Истории, которые смеются сами

Однажды лес погрузился в тьму.

Не просто ночную.

Глубокую.

Плотную.

Как будто ночь решила остаться навсегда.

— Это не нормально, — сказала Шурочка. — Ночь — не враг. Она — друг тех, кто боится быть услышанным.

— А если она ушла? — спросил Шустрик. — Может, мы её обидели?

— Ты? — усмехнулась Шурочка. — Ты кричал на неё, что она «слишком мрачная».

— Это было в шутку! — возмутился Шустрик. — Я же не знал, что она слушает!

Группа решила разобраться.

· Шурочка взяла блокнот и увеличительное стекло (на случай, если тень оставила следы).

· Тимоха — самокат и фонарик (чтобы не потеряться).

· Мишка — бочонок мёда (на случай, если станет страшно).

· Шустрик — рогатку (на случай, если кто-то скажет, что он не главный).

· Колюша — карту подземных тоннелей (он единственный знал путь).

Тоннель был узким.

Тёмным.

И полным шёпота.

— Это голоса? — спросил Шустрик.

— Это тени, — сказал Колюша. — Они не говорят. Они чувствуют.

В конце тоннеля — Чёрный Котёл.

Старый.

Покрытый пылью.

Без ручек.

— Это он? — прошептал Тимоха.

— Это он, — сказала Шурочка. — Проклятый котёл, который поглотил свет.

Шустрик хотел шутку:

— Эй, котёл! Почему ты чёрный? Потому что боишься, что тебя помоют?

— Шустрик, нет! — остановила Шурочка.

Тогда Марианна вышла вперёд.

Не громко.

А в темноте.

Каждое движение — как признание.

Каждый поворот — как «я здесь».

И в самый красивый момент — она упала в тень.

— Это называется «приземление в сердце ночи», — донеслось из темноты.

Котёл задрожал.

И вдруг — заговорил:

Я не был проклят.

Я был забыт.

Меня боялись, потому что я чёрный.

А когда боятся — перестают смотреть.

А когда не смотрят — становится темно.

Но не потому, что я злой.

А потому, что я одинок.

Шурочка подошла к котлу.

— Мы не хотели тебя бояться, — сказала она. — Мы просто… не знали, как с тобой говорить.

Котёл замер.

Потом — зашипел.

ЦА-ЦА-ЦА-ЦА!

БУМ! — лопнул шарик.

И изнутри вырвался свет.

Тёплый.

Яркий.

Как рассвет.

Замечено

Эпизод: Марианна против науки

— Это называется «вторжение в личное пространство», — сказала Марианна, глядя на Шустрика.

Он стоял у её шатра с рогаткой, наполненной… чем-то липким.

— Это называется «эксперимент», — ответил он.

— Я проверяю, как мёд реагирует на розовую ленту.

— Это называется «хулиганство», — сказала Шурочка.

— Это называется «документальный фильм», — раздался голос.

Все обернулись.

Перед ними стоял Бородач — лесной хроникёр с камерой на плече.

— Я снимаю: «Как наука уничтожает искусство».

— Это не уничтожает! — возмутился Шустрик. — Это… расширяет границы!

— А границы моей ленты уже расширены, — сказала Марианна, стряхивая мёд.

— Прости, — сказал Шустрик. — Я не знал, что это священный артефакт.

— Это просто лента, — сказала она. — Но она символ.

— Символ чего?

— Символ того, что падать можно с достоинством.

— А я думал — это мода, — пробормотал Шустрик.

Бородач опустил камеру.

— Вы правы, — сказал он. — Иногда нельзя снимать душу. Только то, как она проявляется.

Замечено