во время первого приезда в нашу страну в 1956 году. К. Е. Ворошилов, большой любитель живописи и сам хорошо рисовавший, нашел в Сукарно знатока изобразительного искусства Востока и Запада. Кисти Сукарно принадлежат несколько интересных картин. Портрет няни Сукарно, простой деревенской девушки Сарины, написанный Сукарно, стал эталоном женственности и обаяния для всех женщин Индонезии. Помнится, в ленинградском Эрмитаже при осмотре картин Рубенса, Ван-Дейка и других фламандцев, а также главы голландской школы Рембрандта Сукарно делал такие любопытные замечания, что экскурсовод прекратила пояснения и стала записывать то, что он говорил.

Сукарно собрал крупнейшую в Индонезии коллекцию картин и скульптур индонезийских и иностранных мастеров, а также керамики, резьбы по дереву, камню и др. Он не только собирал произведения индонезийских художников, ремесленников по батику, но и направлял их деятельность, давал советы, призывал отражать, в своем творчестве патриотические и националистические чувства. Художественная коллекция Сукарно настолько обширна, что репродукции составили пять объемистых томов. Судьба коллекции до сих пор не определена. Говорят, трудно установить, что принадлежало Сукарно как гражданину и что — как президенту. Дело дошло до курьеза: до сих пор не определено, кому должна принадлежать картина самого Сукарно «Сарина», так как и на этот счет Сукарно не оставил никаких распоряжений. Большая роль в популяризации произведений искусства из коллекции Сукарно принадлежит «Обществу Бунга Карно», созданному в 1978 году. Во главе общества стоит старший сын Сукарно — Гунтур. В 1979 году была открыта интереснейшая выставка произведений из коллекции Сукарно в культурном центре «Таман Исмаил Мардзуки» под общим названием «Бунг Карно и искусство», организованная «Обществом Бунга Карно». В 1980 году часть художественных произведений, в основном скульптуры, из коллекции Сукарно была передана членам его семьи. Большинство же экспонатов хранится в Богорском дворце, загородной резиденции Сукарно.

Будучи по профессии инженером по гражданскому строительству, Сукарно показал себя большим знатоком истории, философии, свободно владел несколькими иностранными языками. Его перу принадлежит ряд теоретических работ, в том числе такие фундаментальные, как «Индонезия обвиняет», «Добиться независимости Индонезии». Сукарно был почетным доктором 26 индонезийских и иностранных университетов, включая МГУ. В своих речах и статьях он постоянно ссылался на примеры из истории, цитировал наизусть выдающихся деятелей и мыслителей всех времен и народов. В то же время он умел находить общий язык с простыми людьми, с «вонг чилик» (маленьким человеком). Именно из бесед с вонг чилик и родилась основополагающая концепция Сукарно — «мархаэнизм». В бытность студентом в начале 20-х годов во время прогулки на велосипеде в окрестностях Бандунга Сукарно встретил бедного крестьянина, который мотыжил крохотное рисовое поле. На вопрос Сукарно, кому принадлежит поле, крестьянин ответил: «мне».

— А мотыга и плуг тоже принадлежат тебе? — спросил Сукарно.

— Тоже мне, — ответил крестьянин.

Дальше Сукарно выяснил, что у крестьянина свой маленький домик, вроде лачуги, и что урожая едва хватает, чтобы прокормить семью. Узнал он и имя крестьянина: Мархаэн. У Сукарно возникла идея использовать имя нового знакомого в качестве нарицательного имени для большинства индонезийских крестьян и мелких собственников вообще, у которых есть какие-то орудия и средства производства и которые поэтому не являются пролетариями, так как не работают на других, но и не используют наемную рабочую силу. Как говорил Сукарно, ««мархаэн» это тот, у кого нет хозяина, равно как и нет помощников… Кто не подвергается эксплуатации сам и не эксплуатирует других». Свою доктрину, которая стала официальной идеологией созданной в 1927 году Национальной партии Индонезии, Сукарно назвал мархаэнизмом. По определению Сукарно, «мархаэнизм — это индонезийский социализм на практике». Мархаэнизм в целом — эклектическое учение, носившее идеалистический характер, основной упор в котором делался на националистическую общность, общегосударственное единство во имя независимости страны. Характерной чертой и вместе с тем слабостью мархаэнизма было отрицание классовой борьбы. Конечной целью борьбы объявлялось создание «нового, процветающего общества». В понимании социализма у Сукарно преобладали мелкобуржуазные народнические представления, хотя он был решительным противником крупного, в первую очередь монополистического, капитала и отвергал капиталистический путь развития для Индонезии.

При всей своей непоследовательности и идеалистичности мархаэнизм сыграл значительную роль в борьбе за национальную независимость Индонезии. Слабостью Сукарно была недооценка силы организации, включая политические партии, и упование на харизматический авторитет вождя. Иногда говорили, что Сукарно «мастер демагогии». Под этим имелась в виду его способность играть на чувствах масс. Но никто никогда не отрицал, что Сукарно владел редким даром увлечь массы злободневными лозунгами, вселить в них уверенность в свои силы. Сукарно был трибуном и романтиком, хотя зачастую забывал об экономических нуждах народа.

Сукарно был человеком твердых убеждений. В решающий момент после событий 30 сентября 1965 года, когда возник вопрос «быть или не быть» и от Сукарно требовали распустить компартию в обмен на сохранение власти, Сукарно не согласился на это, не пошел против своих убеждений. Он не раз страдал за свои убеждения и раньше. На его жизнь было совершено как минимум шесть покушений. Большинство из них было совершено мусульманами-фанатиками из организации «Дарул Ислам», боровшейся за превращение Индонезии в мусульманское государство. Во главе «Дарул Ислам» стоял друг юности Сукарно — Картосувирьо, которого поддерживали некоторые армейские круги во главе с заместителем начальника штаба армии полковником Зулкифли Лубисом, решительно выступавшие против концепции «направляемой демократии» Сукарно. Целью концепции было достижение национального единства и мира с помощью традиционных индонезийских методов достижения согласия (муфакат) путем обмена мнений (мушаварах) без голосования, считавшегося атрибутом западной демократии.

Одно из покушений на Сукарно было совершено 30 ноября 1957 года. По воспоминаниям очевидцев, включая самого Сукарно и его старшего сына Гунтура (в книге «Бунг Карно — отец, друг и учитель»), картина покушения была следующей. По случаю юбилея средней школы на улице Чикини Райя, в центре Джакарты, где учился Гунтур, был устроен благотворительный базар, куда пригласили родителей. Приехал и Сукарно. Когда около девяти часов вечера Сукарно в сопровождении школьников направлялся к своей машине, чтобы уехать, раздался мощный взрыв гранаты. За ним последовали второй и третий. Не успел Сукарно опомниться, как офицер Судиджо и старшина Одинг из подразделения личной охраны президента прижали его к земле позади автомобиля. Охранники закрыли Сукарно своими телами. Новый взрыв. Граната, брошенная с расстояния пяти метров, разнесла вдребезги мотор и разрушила добрую половину машины. Сукарно не пострадал, но один из телохранителей был тяжело ранен. Затем личный адъютант президента майор (теперь бригадный генерал в отставке) Сударто увлек Сукарно за собой через улицу в темноту ночи и в дождь, оставив позади около пятидесяти раненых ребятишек. Пятая граната, брошенная вдогонку, ранила Сударто в ногу. Через час Сукарно выступил по радио, сообщив народу, что «благодаря всемилостивейшему богу он остался жив и не получил никаких ранений». Сукарно называли «великим влюбленным». В предисловии к автобиографической книге «Бунг Карно — выразитель чаяний индонезийского народа» Сукарно писал о себе так: «Я великий влюбленный: страстно люблю свою родину, люблю свой народ, люблю женщин, люблю искусство, но больше всего люблю самого себя».

Он был большим эстетом: любил все красивое, любил украшать свои дворцы картинами и скульптурами, постоянно был окружен красивыми людьми. Изобретением Сукарно был так называемый парад красавиц — «пагараю» (дословно: красивый забор) — почетный караул, состоящий из самых красивых девушек, представляющих все провинции Индонезии, обычно студенток Университета Индонезия и кинозвезд. Все почетные иностранные гости Сукарно проходили через двойной ряд «пагар аю». Этот же обычай в немного измененной форме практиковал ревностный поклонник и соратник Сукарно — губернатор Джакарты генерал-лейтенант морской пехоты Али Садикин.

Благодаря Сукарно Джакарта украсилась рядом памятников и архитектурных сооружений. Именно с Сукарно началось плановое, комплексное оформление центральных площадей и магистралей столицы, центр города приобрел оригинальный современный вид с национальным колоритом. По инициативе Сукарно было воздвигнуто около десятка современных общественных зданий и примерно столько же памятников. Центром новой архитектурной планировки стала площадь Монас (площадь Национального монумента), которая считается одной из самых больших площадей в мире. Она возникла недалеко от президентского дворца, на месте бывшего стадиона Икада и прилегающих к нему улиц. Первоначально предполагалось создать комплекс сооружений под общим названием «Национальный монумент», куда бы вошли Национальный обелиск, мечеть, театр, картинная галерея и др. Пока удалось соорудить лишь обелиск и мечеть. В центре огромной площади Монас на высоту 137 метров взмыл облицованный мрамором Национальный обелиск, увенчанный языком пламени, на позолоту которого ушло более тридцати килограммов чистого золота.

В честь освобождения в 1963 году Западного Ириана от власти голландских колонизаторов, после чего Сукарно был провозглашен пожизненным президентом, на одной из центральных площадей Джакарты был установлен памятник работы известного индонезийского скульптора Эди Сунарсо по эскизу мэра Джакарты, художника Хенк Нгантунга, изображающий человека, поднявшего высоко над головой разорванные им цепи колониального рабства. Так же недалеко от президентского дворца на площади Ментеиг Прапатан на высоком постаменте, в основание которого были заложены камни из развалин португальской крепости, был воздвигнут памятник борцам за свободу Индонезии, получивший название «Пак тани» (крестьянин) и олицетворявший по замыслу Сукарно «Мархаэна», вставшего на защиту родины. Это подарок известного советского скульптора М. Манизера. По инициативе Сукарно в Джакарте была воздвигнута одна из крупнейших в мире мечетей, Истикляль, которая несет на себе черты синкретизма. Ее автор — христианин Силабан. И наконец, при содействии СССР в 1962 году был построен крупнейший в Азии спортивный комплекс «Сенаян» — родной брат наших Лужников.

Душою всех празднеств и фестивалей был Сукарно. Он везде мог создать непринужденную атмосферу веселья, сам хорошо танцевал. В противовес западным он популяризировал индонезийские народные танцы, ритмичные, массовые, на манер ча-ча-ча. Во время празднования 60-летия Сукарно в Москве в июне 1961 года в честь юбиляра был дан концерт мастеров искусств, известных оперных певцов и музыкантов. Концерт проходил в торжественной, серьезной обстановке. Вдруг Сукарно встал со своего места и пригласил всех присутствующих станцевать с ним вместе задорный танец на мотив «Чача марича». Надо было видеть, какое тут началось веселье. Серьезные оперные певицы лихо отплясывали с именинником. Скрипачи, привыкшие исполнять классические произведения, весело наигрывали индонезийские мелодии.

Сукарно любил давать красивые имена со значением, «приносящие счастье», детям знакомых и незнакомых людей, которые его просили об этом, любил выступать в роли свата, подбирал «подходящие» пары. В частности, он «нашел» жену вице-президенту Мохаммаду Хатта, с которой тот прожил счастливо до конца своих дней.

Свое пристрастие к женскому полу Сукарно также объяснял влечением к красоте. Во всех книгах, где упоминается имя Сукарно, обычно отмечается, что у него было несколько жен. Это действительно так. Во-первых, Сукарно был мусульманином, а у них распространена полигамия. Во-вторых, Сукарно глубоко усвоил индийский и яванский эпосы, герои которых имели множество жен. Так, Арджуна, с которым сравнивали Сукарно, имел жен чуть ли не в каждом селении. И третья причина — неудачная брачная жизнь Сукарно до сорокалетнего возраста. Первой женой Сукарно была Утари — дочь его учителя Чокроаминото, руководителя массовой политической организации «Сарекат Ислам», выдающегося деятеля национального движения, в доме которого Сукарно жил, учась в средней школе в Сурабае. Сукарно женился на Утари, чтобы облегчить жизнь своему учителю, когда умерла его жена — мать Утари. Ему тогда едва исполнилось 20 лет, а Утари— 15. Это был период политической учебы Сукарно, увлечения диспутами, работой. За короткое время он написал более пятисот статей на политические темы. Времени на молодую жену не оставалось. В том же году Сукарно переехал в Бандунг, где поступил в Технологический институт. Поселился он в доме Сануси и вскоре влюбился в жену хозяина дома Инггит Гарнасих, которой тогда было 33 года. Через два года Инггит развелась с Сануси и вышла замуж за Сукарно. Они жили душа в душу более двадцати лет. В связи со смертью Инггит в апреле 1984 года в возрасте 96 лет газета «Мердека» писала в передовой статье 17 апреля 1984 года: «Простая женщина Инггит Гарнасих пожертвовала всем, что имела, чтобы вдохновить Сукарно на борьбу за национальную независимость, против голландских захватчиков. Она продала все свои украшения и остальное принадлежавшее ей имущество, чтобы помочь борьбе за независимость. Она мужественно переносила все невзгоды во времена ссылки Сукарно, на острове Флорес и в Бенгкулу на Суматре. Она была сама кротость, но в этой маленькой женщине билось большое сердце». Сама же Инггит в автобиографической повести «Я сопровождала к вратам» писала: «Сукарно любил говорить, что в женщине он больше ценит не ум, а сердце, и мне было это приятно слышать».

Из-за болезни и протестов видных общественных деятелей Индонезии Сукарно в 1938 году был переведен с малярийного отдаленного острова Флорес в Бенгкулу. Там он начал работать в местной мусульманской школе, руководителем которой был Хасан Дин. Сукарно привязался к одной из своих учениц, дочери Хасана Дина — Фатмавати. Хотя Сукарно продолжал любить Инггит, брак их омрачался отсутствием детей, а Сукарно очень любил детей. Он усыновил и удочерил несколько детей знакомых — обычное явление в Индонезии. Инггит было уже за пятьдесят. Учитывая все это, Сукарно решил взять себе в жены Фатмавати. Но Инггит решительно воспротивилась этому и потребовала развода.

В 1943 году они развелись, Инггит уехала в Бандунг, а в июне того же года Сукарно заочно, через своего представителя (так разрешает ислам), женился на Фатмавати, которая еще оставалась на Суматре. Вскоре Фатмавати переехала в Джакарту и через год родила сына. Радости Сукарно не было границ: в 43 года он стал отцом. Первенца назвали Гунтуром, что означает гром. Затем Фатмавати родила Сукарно еще четверых детей: трех девочек и одного мальчика. Она прожила с Сукарно десять счастливых лет. Накануне провозглашения независимости Индонезии Фатмавати своими руками сшила ставший затем реликвией красно — белый национальный флаг, который 17 августа 1945 года был поднят в Джакарте, после того как Сукарно зачитал Прокламацию независимости Индонезии. Фатмавати жила вместе с Сукарно в президентском дворце и даже сидела в президиуме во время открытия исторической Бандунгской конференции, а также на праздновании 25-летия Бандунгской конференции в апреле 1980 года. Ей, как и Инггит, было присвоено звание «ветеран революции». Фатмавати считалась «первой дамой» Индонезии («матерью государства»), официальной женой Сукарно как президента, хотя после нее Сукарно был женат еще четыре раза. В дарственной надписи к книге воспоминаний «Маленькие заметки о жизни с Бунг Карно», которую Фатмавати подарила мне незадолго до смерти, весной 1980 года, она написала: «От первой дамы Индонезии». Супругу же нынешнего президента Индонезии Тин Сухарто она в книге называет «второй первой дамой Индонезии».

В 1953 году на одном из приемов Сукарно встретил Хартини, которой суждено было стать его четвертой женой. У Хартини от первого брака было пятеро детей и двое от Сукарно. Фатмавати не согласилась на новый брак Сукарно и, как выражались, «ушла из дворца». В ее защиту выступили различные женские организации Индонезии, боровшиеся против полигамии. В конце концов был достигнут компромисс: Хартини стала женой Сукарно не как президента, а как частного лица. Поселилась она в загородной резиденции Сукарно в Богоре и в Джакартском дворце не появлялась. Несмотря на это, Хартини принимала довольно активное участие в политической жизни страны. Ее всегда отличали прогрессивные взгляды. Она продолжала играть видную роль и после того, как Сукарно в 1959 году женился на японке Наоко Немото. После 1967 года почти все жены Сукарно развелись с ним. Хартини же сохранила верность Сукарно до конца. В отличии от Инггит и Фатмавати, Хартини согласилась на новый брак Сукарно.

Наоко Намото приняла ислам и даже совершила паломничество в Мекку. Сукарно дал ей новое громкое имя — Ратна Сари Дэви, что примерно означает: «красавица, цветок богини». Дэви была очень красива и почти втрое моложе Сукарно.

Судя по всему, Дэйви была самой любимой женой Сукарно. Это, в частности, подтверждается завещанием Сукарно, сделанный им в 1962 году. В завещании Сукарно говорилось: «Когда я умру, похороните меня под развесистым деревом. У меня есть жена, которую я люблю всей душой. Зовут ее Ратна Сари Дэви. Когда она умрет, похороните ее со мной в одной могиле. Я хочу, чтобы она всегда была со мной». У Дэви от Сукарно осталась дочь Картика (звезда), которая родилась в 1967 году.

Самой молодой женой Сукарно была Юрике Сангр, на которой Сукарно женился в 1964 году. От светлокожей красавицы Юрике, уроженке Манадо на Сулавеси, входившей в «парад красавиц» у Сукарно детей небыло. Небыло детей и у Харьяти, служащей государственного секретариата, которая вышла замуж за Сукарно в возрасте 23 лет. Харьяти развелась с Сукарно в 1968 году. После смерти Сукарно все его жены опубликовали воспоминания о жизни Сукарно. Все без исключения воздавали должное человеческим качествам Сукарно, восхищались магическим блеском его глаз и заявляли, что выходили замуж за Сукарно по любви, а отнюдь не потому, что он был президентом. Дети Сукарно живут между собою дружно. Признанным главой семьи считается его старший сын, Гунтур. Гунтур, как и Сукарно, учился в Бандунгском технологическом институте. В настоящее время он руководит несколькими строительными фирмами. Гунтур — заметная фигура в политической жизни страны, в первую очередь среди националистически настроенной молодежи. Многие считают, что Гунтур мог бы принимать активное участие в деятельности Демократической партии Индонезии — преемницы Национальной партии Индонезии. Но, как неоднократно приходилось слышать, Гунтур не хочет быть «тенью отца» в совершенно других условиях, и, кроме того, сама Демократическая партия не играет заметной роли в современной Индонезии. Вместо этого Гунтур с рядом последователей Сукарно занимается возрождением имени отца как борца за независимость Индонезии, одного из создателей движения неприсоединения, ценителя и собирателя произведений искусства. Он руководит общественной организацией «Бунг Карно». Как преуспевающий бизнесмен Гунтур оказывает финансовую поддержку младшему брату Гуруху, руководителю художественного ансамбля наподобие мюзик-холла — «Свара Махарддика» (Голос Свободы). Гурух сам пишет музыку, сам же осуществляет и постановку. Его ревю — грандиозные и красочные представления. Гурух стилизует и популяризирует классическую яванскую музыку. Обычно песни и танцы в представлениях ансамбля Гуруха объединены общей темой. Например, в июле 1980 года это был обобщенный образ индонезийского юноши, горячо любящего свою родину, но не знающего, как и куда приложить свои силы. В этом произведении Гурух выступает как художник-гражданин. Критика писала, что в составлении либретто представления принял участие Гунтур и что «юноша» воплотил в себе не только устремления братьев, но и отчасти образ Сукарно в юности.